Текст книги "Добрый мир"
Автор книги: Александр Просекин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
жалко, но ты все равно уйдешь. Уйдешь, я говорю! Клянусь, я тебе не прощу!
Я не из тех клунь, которые любой ценой за штаны держатся...
Временами голос отца становился громче и можно было различить
почти каждое слово:
– Прекрати истерику, в конце концов!
Детей разбудишь... Ну чего ты добиваешься?
Чтобы я ушел? Так я уйду. Хоть завтра. Ло
мать – не строить. Только я не виноват, что ты шаришься у меня по
карманам. Смотри-ка ты,
как я низко пал! Да ты разуй глаза, в конце концов, не я первый, не я
последний... Не надо было отпускать!
Илья старался не дышать. Он вспотел. Он чувствовал, что немедленно
должен встать. Как-нибудь громко закашлять, шумно пройти в туалет,
заскрипеть кухонной дверью, наконец... Но греховное желание прослушать
все до конца, понять все, что там происходит, брало верх, и он лишь сильнее
вжимался в свой диван.
Утром у матери заболело сердце, и на работу она не пошла. Илья тоже
остался дома. Это был уже сентябрь, в училище начались занятия.
Он решил идти напролом. Делать вид, что он ничего не знает и не
видит, было уже невмоготу.
– Что у вас случилось, мам? – без всяких предисловий начал он.
Разговор происходил в кухне. Мать сидела за столом и перебирала домашнюю
аптечку.
– Отец тебе изменил, да? Он нашел себе какую-то женщину?
Мать разглядывала на свет флакончики, шелестела облатками лекарств
и ничего не отвечала.
– Он что, собирается уходить? – настаивал Илья.
– Кто тебе сказал? – продолжая заниматься своим делом, спокойно
спросила мать.
– Иринка сказала, что ты нашла у него какое-то письмо. От
женщины.
– Ну и зачем тогда спрашиваешь? – резко повернулась к нему мать.
– Зачем же спрашиваешь, если все знаешь? Что ты от меня хочешь? Что вы
все от меня хотите! – она уже кричала.– Хотите, чтобы я ему простила, да?
Этого вам хочется?! Да никогда!
– Да ты что, мам! – Илья испугался. Этот внезапный переход матери
от спокойной сосредоточенности к какой-то жутковатой агрессивности, какой
он никогда не знал в ней, ошеломил его.
– Да ты что, мам! Я просто хотел узнать, нельзя же так, я ведь не
слепой...
Мать громко зарыдала. Эти рыдания преследовали Илью в коридоре,
на лестнице, во дворе. Он просто сбежал тогда от них.
Долгое время потом Илье казалось, что не начни он этого разговора,
найди в себе хоть каплю мудрости не вмешиваться в их дела – и вся их не
очень оригинальная, в сущности, история повернула бы в какую-то другую
сторону. Не в такую безнадежную. Потом, позже, он узнал, что подобные
вещи далеко не всегда приводят к полному разладу; чаще всего переживаются
как болезненный кризис, в конце которого женщины обычно прощают. Ему
казалось, что своим вмешательством он словно бы подтолкнул мать на
крайние действия.
Вечером, когда отец с Иринкой пришли домой, мать заявила всем им о
своем намерении разводиться. Илья хорошо запомнил ее в тот вечер: снова
пугающе спокойная, с аккуратно уложенной высокой прической, с
подкрашенными губами, она словно собралась куда-нибудь в кино или на
педсовет.
– Сергей, я не вижу вариантов нашей дальнейшей совместной жизни,
– обыденным своим тоном сказала она.– Дети уже все знают, а мы все
сказали друг другу. Тебе придется отсюда уйти.
– Понял,– не поднимая на нее глаз, сказал отец.– Я это должен
сделать немедленно?
– Как хочешь.
– А куда, не подскажешь? – Отец сел за стол и потом весь вечер
сидел за ним, барабаня пальцами.
– Мне все равно, это твое дело.– Голос матери был даже каким-то
мирным.
– Понял.
Отец очень долго сидел молча. Иринка ушла во двор. Илья на своем
диване склонился над книгой и делал вид, что внимательно читает.
– Имеется в виду, что я безусловный джентльмен и не стану затевать
позорных сцен с разменом квартиры, разделом имущества и тому подобных
вещей? – заговорил наконец отец.
– Мне и это все равно,– чуть повысила голос мать.
– Ну да, понятно...– И опять стукоток пальцев по столу.
– А у Сереги нет денег, чтобы отвалить по-джентльменски! —
неожиданно развеселился отец.– Придется продавать фамильное золото.
– Не устраивай балаган! – резко обор
вала его мать.
И две недели потом они обеспечивали «джентльменский» уход отца.
Иногда Илье казалось, что они не в себе, что они затеяли какую-то идиотскую
игру и никак не могут выйти каждый из своей роли. Отец искренне радовался,
что на заводе его не заставили отрабатывать положенные недели; мать с тихой
злостью написала объявления о продаже пианино, и единственное, чем она
оправдывалась перед Ильей за решение его продать, было обещание купить
ему новое, «едва только они станут на ноги».
Пианино увезли, когда Илья был в училище. Отец уехал через два дня.
Он улетел на Чукотку, в Певек, и хуже всего было то, что в этом Певеке жила
та женщина, от которой он получил письмо, найденное матерью.
5
По дороге к трамвайной остановке Наталья Ивановна делилась с
Ильей своими мыслями о проблемах детского музыкального образования, и
Илья едва удерживал нить разговора.
– Вы знаете, я бы купила этот «Циммерман»,– заглядывая Илье в
лицо, говорила Наталья Ивановна,– на хорошую импортную вещь можно и
разориться. Но только в коня ли корм, как говорится... Вы ведь тоже учились в
музыкальной школе?
– Учился,– автоматически отвечал Илья.
– Ну и как, с желанием? Родители часто заставляли вас заниматься?
– Было иногда...
– Ну вот! А мой, знаете, такой паршивец! Сейчас он вроде бы хочет
учиться, а потом походит, походит – и, как нам эти сегодня рассказывали,
добром не научится, а только деньги, как говорится, зря на ветер выбросишь.
– Ну да, бывает...
– А как по-вашему: надо их заставлять? – не оставляла Илью в
покое Наталья Ивановна.
– Надо,– коротко ответил Илья. Он остановился и снова закурил. И
вдруг, неожиданно для самого себя, сам задал вопрос: – Скажите, а если эти
люди, у которых мы сейчас были, не продадут свое пианино, они повезут его
на новую квартиру?
– А как же! – удивилась Наталья Ивановна.– Не бросать же вещь!
Странный вы какой... Переедут, отремонтируют и снова продавать будут.
– Ну да, конечно, глупость сморозил...
– А почему вас это интересует? – живо спросила Наталья Ивановна.
– Да так. Подумал, что они будут сейчас с ним делать.– Илья
покраснел, но Наталья Ивановна не увидела этого, было уже почти темно.
«Дубина стоеросовая! – мысленно выругал себя Илья.– Совсем
повернулся...» И снова, будто кто-то тащил его за язык, спросил: – А как
после этого они решат с ценой? Неужели опять за триста?
– Ну, я не знаю,– развела руками Наталья Ивановна.– Этот-то, ее
муж, хоть за сотню согласился бы, ему лишь бы с рук сбыть, так я думаю. Но
она ему не даст, не-ет, не даст! У этой женщины оно еще хоть пять лет
простоит, а только она не продешевит, уверяю вас. Заметьте, она сказала, что
пианино куплено в магазине, это ложь: в лучшем случае – в комиссионном.
Меня на таких вещах не проведешь... А вы что, хотели бы для каких-то целей
его приобрести?
– Ну что вы!—торопливо возразил Илья.– Просто любопытно. Сама
механика этого дела, так сказать.
Наталья Ивановна понимающе улыбнулась:
–
Ну да, понятно. Жизнь, знаете ли...
В трамвае и по дороге к их последнему адресу она больше ни о чем
Илью не расспрашивала, и он был ей за это благодарен.
В конце концов им повезло. Второй «Красный Октябрь» оказался
подходящим для них по всем статьям. И тем, что был коричневым, а не
черным, и к прочей мебели Натальи Ивановны очень шел; и хорошим
товарным видом, как снаружи, так и внутри – в нем был даже мешочек с
нафталином; и относительно неплохим, открытым звуком. Немного
великоватой была первоначальная цена, но Наталья Ивановна серией мягких
нажимов сумела убедить хозяев, что триста тридцать – это самый разумный
коммерческий компромисс, потому что большей суммы у нее все равно нет, а
влезать в долги ей так не хотелось бы...
Они расстались в десятом часу, условившись, что завтра после обеда
муж подъедет к музучилищу с машиной и через Софью Аркадьевну даст о
себе знать.
Илья проводил Наталью Ивановну к остановке.
«Ну и что теперь?» – растерянно думал он, оставшись один.
Первым побуждением было – срочно ехать на Герцена, 24, и он уже
готов был вскочить в подошедший трамвай, но остался стоять. Его остановил
простейший вопрос: зачем? Что он им скажет?
Вопросы каруселью кружились в голове, и ни на одном из них он не
мог соредоточиться. «Когда они переедут? Куда? Сумеют ли быстро продать
его пианино? А почему вдруг ЕГО? Что он вообще хочет?»
Илья понимал, что самым главным был этот
последний вопрос: что он хочет? – и начинать нужно было с него. Но
сказать себе честно: «Я хочу купить свое старое пианино»,– он словно не
решался. За этим честным ответом снова угадывалось: зачем?
Он медленно шел домой и проклинал свою вечную нерешительность.
– Ты что так долго? Ты где был? – встретила его Иринка новыми
вопросами.
– На Фонтанке водку пил,– огрызнулся Илья.– Деньги
зарабатывал...
– Пойдем чай пить,– нисколько не обиделась на него сестра.
Когда Илья пришел на кухню, на плите уже грелся чайник, и Иринка
намазывала повидлом кусочки хлеба.
– Ну и сколько заработал? – невинным то
ном спросила Иринка.– Четыре сольдо, да?
Они у тебя с собой или на Поле Дураков?
Илья тихо про себя удивился. Ни тому, что в его сестре так рано
прорезывалось чувство юмора, а тому, что ее шуточки – и по своей манере, и
даже по интонационным оттенкам – были совершенно отцовыми. Он сделал
вид, что не обратил внимания на ее шутку, и молча сел за стол.
Кухня была их любимым местом. Особенно она притягивала Иринку.
Илья заметил, что даже уроки она предпочитала делать за кухонным столом.
Он и сам большую часть времени проводил здесь: ел, пил, читал, просто
курил у форточки. У них было две комнаты, но в одну из них они почти
совсем не заходили, а в другой – большой – только спали да смотрели
телевизор. Почти полгода, с тех пор как умерла мать, дальняя комната была
для них за-
поведной зоной. Иринка даже не мыла в ней пол, эту обязанность по
молчаливому согласию взял на себя Илья. Зато она отыгрывалась на кухне:
здесь у нее все настолько сверкало чистотой, что даже немытая чашка на столе
казалась диковинкой.
Приятнее всего на кухне было гонять чаи.
– В школе все о'кей? – спросил Илья, чтобы не молчать.
– Лабух! Не «о'кей», а «нормально».– Иринка остренько смотрела на
Илью поверх чашки.– Нормально. Пять по русскому.
– А чего развеселилась? – недовольно глянул на нее Илья.
– Ничего я не веселюсь. Не надо так долго по ночам болтаться!
– Я не болтался, я одной даме пианино выбирал,– Илья налил себе
заварки и потянулся к чайнику. Иринка подвинула ему намазанный кусок.
– Ирка, а ты помнишь наше пианино? – размешивая в чашке сахар и
не глядя на сестру, спросил Илья.
– Конечно, помню! – Иринка недовольно дернула плечом.– Ты
меня совсем за маленькую считаешь... Оно напротив серванта стояло, там на
полу даже темное пятно осталось.
– Ага, правильно...– Илья помолчал. И вдруг спросил напряженным
голосом: – Слушай, у тебя ведь по пению пятерка, да?.. Ну-ка спой что-
нибудь! Эту... ее еще Пугачева поет, ты должна ее знать, «То ли еще будет»!
Или какого-нибудь «Чебурашку», что хочешь, в общем, ну-ка давай, давай! —
Илья разволновался.
– Чего это ты? Что это я буду тебе петь?
Вообще уже, что ли? – Иринка покрутила пальцем у виска.
Илья не обратил на ее жест никакого внимания.
– Ну-ка давай, быстренько! Мне надо, я
хочу у тебя слух проверить!
Иринка сжала губы и насупилась. Но вдруг откашлялась и громко
запела:
Нагружать все больше нас Стали почему-у-то. Нынче в школе первый
класс Вроде институ-у-та...
На следующей строчке она неожиданно дала петуха и расхохоталась.
– Я очень высоко взяла! – сквозь смех выкрикнула она.– Подожди,
я снова...
– Хорош! – сам невольно заражаясь ее весельем, быстро проговорил
Илья.– Правильно. Нигде не слажала.
– Не «не слажала», а «не соврала»,– давилась Иринка смехом.
Когда она прохохоталась, Илья заставил ее простучать довольно
замысловатую чечетку. Она повторила ее в точности.
– Ирка, если я куплю пианино, ты будешь
на нем учиться? – возбужденным голосом
спросил сестру Илья.
Иринка хмыкнула и недоверчиво спросила:
– А где ты денег возьмешь?
– Не твое дело, ты скажи, будешь или нет?
– А это очень трудно? – уходила от ответа сестра.
– Фу-ты, опять двадцать пять! Ну я спрашиваю: ты хочешь научиться
играть на пианино или нет?!
–
– Хочу...– Иринка все еще смотрела на Илью недоверчиво, словно
предполагая какой-то подвох.
– Ну и все! – Илья вскочил из-за стола и нервно прошелся по кухне.
– Ну и все...– Он остановился у стола, отпил большой глоток чая и,
непонятно чему-то улыбаясь, спросил:
– А помнишь, как ты на моем пианино писать училась? Ну, еще
нацарапала на нем пару слов?
– Ага! – оживилась Иринка.– Ты меня тогда еще хотел нашлепать, а
папка не дал!
– Во-во,– засмеялся Илья.– Ты тогда нацарапала – а другой
девчонке попало.
– А кому попало? – заинтригованно спросила Иринка.
– Никому,– отмахнулся Илья.– Это я так... Пошли спать!
Минут через пятнадцать они легли. Спали они рядом, голова к голове.
Иринка перевезла свою кровать к дивану Ильи недавно, и он не возражал:
мало ли зачем ей это было нужно! Он не был силен в детской психологии.
Когда Иринка уснула, Илья осторожно встал и вышел в кухню. Сна
все равно не было. Ни в одном глазу.
6
Отец написал письмо месяца через два после отъезда. На конверте
было написано: «Парамонову И. С.» – и мать к письму даже не
притронулась. Когда Илья захотел рассказать ей, о чем в нем говорилось, она
не стала его слушать.
– Запомни, Илюша, для меня твоего отца больше не существует,—
голосом, в котором не было абсолютно ничего трагического, сказала мать.—
Чем меньше мы будем говорить о нем, тем будет только лучше.
Илья поражался ее самообладанию. С первых же дней после отъезда
отца она вела себя так, будто ничего особенного не случилось. Единственное,
что было необычным в ее поведении, так это внезапно проснувшаяся в ней
тяга к чтению. Раньше Илья редко видел ее с книгой. Привычным для него
было видеть ее занятой или хозяйственными делами, или школьными; она
легко представлялась за столом со стопкой тетрадей или листом ватмана, у
плиты в кухне, реже – у телевизора. Теперь же она без конца читала, и,
казалось, ей было все равно что читать: «Английский детектив», «Справочник
для поступающих в высшие учебные заведения», что-нибудь из русской
классики... Отец своим отъездом словно развязал для нее мешок со свободным
временем.
Отец писал, что у них на Чукотке давно уже зима и «от мороза уши в
трубочку сворачиваются». Он описывал свою новую работу, вид замерзшего
городка и впечатления от наступающей «вселенской ночи» – письмо было
длинным. Но главной для Ильи была его последняя часть.
«Я, Илька, виноват перед матерью, и она, наверное, правильно
сделала, что выгнала меня,– писал отец.– Только знаешь, может, я и
напрасно тебе это пишу, но мы с твоей матерью давно уже могли разойтись.
Твоя мать, Илья, слишком железная женщина, и я никогда не был хозяином в
доме. Ты и сам это видел.
Я надеюсь, что могу уже писать тебе такие вещи, тебе вот-вот будет
шестнадцать...» Следующее предложение было старательно заштриховано, но
Илья во что бы то ни стало захотел его прочитать. Это стоило ему большого
труда. Он просвечивал письмо перед настольной лампой, прибег даже к
помощи лупы – но все-таки разобрал его до слова. «Если хочешь, попытайся
перед ней извиниться за меня, скажи ей, что я понимаю, насколько по-свински
я вел себя в последние недели».
Дальше в письме шли вопросы об училищных делах, обещание
выслать ко дню его рождения деньги на пианино и несколько строк для
Иринки. Писать отцу нужно было по адресу: Певек, Магаданской области,
почтамт, до востребования.
У Ильи был близкий друг, Мишка Неделин, из тех друзей, которым
можно рассказать все. Сколько Илья помнил себя, столько же он помнил
рядом с собой Мишку. Уход Ильи в училище не разъединил их, наоборот, еще
сильней сблизил. В последнее время они очень много говорили о «взрослых»
вещах, и Мишка был полностью посвящен в дела своего друга. Мишка
прочитал письмо полностью, включая и то, что было зачеркнуто.
– Не пиши ты ему,– сердито сказал Мишка после прочтения.—
Пусть там слюни жует один. Или со своей чувихой. А то сначала
накобелятся...– он выругался.– Это, конечно, не мое дело, но я бы шиш ему
написал! – Мишка замолчал. Потом, вздохнув, продолжил: – А мой опять
матери фингал под глазом посадил. Позавчера на таких рогах пришел!.. Я ему
говорю: еще, говорю, мать тронешь, я
тебя, говорю, пинками до милиции гнать буду, понял?! А он жалкий
такой... за столом сидит, глаз не поднимает... с похмелья, суконец, мучается!
– Мишка снова замолчал.
– Ну и мужики же пошли! – неожиданно зло прошипел он и
сплюнул. Отец у Мишки страшно пил.
Мишка тянул девятый класс. Голубой мечтой его была военная
мореходка во Владивостоке.
Илья не ответил на письмо, и дело было здесь не только в мнении его
друга. В тоне отца было что-то сообщническое. Ему это было неприятно. И
сильно жалко было мать. Когда в январе, перед самым его днем рождения,
отец прислал большую сумму денег на пианино, он сказал матери,– перевод
был на ее имя,– чтобы она отправила деньги обратно. И сообщил ей адрес.
В училище Илье нравилось. Со временем, правда, его восторженное
отношение к нему как к Святилищу сменилось более трезвой его оценкой; он
видел, что многие его однокашники вошли в Святилище даже без
элементарной музыкальной школы,– на дирижерско-хоровом она была
необязательна – и далеко не все здесь чувствовали себя жрецами Музы, но
ощущение того, что он уже вполне взрослый человек, постигающий не
школярские азы, а профессию, было ему приятно.
Со второго курса его преподавателем по классу фортепиано стала
Гольман, и он начал заниматься по индивидуальной программе. Гольман
считала, что у Ильи очень неплохие задатки пианиста, что у него есть даже
своя манера игры.
– Музыка – это кошмарный труд,– наставляла Софья Аркадьевна
своего ученика.– Это ужасно кошмарный труд! Рихтер или Кли-берн —
каторжники-рудокопы, поверьте мне, я ни на йоту не преувеличиваю...
Илья верил и занимался по нескольку часов в день. На третьем курсе
за ним закрепилась репутация самого «забойного» училищного технаря, это
молчаливо признавали даже слегка высокомерные девицы с фортепианного
отделения. Но особенно счастливым Илья себя не чувствовал. Где-то глубоко
в душе его постоянно жило воспоминание о «голубом периоде». Он словно не
был уверен, что занимается тем, чем нужно. Он отчетливо помнил, что шел в
училище не за этими лаврами. Иногда сильнейшее желание что-нибудь
«изобразить» заставляло его подолгу сидеть перед пианино в голь-мановском
классе и искать СВОИ темы. Но он словно разучился это делать. Словно
испарились вдруг все до одной идеи. Пропало ощущение легкости и
податливости звука. Импровизации выходили куцыми и вымученными. Чисто
зримо это ощущение рождало в нем полумистическое представление о каком-
то тумблере внутри него самого: тумблер перещелкнулся – и он словно
онемел.
Иногда это состояние бессилия проходило. Казалось, прорезывалось
что-то свежее, не вымученное. Он осторожно обкатывал найденную тему так
и этак, на слух и на вкус, торопливо записав ее на нотный лист и внимательно
в него вчитываясь.
Однажды, это было на третьем курсе, он отважился показать свое
сочинение Гольман. Вспоминать об этом было неприятно и стыдно,
хотя Софья Аркадьевна была тогда предельно деликатна и
доброжелательна.
– Вы знаете, Илья, в этом что-то есть,—
сказала Софья Аркадьевна, внимательно про
читав его «Экспромт».– Что-то есть... Ну-ка,
сыграйте, пожалуйста!
Илья сел за пианино. Софья Аркадьевна, полуприкрыв глаза,
внимательно слушала. Когда он кончил играть, она после маленькой паузы
сказала:
– Неплохо. Честное слово, неплохо. Но
вот... смотрите сюда! – она из-за спины Ильи
положила правую руку на клавиатуру.– Я
чуть-чуть резче очерчу гармонический рисунок.
Только саму основу...– Она несколькими ак
кордами повторила основную тему.– Вот
здесь... Слышите? Словно вплетается «Колы
бельная» Гершвина, из «Порги и Бесс». Слыши
те? Ради бога, не подумайте, что это в осужде
ние! Это вполне естественная вещь. Освободить
ся от чар Великих чрезвычайно трудно! Со вре
менем, если как следует работать, это обя
зательно пройдет.
Но как надо было работать? Что нужно было делать? Снова до боли в
суставах играть суперсложного Листа?
Илья понимал, что никакого переключателя в душе нет, и дело совсем
не в том, что он потерял какую-то легкость, просто изменился сам подход его
ко многим вещам, и к музыке – в том числе.
Третий курс вообще тянулся необычайно долго. Мишка Неделин уехал
во Владивосток, и Илья никак не мог привыкнуть к тому, что его нет больше
рядом. Дома было тихо и скучно. Мать кроме основной работы взваливала
на себя еще и «продленку», и Иринка была там вместе с ней. Илья не
считал себя замкнутым человеком, но сблизиться с кем-нибудь так же, как с
Мишкой, он не мог.
В феврале он было нашел себе занятие: знакомые ребята пригласили
его играть в ресторане, но он выдержал там всего полтора месяца. «Блюзить»
подвыпившей публике оказалось для него слишком тяжелым испытанием. К
тому же о ресторане узнала Гольман. Объяснение с ней было для Ильи
настоящей пыткой.
– А в похоронном бюро вы, Парамонов,
еще не побывали? – сильно покраснев, язви
тельно вопрошала Софья Аркадьевна.– Что?
Там пианино с собой не носят? Так там зато
барабан есть! Ну как вам не стыдно, Илья!
Неужели для этого мы с вами работали?.. Или
вас так привлекают эти КАБАЦКИЕ ДЕЛА?
Мать о ресторане ничего не знала. Долгие вечерние отлучки Ильи она
приписывала тому, что у него появилась девушка. Она осторожно пыталась
расспрашивать его об этом, но Илья в ответ только смеялся:
– Лучшая девушка в Союзе – вон та ба
рышня! – показывал он на Иринку и весело ей
подмигивал.
Мать обижалась. Она считала, что Илья в последнее время стал очень
скрытным.
7
Лето перед последним курсом было суматошным и беспорядочным.
Два сезона Илья работал музыкальным руководителем в пионерском лагере,
потом, в августе, он с училищ-
ной агитбригадой долго ездил с концертами по деревням. Потом
короткая передышка. А в сентябре – снова горячка. Началась практика. Его
прикрепили к детскому хору городского Дома пионеров. Дни летели со
страшной скоростью. Они летели так до самого четвертого октября, дня
материной смерти.
Потом, спустя недели, вспоминая себя в тот день, Илья придумал
образ: безоглядно летящих дней – и неожиданного глухого удара о
невидимую стену. Образ был явно книжным, он сознавал это; было в нем даже
что-то лживое. Но за ним, за этим образом, было словно легче. Помнить себя
в больнице, когда ему только что сказали о матери и его вдруг начала
охватывать страшная паника, когда все завопило внутри диким и бесчестным
криком: «Ну почему это со мной! Почему с нами?» – помнить все эти вещи
было легче, обозначив их неясным и расплывчатым образом «глухого удара».
Мать умерла от инсульта. Завуч из ее школы, Анна Тимофеевна, без
которой Илья просто пропал бы в те дни перед похоронами, очень безыскусно
разъяснила ему суть этой болезни:
– В старину эту болезнь называли не так. В старину говорили: «удар
хватил»... Это, Илюша, не тяжелая смерть. Грех говорить, но бог не всем
такую дает...
Эта пожилая женщина говорила о смерти просто и без пафоса, и Илье
даже в голову не приходило видеть в ее словах кощунство.
Та же Анна Тимофеевна рассказала ему, как все случилось.
Мать умерла не дома. В субботу, перед Днем учителя, они все
собрались в квартире у
директора на «девишник» – так она назвала их праздник. «Мамке твоей
стало плохо около шести. Мы положили ее в другой комнате на кровать, а
Галина Николаевна побежала звонить в «Скорую». Они приехали быстро, но,
кажется, уже поздно...» Илья почти не помнил деталей из ее рассказа.
Отец прилетел ночью, перед самыми похоронами. Не зная, куда давать
телеграмму, Илья адресовал ее на управление порта, где работал отец.
Видимо, она не сразу его нашла.
В первые часы они почти не говорили. Илья только рассказал, как все
случилось. Весь остаток ночи отец молча просидел у гроба. Илья старался на
него не смотреть.
Вечером после поминок брат матери, дядя Леня, начал разговор о том,
что намеревается делать отец. Разговор этот был очень натянутым.
– У вас, Сергей, видимо, уже есть какие-то планы, я правильно
понимаю? – аккуратно спросил дядя Леня.
– Вы, Леонид, не беспокойтесь,– сказал отец.– Это наше семейное
дело, и мы его как-нибудь сами решим.
– Я так понимаю, что вы переедете сюда? Или у вас есть что-то
другое? – Дядя Леня хотел знать все конкретно.
– Ничего другого у меня нет,– сухо сказал отец.– Я перееду сюда.
– Вы один? Или с вашей... м-м... новой женой?
– Я не женат, Леонид Юрьевич, вам не о чем беспокоиться. И
давайте, пожалуйста, оставим эту тему.
Илья не вмешивался в их разговор, но он
был ему неприятен. Сознание того, что в его присутствии, и не
спрашивая его, они обсуждают его с Иринкой судьбу – он прекрасно видел,
что речь шла именно о них – рождало в нем чувство протеста. И было
обидно за мать. Они ведь только что ее похоронили. Могли бы и не сразу
начинать об этом.
Все эти дни Илья не думал, как они будут жить дальше, и то, что отец
сказал материному брату, было для него почти неожиданным. Три года он не
поддерживал с отцом никаких связей, хотя знал, что отец приезжал в их город.
Ему сказала об этом соседка-десятиклассница, она видела отца во дворе и
клялась, что не обозналась. Когда Илья спросил об этом мать, она ответила,
что это правда.
– Я не разрешила ему встречаться с Иринкой,– откровенно сказала
она Илье.– У него есть семья.
– И дети тоже? – осторожно спросил Илья.
– Не знаю, меня это не интересует,– жестко сказала мать.– Что
касается тебя, то он мог встретиться с тобой где угодно. Если не встретился,
значит... значит, совесть нечиста. Наверняка за деревом где-нибудь прятался.
Дядя Леня уехал утром успокоенный. Илья проводил его на вокзал.
Он не готовился к разговору с отцом. День прошел в каком-то
отупении, и он помнил только, что постоянно старался чем-нибудь занять
Иринку. Провожать дядю Леню он ходил вместе с ней; во Дворец пионеров —
предупредить о том, что вечером его не будет,– тоже с ней; разговаривал дома
с Софьей Ар-
кадьевной – и не спускал с Иринки глаз. Отца он словно не замечал. Не
потому, что не хотел, а потому, что не знал, как нужно было себя с ним вести.
За ужином отец сообщил, что он съездит в Певек всего на несколько
дней: уволится, рассчитается – и сразу назад. Насовсем. Илья ничего не
отвечал. Да и отвечать было нечего, в тоне отца не было никакого вопроса.
И вдруг Иринка спросила то же самое, что вчера спросил дядя Леня:
–
А ты с тетей приедешь, да?
Отец испуганно посмотрел на Илью.
– Да нет, что ты! – И, на глазах краснея, поспешно добавил: – Я
один живу, давно уже...
– А где же тетя? – глядя в стол, спросил Илья.
В нем снова начало подниматься чувство протеста. Не вчерашнего,
причину которого он ясно понимал, а какого-то нового, гораздо более
сильного и тяжелого. Он мельком взглянул на Иринку.
– Ну, знаете, братцы, это не разговор! – отец попытался улыбнуться.
– А ЧТО разговор? – непонятным, вялым каким-то тоном спросил
Илья.
– Ну как... Мы говорим о том, что нам всем нужно делать дальше.—
Отец явно хотел собраться.
– А ты у меня спросил? – Илья исподлобья посмотрел на него.
– Илюша, перестань, в конце концов! – отец торопливо достал из
кармана папиросы.– В конце концов, я взрослый человек, и нынешнее
положение налагает на меня определен-
ные обязательства, существует известный кодекс поведения...
– Перед кем обязательства? – не дал ему
договорить Илья и почувствовал, как мелко
мелко что-то начало подрагивать в левой сто
роне шеи.– Перед кем?! Передо мной у тебя
никаких обязательств нет, а перед Иркой...
Надо ведь еще и доказать, что есть!
Он уже видел, что срывается. Никогда раньше не испытываемое им
чувство тяжелой злобы словно топило в себе даже малейшие его попытки
быть – или казаться – сдержанным.
– Ага! Решили два дяденьки! Помянули и решили! Долго думали, а?
Мать еще остыть не успела, а они...– Илья несколько раз судорожно вздохнул
и, уже окончательно сорвавшись, закричал в полный голос: – Да ты здесь
даже ночевать не будешь, понял?! Вали на свою Чукотку или куда там тебе
хочется, хоть на острова Фиджи, и чем быстрее, тем лучше! Жили без тебя и
дальше не умрем! Рассудили, заботливые мои!
– Прекрати, Илья! – отец вскочил.– Не тебе меня судить! В конце
концов, у меня малолетняя дочь, и есть закон, который определяет...
– Плевал я на твой закон! – не стал слушать Илья.– Ты хоть целый
взвод милиции сюда веди, хоть в суд на меня подавай, а Ирку шиш получишь!
Я совершеннолетний, понял?!
Громко заплакала Иринка. Илья замолчал и стал приходить в себя. Он
быстро встал из-за стола, подошел сзади к Иринке и положил ей руки на
плечи.
–
Скажи ему, Ирка... Не реви, скажи ему, с
кем ты хочешь жить! Скажи ему, не бойся!
Иринка, еще сильнее всхлипывая, повернулась на табуретке и ткнулась
Илье в живот.
Ведя потом долгие ночные диалоги с самим собой, Илья признался
себе, что не хотел этой сцены. Собственная несдержанность была ему
неприятна. К тому же от его героической позиции, он чувствовал, отдавало
каким-то сентиментально-дешевым душком плохой киношки; вертелось даже
название: «Изгнание блудного отца». И все же он не чувствовал себя
неправым по сути. Ему казалось, что он только предъявил счет за мать.
Слово «счет» впервые упомянул отец. Собираясь утром уходить, он,
уже одетый, сел на диван – Илья еще лежал на нем – и негромко сказал:
– Слушай, Сергеич, давай все же попробуем поговорить без нервов. Я
ничего не хотел без тебя решать. Если бы не твой дядя, если бы он не начал
этот разговор...
– Мы уже наговорились вчера,– не вставая, сказал Илья.
Отец кивнул. После короткого молчания он спросил:
– Значит, все по-старому?
– По-старому.
– Понятно,– сказал отец.– Сергей Николаевич, стало быть, снова
должен платить по СЧЕТУ.
Он попрощался с Иринкой, вышел в прихожую и уже оттуда громко
сказал:
– Я будущим летом заеду. Если не возра
жаешь, конечно. Пожалуйста, не дури с алимен
тами. Они, в конце концов, не твои. От этой
обязанности меня никто не освобождал...—
Он потоптался в прихожей, видимо ожидая ответа.
Илья промолчал.
8
На Герцена, 24 нужно было успеть до начала занятий, и в полвосьмого
Илья уже был в трамвае. У него не было подробного плана действий. Он
надеялся только, что со вчерашнего вечера никаких изменений не произошло
и после них покупателей не было; остальное, думал он,– по обстоятельствам