Текст книги "Под чистыми звездами. Советский рассказ 30-х годов"
Автор книги: Александр Куприн
Соавторы: Александр Грин,Максим Горький,Константин Паустовский,Илья Ильф,Вениамин Каверин,Аркадий Гайдар,Михаил Пришвин,Валентин Катаев,Андрей Платонов,Антон Макаренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)
– Василий Игнатьевич, я вам говорю, что сегодня не готова… – стояла на своем старуха. – Придут люди, а я не в состоянии связать мысли, не то что говорить…
Шамшин забегал по комнате… Выкурив две папиросы, он сказал старухе:
– Агния Николаевна, раздевайтесь.
Старуха удивленно посмотрела на него.
– Я вам говорю: немедленно раздевайтесь и ложитесь в постель.
– Зачем?
Она сняла пенсне.
– Вы больны. Вы умираете. Буду говорить я за вас. Ложитесь!
Старуха, подчиняясь приказу, молча пошла за ширму и стала раздеваться. Из-за ширмы он услыхал ее веселый, даже интригующий голос: «Я легла, Василий Игнатьевич».
Шамшин раздвинул ширмы. Старуха лежала под одеялом, помолодевшая, томная, румяная, с улыбающимися глазами, почти невеста, ожидающая жениха.
– Что это такое? – строго спросил Шамшин. – Так не годится! Повяжите голову чем-нибудь черным. Сотрите губную помаду… Постойте! Да у вас даже брови накрашены… Все стереть…
Все к черту!
Старуха была недовольна, но ей пришлось подчиниться Шамшину. Когда раздался звонок, Шамшин побежал отворять двери.
– Старуха-то плоха… – сообщил он антикварам. – Боюсь, как бы тут не окочурилась.
Антиквары, покашливая, осторожно, на цыпочках, вошли в комнату. Раскланялись со старухой. Она ответила им, мигнув ресницами. Когда они начали ее расспрашивать, она тупо ткнула в угол, где стоял пакет, зашитый в холщовый мешок. Юсуп вскрыл его. С недоумением антиквары разглядывали привезенные картины, пока не дошли до работы Шамшина.
Бержере покосился на старуху и шепнул:
– Эта?
Шамшин, взяв свою картину, повертел ее, как фокусник, и швырнул на стол. Бержере с недоумением взглянул на нее.
– Ну как?
– По-моему, фальшивка! – холодно сказал Шамшин.
Бержере вздохнул. Ему тяжело было разочаровываться.
– Как быть?.. Подождите. Я съезжу к Вострецову.
Он не поверил Шамшину. Он заметил в его глазах странный блеск.
Надев свой неизменный черный котелок, Бержере исчез.
9
Профессор Вострецов сидел на пуфике, неподалеку от старухи, и мечтательно оглядывал низкие комнаты сквозь запотевшие стекла очков. Снежинки таяли на его старинной шубе. Из-под бобрового воротника он вытащил седую растрепанную бороду и расправил ее на две аккуратных бакенбарды.
Бержере подал ему картину. Вострецов взял ее небрежно.
– Агафон Николаевич, честное слово, делаю уступку только вам… Вы знаете, обыкновенно, когда мне приносят пакет и говорят, что там завернут Рембрандт или Рафаэль, я кричу:
«Идите к черту!»
– Это правильно, – неохотно процедил Бержере.
– А как же иначе? Ведь тащат черт знает какую дребедень. И главное, все убеждены, что у них шедевр… Но я скептик! Я не доверяю неизвестным шедеврам… В особенности подписным!
Шамшин молчал.
– Это не подписная, – робко промолвил Бержере.
– Слава богу… А то, чем хуже вещь, тем лучше подпись.
Профессор хлопнул доскою по столу и рассмеялся.
– Ох, уж эти обманщики, фальсификаторы и шарлатаны!
Черт их побери, вот уже десятки лет проходят, шагнула техника, они же все фабрикуют по старинке. Это непременно либо старая филенка, либо старое полотно, на котором делают копию или арлекинаду, то есть из самых разнообразных картин того же мастера берут куски и собирают вместе, меняют композицию, фигуры… Своей сухой живописи придают золотистый тон желтым голландским лаком, или обыкновенным, или лаком цвета сепии… Подделывают грязь, пропитывают картину густым слоем лакричного сока, прогревают солнцем, ставят в духовую печь. Кракелюры намечаются иголкой. Хитрецы прикладывают к полотну металлическую пластинку и бьют по пластинке молотком. Лак звездится. Трансформация! Хромолитография! Кислоты! Всю эту машину времени я изучил до тонкости… Убожество! Думают о чем угодно… О линии, о форме, о пятне, о свете!
Только не о том, что картина должна дать… Помнят о внешности, об эпидерме модели и забывают дух… Дух, дух!
Вострецов сдунул пыль с доски.
– И главное, всех тянет на Рембрандта! Здесь, между прочим, кроется какая-то несомненная тайна. Пожалуй, его можно скопировать, но дать Рембрандта очень трудно. Нужно самому быть гением, Рембрандтом! Гением, гением! – выкрикнул профессор.
Шамшину становилось не по себе. Чтобы спрятать дрожь, он сунул руки в карманы. Он жалел, что пошел на это дело.
Ему хотелось как можно скорее убежать из комнаты и бросить все на произвол судьбы.
– И все-таки… – Профессор снова добродушно расхохотался. – Вы знаете, что сказал одному скептику знаменитый Анри Рошфор о Capitaine en justaucorps de buffle[2]2
Капитан в кожаной куртке (франц.)
[Закрыть], выставленном в Пти Пале… Он сказал: «Милый мой, ты сомневаешься в нем… Сомневайся! Ты прав! Я тоже сомневаюсь. Но если бы ты узнал, кто фальшив из выставленных здесь Рембрандтов, тебе не на что было бы смотреть!» Что делать? В мире циркулирует не менее трехсот фальшивых Рембрандтов. И если разоблачить некоторые из европейских и американских галерей, мы недосчитаемся многого. Кто этого будет добиваться? Те триста погибших, которые были равны ему? Большинство из них умерло в таком же забвении, как он. Триста погибших гениев! Вот тема для трагедии. Разрыв между талантом и временем создал этих несчастных. Мне жалко их… Я их люблю.
Профессор вдруг мельком взглянул на Шамшина. Щеки Шамшина моментально покраснели, он отошел в сторону и готов был провалиться. Вострецов ехидно улыбнулся, снял очки и поднес картину к самому носу. Затем, сделав из ладони что-то вроде трубки, он стал внимательно разглядывать. Антиквары следили за его движениями.
– Откуда она? – вдруг спросил Вострецов, подымая голову.
Антиквары пожали плечами и кивнули на старуху.
Вострецов подошел к ней, потянул носом воздух и моментально отскочил к окну. Здесь, отставив картину на расстояние, он долго смотрел на нее, посапывая, колупнул ногтем краски, поскреб в бороде и осторожно положил доску на стул.
– Вот художник… Бог знает, что это за человек… Пользовался ли он известностью в свою эпоху? Документы говорят, что нет… Его портреты не очень нравились заказчикам. Он был чужим в своей среде. При официальных церемониях его забывали, при наградах обходили… А если где-нибудь случайно ему и находилось место, так обязательно позади прочих.
– Я очень извиняюсь… – Юсуп нервничал. – Вы уважаемый профессор, почтенный профессор. Что мы имеем?
Вострецов опять взял картину, перевернул ее, улыбнулся, постучал.
– Единственное, что меня в ней смущает, так это доска,
– Единственное, что есть в ней настоящего, профессор, так это доска! – горячо сказал Шамшин.
Шамшину показалось, что профессор все видит и только издевается над ним. Тогда он решил открыто сгрубить ему. Профессор в ответ блеснул очками и ласково протянул руку Шамшину.
– Друг мой, древние говорили: «Мудрец сомневается только в истине»…
Потом, напялив на голову боярскую бобровую шапку с бархатным верхом, не прощаясь, профессор направился к выходу.
Вслед ему бросились Бержере и Юсуп. В темной передней Бержере схватил его за руки.
– Все-таки это Рембрандт?
– Если да, то мы не знаем на него цены! Не знаем рынка. Если нет… Нет, очевидно, да!.. Черт его знает, что это за мастер, – восторженно сказал Вострецов и загадочно заторопился.
Сунул антикварам свою ладошку, заправил бороду под воротник шубы и уплыл, громко топая ботами.
Пока антиквары провожали Вострецова, Шамшин приказал старухе:
– Берите с них немедленно пятьдесят тысяч.
Она закатила глаза.
Вернувшись, Бержере долго ковырял в зубах спичкой. Юсуп мечтательно смотрел в окно. Огни еще не зажигались.
– Ну… Са у est [3]3
Так (франц.)
[Закрыть], – шумно вздохнул Бержере и сказал Шамшину по-французски: – Я решил купить! Присоедините для виду еще каких-нибудь две картинки и спросите эту дохлую ведьму: сколько она возьмет за все?
– Дохлая ведьма возьмет за все пятьдесят тысяч, – бойко ответила старуха, тоже по-французски. Ее головка задорно зашевелилась на подушке. Бержере наклонился к старухе, почти вырвал из-под одеяла ее руку и поцеловал.
– Мадам… Я не мог знать… – зашептал он и отсчитал сорок тысяч. – C'est mon dernier mot[4]4
Это мое последнее слово (франц.)
[Закрыть], больше я дать не в состоянии, madame.
От старухи они сразу уехали в «Метрополь» обедать и оттуда на вокзал. Бержере взял купе. В дороге он почувствовал себя еще лучше. Юсуп улегся спать, как человек, выполнивший свой долг. Шамшин забрался на верхнюю полку. Бержере попрежнему болтал.
– А хороша старуха! Все молчала и выпалила, точно пушка. Поскоблите русскую дворянку, и вы увидите боярыню, – Да почему вы думаете, что она дворянка? – издевался над Бержере Шамшин. – А вдруг она вдова полицейского чиновника?
– Нет, мой дорогой. Не те манеры. Чиновницы любят унижаться, а эта как отрезала! Не забудьте, у меня есть глаз на эти вещи… Я полуартист, полупридворный, полуаристократ!
– Вот именно, что полу… – захохотал Шамшин.
Скрипели оси, раскачивались занавески, храпел Юсуп.
10
Не всегда деньги бывают приятны. Шамшин старался спустить их как можно скорее. Часть была отослана в Тамбов старикам, часть отдана Ляльке, выплачен долг Бержере, куплена дача в Петергофе.
На дачу приезжали гости. Кипел самовар, и не сходили со стола закуски и вино. Ирина держала голову выше обыкновенного, и про нее говорили: «Ну вот, все-таки выслужилась в жены». По вечерам играли в покер. Он тоже играл и смеялся вместе со всеми. Однако даже малознакомые люди замечали в этом смехе что-то маскарадное. Ирина пыталась узнать, он молчал. Вся окружающая жизнь подходила к пределу, после которого должно было начаться что-то новое….Но как все это будет, Шамшин не видел. Первыми почувствовали частники. Антиквары, сообразив, что им теперь не жить, стали потихоньку свертываться. Бержере нелегально перебежал через границу. Шамшин узнал об этом совершенно неожиданно.
В Петергоф приехала Лялька. Она влетела в квартиру, точно кавалерийская бригада. За столом сидели гости. Ирина сжала губы, она сразу почуяла какую-то опасность. Лялька села за стол, не смущаясь попросила чашку чая и закурила папиросу.
Она оглядывала Ирину и гостей, улыбаясь из-под фетровой шляпки, и весело спросила Шамшина, как он живет.
Он пожал плечами.
Лялька качалась на стуле, будто она сидела в седле.
– А я задумала смыться в Ташкент.
– Зачем?
Шамшин задал этот вопрос из необходимости, желая хоть чем-нибудь заткнуть образовавшуюся пустоту. Все молчали.
– Как зачем? Мы ведь живем совсем не так, как надо жить… Как от нас требуют. Скоро все изменится…
Лялька захохотала и погладила себя по груди, по бедрам.
Она вскочила. Прошлась по комнате, щеголяя тонкими туфлями и серебристым платьем. Остановилась около начатых картин, потом, махнув рукой, перевернулась на каблуках и положила руки на плечи Шамшину.
– Я бегу! Наш клуб скоро прихлопнут. Чего мне ждать?
Высылки… Я лучше уеду сама… В Ташкент! В отстающие районы. – Она засмеялась. – Там солнце, виноград, восточные люди… Программы хватит на год. А дальше? Поживем – увидим…
Да, кстати, Бержере смотался за границу… Разве ты не знал?
Лица у гостей вытянулись. Это не смутило ее.
– Неужели вы не знали? – сказала она необычайно звонко. – Этой осенью!
Шамшин покраснел. Кто-то из гостей заинтересовался: каким же образом сбежал Бержере?
– Ну, мне это неизвестно. Не я его переправляла! – опять засмеялась Лялька. – Мне говорили, что на яхте из Дубков… Прямо в Териоки! Решительный мужик.
Крепко стиснув Шамшина за плечи, она ему шепнула:
– Юсуп сказал, что Бержере увез твою картину… туда!
И она сделала в воздухе жест, точно раскланиваясь с трапеции.
Лялька, заметив, что Шамшин терялся все больше и больше, наконец сжалилась над ним. Она нагнулась к Ирине и сказала, нагло улыбнувшись:
– Простите… Я могу поговорить с вашим… – Тут она нарочно сделала паузу. – С вашим мужем. У меня к нему маленькое дело… Секретное! – прибавила она и погрозила пальцем.
Ирина молча кивнула головой и не подняла на нее глаз. Гости переглянулись. Шамшин, еще больше краснея, увел ее в соседнюю комнату.
Увидав большую французскую кровать, она прикусила губы, потом бросилась на шелковое одеяло, подрыгала ногами и задохлась от восторга.
– Какая мягкая… Какая киска! Вася… Я хочу быть твоей женой. Почему ты ни разу не зашел ко мне? Или уж так хороша твоя Ирина?
Не дав ему опомниться, она его поцеловала и, оглядываясь по сторонам, зашептала на ухо:
– У тебя есть немного денег? Капельку? Мне надо на отъезд… Если только есть…
Шамшин стал искать в шкафу деньги. Не считая, он сунул в сумку то, что попалось. Он понимал, что Лялька не шантажирует. Этот заем – для нее явление естественное, как снег зимой.
Она не обиделась бы, если бы он отказал. Она прилетела сюда поклевать. Не найдя здесь ничего, она улетела бы, как птица, в Другое место. Шамшин смотрел на этот маленький лоб, лишенный мысли, на разрисованное лицо, на котором широкие зеленые глаза казались странными, точно камни, заросшие тиной и выглядывающие из воды, на маленькое тело, небрежно прикрытое платьем, как будто по необходимости. Она прижалась к Шамшину и сказала ему бесстрастно, точно диктор:
– Спасибо…
Потом еще раз поцеловала его и посмотрела ему в глаза.
– Прощай! Тебя всегда будут любить бабы… А за что? Неизвестно. Впрочем, так именно и любят. Если будешь знаменитым, нарисуй меня. Пускай любуются! Хотя… Кому надо такое барахло?
Тут она еще кое-что прибавила на своем кровосмесительном жаргоне, расхохоталась и удрала.
Шамшин вернулся, все гости уже ушли. Ирина одна сидела за столом, закрыв лицо руками. Шамшин бросился к ней,
– Что с тобой?
Он пробовал шутить.
– Ты точно проигралась…
– Да, я проигралась. Я-то ничего… Кто я? Никто. А вот ты…
Ирина развела руками.
– Недаром я боялась этого Бержере. Эта девка, свалившаяся с неба… Ты, очевидно, связан с ними каким-нибудь темным делом?
– Я? Связан? – Шамшин поднял голову. – Ты с ума сошла.
Он рассказал ей все от начала до конца.
– Бержере сам влез во всю эту историю, он сам себя втянул. Есть о чем горевать…
Шамшин наигранно улыбнулся.
Ирина ходила по комнате, растирая лоб, ей мешали оскорбительные мысли, по щекам ее текли слезы.
– Ирина, – говорил Шамшин, – ну, черт с ним, с этим буржуем… Что такое честность, в конце концов? А он был честным?
Они сами соблазнили меня. Они меня втянули в эту игру. Разве не так? Да не плачь… Да черт с ними, с этими деньгами!
Разве тебе так жалко денег Бержере? Может быть, следовало даже всерьез, по-настоящему обобрать его… а не так, случайно…
– Случайно ли? – задумчиво сказала Ирина и взглянула в глаза Шамшину.
– Какой вздор! – Шамшин освирепел, – Ну, хорошо, значит, по-твоему, я смошенничал…
Он захохотал, но по его волнению видно было, что этот хохот стоит ему дорого.
– Допустим, я смошенничал. А кто от этого в убытке?
– Ты… – твердо сказала Ирина, – больше никто. Ты прежде всего советский художник… А не… Кто, как не ты, презирал всех этих людей, третировал… А чем ты от них отличаешься?
Так чего же стоит твое благородство?
– Вот как? – крикнул Шамшин. – А почему Рубенс мог писать брейгелевского «Старика» и эта копия ценится отнюдь не меньше, чем оригинал? Даже больше!
– Разве Рубенс выдавал ее за Брейгеля? – холодно спросила Ирина.
Молчание. Шамшин лег на тахту и отвернулся лицом к стене. Ирина сидела у окна. Над Петергофом повисли зимние коричневые тучи.
Не глядя на Шамшина, точно обращаясь к себе, вслух подумала Ирина:
– Теперь я понимаю, зачем тебе нужны эти постоянные гости, и покер, и вино…
Она встала, обтерла лицо руками, будто умываясь, – И такой человек мог мечтать о славе? Лучше бы ты убил меня, – сказала она, глубоко вздохнув. Затем она ушла в переднюю. Потом хлопнула дверь.
Ирина уехала, не сказав ему ни слова.
Шамшин решил покончить с собой в этот вечер. Все случившееся казалось ему не случайным… А преступление, которое он понял во всей широте только сейчас, угнетало его своей бессмыслицей. Зачем он его сделал? Для славы… Чья же слава?
Из-за Ирины? Нет. Для кутежей? Нет. Для денег? Нет… Так для чего же? Ни для чего. Тем хуже! Какая бессмыслица… При таком честолюбии попасть в такой тупик! Вспомнив слова Вострецова о погибших гениях, он сел за стол, чтобы написать письма Ирине и Апрельскому: о том, что истина всегда запаздывает, о том, как скучно повторять прошлое искусство и притворяться мертвым. Над чертежным столиком горела маленькая лампа, прикрытая зеленым колпачком. За домом прохрустел снег. Кто-то с улицы осторожно постучал в окно. Шамшин потушил лампу, решив не открывать. Он уже покончил со всем… Минут десять он просидел в темноте, не двигаясь. Когда он вновь повернул выключатель, опять раздался стук, на этот раз требовательный и настойчивый.
– Кто там? – спросил Шамшин, подходя к дверям.
– Это я, Василий Игнатьевич, – радостно отозвался дворник с улицы. К вам гость приехал, вас разыскивает…
Шамшин открыл дверь.
Брук мрачно вошел в квартиру и, не снимая пальто, не здороваясь, спросил Шамшина:
– Можно мне пробыть у вас до утра?
– Здесь не гостиница, – резко ответил Шамшин.
– Неужели вы погоните меня?
Шамшин молча ушел в спальню, он не слыхал Брука. Ему было все равно, кто бы там ни был в соседней комнате. Прошло несколько часов. Брук хрипел за стенкой, кашлял, ворочался, как собака, сторожившая Шамшина,
Потом он крикнул:
– Вася!
Шамшин молчал.
– Не желаешь разговаривать? Не надо. Я хотел сообщить тебе новость о твоей картине.
Шамшин не откликнулся.
– Агафон увез ее в Берлин. Она была на экспертизе у доктора Боде, и он признал ее Рембрандтом тридцатых годов. Два мировых коллекционера-рембрандтиста спорили о ней… А купил какой-то третий дурак! Теперь она ушла в Америку за сто тысяч долларов! Какой ужас! А я с Агафона получил только пять тысяч комиссии… Зачем ты обманул меня?
Шамшин и на это ничего не ответил. Тогда Брук тихо засмеялся:
– Вася, да жив ли ты?.. Может быть, я говорю с покойником?
Шамшин, сжав кулаки, выскочил к Бруку и закричал:
– Врешь! Картина моя!
– Твоя? – Брук зло улыбнулся. – Интересно. Почему же она твоя? Я слыхал уже это. – Брук махнул рукой. – Если это даже так, надо доказать… А теперь поздно доказывать…
– Я докажу… – Шамшин впал в бешенство. – Только я знаю это место в картине… Если снять там слой краски, все увидят мою подпись: «Василий Шамшин, Ленинград». Я нарочно это сделал! Меня никто не может обвинить…
– Дурак! – Брук расхохотался. – Кому нужна твоя подпись! Кто выплюнет золото ради тебя?
– Кто выплюнет золото…
Шамшин, не помня себя, схватил со стола острый разрезальный нож и бросился на Брука. Зажав нож в руке, он вдруг остановился, закрыл глаза и швырнул его на пол.
Нельзя было понять, испугался Брук или нет. Но он встал.
Вынул из кармана золотые часы, посмотрел время, щелкнул крышкой и покосился на окно. На синем замерзшем стекле уже проявились расплывшиеся черные лапы деревьев.
– Я ухожу, – сказал Брук. – Только никому не советую говорить, что эту ночь я провел здесь. Вчера в городе арестовали нескольких антикваров…
Когда Шамшин открыл глаза, Брука не было, он исчез, как будто он никогда и не сидел в этой комнате. У стола валялся нож с разбитым клинком. Шамшин упал на тахту, совершенно обессилев, словно он скатился в горную щель и все забыл. Мгновениями он просыпался и вспоминал все и от тяжести этих воспоминаний опять проваливался в забытье. Очнулся он утром.
Он услыхал звон колокольчиков. Оп с ужасом подумал: неужели утро? Вдруг показался черный горнист, сбитый с седла, черная лошадь без всадника, а впереди нее четыре удирающих офицера. Брук с лошади махнул ему рукой. Потом Лялька скинула мундир, и Шамшин увидал себя. Он лежал, залитый кровью, на него смотрела лошадь. Тут опять все раздвоилось, и уже неон, а сенегалец вскочил с земли и крикнул: «Ты дурак!»
Он раскрыл глаза и рассмеялся. В квартире тишина. Он потушил электричество, растопил печку, вымылся с головы до ног, потом подошел к забытой картине и сдернул с нее полотно.
– Я повалю горниста… – решил он и начал работать.
Когда обеспокоенная Ирина привезла Апрельского, они увидали художника стоящим около картины. Он писал. Услыхав людей, он обернулся и помахал кистью. В своем потрепанном комбинезоне он с некоторой горечью рассматривал поле битвы, точно главнокомандующий.
– Кончаешь? – осторожно спросил Апрельский.
– Не знаю… Думаю… – ответил Шамшин и гордо прибавил: – Картины бывают разные. Одну можно писать месяц, а другую годы, и все будет, что писать.
Горела печка.
Высокий, выпрямившийся и спокойный художник, реставратор, ремесленник, пошляк, болтун, любовник, игрок, похититель Рембрандта, человек с самых низов, но чрезвычайно высокого полета, человек, сложенный из противоречий, смотрел в огонь. Он думал:
«Поменьше вечности, побольше жизни!.. Каждый должен жить настоящим. Не делая настоящего, не рождая его в себе второй раз уже как художник, я мог убить себя…»
– Что ты бормочешь? – спросил Апрельский.
Шамшин улыбнулся:
– Я думаю о том, как будет сделан «Сенегалец»! Иринка, чаю…
1935
