Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Я начинаю понимать

Я очнулся в подземелье. Кругом не стены, но камень, подо мной – травяной настил. В свете горящей под потолком лучины понимаю – встать, не сгорбившись, не могу. Поднял руки – уперся костяшками. В неровном проеме – дверь с маленьким окошком, из которого пробивается свет. На полу – два сложенных крест-накрест банановых листа, на них – недоеденная сорговая лепешка, кружка с водой. В углу – горшок.

Доедаю, допиваю, засыпаю.

***

Дверь открывается и, под чутким присмотром бритого стражника в нагруднике из верблюжьей кожи с самострелом в рукам, в тюрьму заходят два совершенно голых и лишенных всякой телесной растительности парня с пустыми взглядами и рыбьими глазами. Стражник им командует на странном наречии, они хватают меня за плечи и тащат. Не сопротивляюсь.

От яркого света факелом заслезились глаза – чуть не ослеп. Зажмуриваюсь и лечу, поддерживаемый над уровнем пола мускулами сектантов. Не сомневаюсь – они принадлежат к той же секте, что и уличные мужики с факелами.

Притащили в просторный кабинет. В центре – громадный письменный стол из красного дерева, на нем статуэтки фруктовых деревьев из черного мрамора, вазочка с фруктами – бананами, персиками, кивано, виноградом – кувшин с темным благоухающим напитком. Мтава сидит в кресле с высокой спинкой, освещаемый сотней свечей люстры, еще одна, в резном подсвечнике – прямо на столе, рядом с серебряным колокольчиком. Яркость в центре и мрачность в углах подчеркивается резьбой на стенах, неровных, словно вырезанных прямо в толще земли. Мтава что-то пишет на свитке, не забывая макать павлинье перо в чернильницу. Одет в желтый наряд, на голове – алая шапочка, с вышитой золотом пятиконечной звездой.

– Сядь. – Говорит он, не отрываясь от работы. Замечаю небольшой табурет напротив него. Подхожу, сажусь.

– Оставьте нас. – Машет он рукой детинам. Те поклонились и ушли, заперев дверь. Мтава свернул свиток, связал веревочкой, медленно снял с шеи печать, капнул воск со свечи и скрепил письмо. Затем откинулся на спинку и, исподлобья, посмотрел на меня.

Опустив плечи, гляжу ему в глаза. Взгляд у него уставший, но собранный; спокойный, но немного безумный; изучающий, но познавший.

– Мое имя – Мунаш.

– Меня зовут Хаш… – Отвечаю ему.

– Ложь. – Спокойный ответ.

– Я из Желтоцветья…

– Ложь. – Мунаш спокойно поднимает с колен маленький ручной заряженный арбалет, другой же рукой позвонил в колокольчик. Детины вернулись и забрали меня прочь.

***

Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. Вода… Она сводит меня с ума… Я хочу пить, а на банановых листьях только высушенная лепешка. Тюрьму переполняет мерзостный запах моих испражнений. Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. Подставляю под каплю рот, но она соленая. Из-за мерзких капель не могу уснуть…

Дверь открывается, стражник наставил на меня самострел. Сектанты хватают за плечи и ведут к Мунашу. У него на столе все тот же запечатанный свиток. Сколько времени прошло?

– Сядь. Оставьте нас. Мое настоящее имя – Мунаш.

– Где Сепу? – Выдавливаю из себя. Он молчит, смотрит на меня немигающим взглядом.

– За мной придут! – Кричу, глядя ему в лицо.

Вижу, как он тянется к колокольчику… Открываю и закрываю рот. Молчу.

***

Кап-кап.

Кап-кап.

Кап-кап.

Кап-кап.

Кап-кап.

Кап-кап.

Дверь открылась.

Меня забрали.

Меня привели.

– Сядь. Оставьте нас. Мое настоящее имя – Мунаш.

Молчу. Он тянется к колокольчику…

– Стойте! – Мунаш останавливается. – Меня зовут Аджо. Я – Клеймённый-Господином и имя ему – Буру, первенец Клалва…

– Достаточно. – Мунаш властно поднял правую ладонь. – Что ты знаешь, Аджо?

– Я… Я… – Открываю и закрываю рот. – О чем?

– О себе. – Мрачным голосом отвечает Мунаш.

– Я… Я родился в Травяном селе рода Науш племени ису. Отец нарек меня Аджо, что значит быстрый. Он научил меня всему, что знает сам, любил меня и был добр.

– Ложь. У тебя четыре шрама от плети на спине двадцатилетней давности. Где твой отец?

– Он… Он погиб в бою. Я был рядом… – Начинаю отвечать. Мунаш дернул уголком губ – скривился или улыбнулся?

– Ложь. – Ответил он. – Последняя война в равнинах ису закончилась семнадцать лет назад и в течение двенадцати лет лунные братья не грабили Восток. С кем воевал твой отец?

– Он… Он был наемником…

– Бандитом. Нсия Большерукий, схваченный на тракте близ Травяного села пятнадцать лет назад – твой отец. Он любил избивать пленников плетью. Дальше.

– Мы сбежали… У нас была банда, но нас поймали на первом же задании. Старик… Так мы его называли… Он был к нам добр. Сначала мы, конечно, гоняли его скот, но позже принял в семью. Люди Клалва напали на нас и сожгли наш дом.

– Фамб Предатель. У него ты научился читать клейма и татуировки?

Я кивнул.

– Он служил Клалва. Но потом предал господина и бежал на Запад. Стал лунным братом. – Усмехнулся Мунаш. – По законам Шугабы, в старости боевой брат получает жену и надел. Уверен, Фамб Предатель был счастлив – до тех пор, пока Клалва не наказал его по заслугам.

– Позже мы примкнули к Фенеку – девке, что командовала бандой. Я возглавил бунт против нее, но эта тварь… Она сдала нас Клалва. Буру уничтожил банду и пленил меня. Так я оказался…

– …В клетке. – Кивнул Мунаш. – Ты прибыл в Белое Гнездо. К каравану.

– Какому каравану? – Хмурюсь. И тут меня словно молния ударила. – К каравану от Шугабы! Буру…

– …Нужен был караван Шугабы. – Наконец-то улыбнулся на миг Мунаш. – Скажи, когда ты впервые встретил Буру Клалва?

– Когда банда Фенека…

– Нет. Двадцать два года назад первенец Нгози Клалва передал трон младшему брату, взяв Западный Предел равнин ису, став господином Белого Гнезда, Острого Пика, Тасталы, Кесталы и Исуталы. Семнадцать лет назад он разорил станы лунных братьев и заключил мир с Шугабой. Пятнадцать лет назад он покончил с разбоем, лично истребив сброд на дорогах. Тринадцать лет назад именно он разорил на своих и окрестных землях стойбища лунных недобитков, в том числе – Фамба Предателя. И когда, ведомый Фенеком, он уничтожил твою банду, то взял в плен только тебя.

– Буру… Но отец…

– Он убил всех твоих отцов. И подчинил твою жизнь себе. Желтоцветье, помнишь?

– Я не… – Округляю глаза. – Откуда вы знаете?!

– Это неважно. Почему Буру не было там?

– Он ушел за помощью…

– Он ушел за караваном! – Впервые повысил голос Мунаш. – А караван, тем временем, собирал в Кважьем Копыте налоги. Я лично отдал шестьсот лир. Они хранятся под нашими ногами, за толщей камня и каждый бвана, каждый клан, каждый Ган считает, что сможет прийти в наши хекалу и забрать наши деньги.

– Тот мтава… – Мой рот раскрыт в изумлении… Я понял.

– Да. – Кивнул Мунаш. – Наконец-то. Раб Буру убил мтаву в Желтоцветье.

– Откуда… Почему вы это знаете?! Почему вы вообще всё это знаете?! – Я сорвался на крик, держась обеими руками за голову.

– Я умею читать, Аджо. – Самодовольно ответил Мунаш. – И мои ученики умеют читать. Кланам нужны чтецы. Бванам нужны писцы. Ты живешь внутри этого мира, мы же возвышаемся над ним и знаем всё – содержание писем, подробности интриг и статьи расходов. Шугаба возжелал не только налоги – он потребовал у Гана Великой Тонго назначить его учеников на места мтав во всех хекалу Востока. Речь идет о десятках тысяч серебряных лир, о сотнях мест владеющих крепостями и землями, о доступе в библиотеки и личные летописи всех кланов. Сейчас они в наших руках. И скоро за них начнется война. Знаешь, что будет дальше с тобой, Аджо?

Я качаю головой. Сознание взрывается от голода, жажды, головокружения и непонятной речи Мунаша.

– Тебя выбросят. – Холодно закончил мтава. – Если ты выживешь, выслуживаясь перед Буру в Кважьем Копыте, он бросит тебя в другую мясорубку. Сколько его рабов выжило в Желтоцветье? Сколько выживет в Кважьем Копыте? Где сейчас Сепу? Где оказался ты?!

– Я… – Шепчу.

– На тебя я натолкнулся случайно. – Сбавил тон Мунаш. – Если череп Зарбенгу украсит стены моего костяного замка, то ты можешь встать на мою сторону. Ты родился в нищете, тебя били, но ты выстоял. Я это вижу. Я научу тебя власти. Я насыщу тебя знаниями. Я дам тебе свободу от этого мира. Будешь ли ты слушать меня?

Молчу.

– Да… – Бьется о стены шепот моего голоса. – Да, Учитель.

***

Три ночи минуло с нашего разговора. Сектанты отвели меня в мою келью – пещеру с постелью, очагом и свечой. Мне дали аколита – десятилетнего паренька, который смог научить меня многим буквам. Язык древних шайянов, на коем до сих пор разговаривают священники, вводил в ступор, но я честно запоминал. Меня стали кормить кашей с сухофруктами, супами; давать молоко и мед, вяленое и свежее мясо, фрукты и ягоды. В коридор не пускали – я ел, пил, спал, учился, молился.

– Выходи. – Слышу голос стражника. Не сразу понял слова – ко мне обращались на старошайянском.

Я закрыл букварь, встал, подошел к двери и легонько толкнул ручку – дверь не поддалась, затем толкнул с силой – она открылась. Напротив нее стоит Мунаш, в окружении двух стражников с самострелами и улыбается.

– Время пришло. Иди за мной.

***

Блуждая по бесчисленными лабиринтами подземных коридоров, мы пришли к воротам, запертыми на тяжелый железный замок. Повозившись с кольцом для ключей, в поисках нужного, Мунаш открыл замок. Стражник ловко забрал его и открыл двери. Внутри…

– Главное богатства любого хекалу. – С удовольствием подтвердил мою догадку Мунаш. – Библиотека.

Ряды книг и свитков уходят вдаль, на стенах висят факелы, а в конце – огромный круглый пустой стол, лишенный и намека на пыль. Переступив порог, слышу грохот закрывающихся дверей. Стража осталась снаружи.

– Человек в душе своей жаждет служить. – Медленно идя вдоль полок и изучая корешки книг, произносит Мунаш. – Потому ищет себе достойного господина. Но, разочаровавшись в жизни, становится циничнее и ищет любого. Человек проглатывает обиды, наслаждается подачками, боготворя своего хозяина. До первой серьезной обиды. Бваны окружены пресмыкающимися людьми. Они привыкли быть богоравными, не считая нас ровней. И учат так думать и слуг. Нас.

– Учитель, но разве предательство господина – не величайший из грехов? – Подаю голос, видя, как Мунаш находит нужную книгу.

– Всё есть лекарство и всё есть яд. – Ответил он. – Тринадцать героев учат не убивать, но разве убийство врага не почетно? Воровство и разбой – грех и беззаконие, но сможешь ли ты сохой прокормить семью в засуху? Ты должен быть верен своей клятве, но не обманом ли ее из тебя вытащили?

– Я не понимаю…

– Я знаю про бойцовские ямы Белого Гнезда, весь Западный Предел про них знает! – Поднял указательный палец Мунаш, ставя книгу на место. – Но я знаю еще и то, что сделали они с тобой. Тебе дали выбор – умереть или принять клеймо. Благодетель ли охотник, спасающий дичь из тисков собственной ловушки?

Я покачал головой. Мунаш раздраженно убрал книгу на место и продолжил искать нужную. Иду за ним и… Думаю…

– Чего на самом деле хочет от меня Буру? – Спрашиваю с надеждой. Мунаш тяжело вздохнул.

– Его жизнь слишком сильно отличается от наших. Бваны, рожденные первенцами в семье великих кланов, не интересует судьба черни. Их учат владению оружием, грамоте и традициям, они мечтают попасть в летописи и упражняются в политике и войне. Верность – их добродетель. Мы никогда не станем такими, как они. У нас не будет земли, учителей и достатка. И верность им ими не вознаграждается. Служа им, ты… Возможно, однажды станешь бваной. Возможно, у тебя появится клочок земли. Возможно, твой ребенок получит то, чего тебе не хватило.

Я заулыбался, погрузившись в грезы.

– Но, скорее всего, ты бесславно погибнешь в мясорубке, как и восемь твоих друзей. Ради десятого, его богоравности и его клочка земли. – Закончил Мунаш.

***

Медленно читаю вслух данный мне Мунашем свиток: “С именем Раввы Всемогущего прошел Кхато Завоеватель по всея Арфии и всякий вождь, всякое знамя и всякая держава падали к его ногам. Глас Последнего-из-Героев гремел по миру и не осталось уголка, где бы не чтили истинного Бога. Старые языки смешались с правоверным, как лучшие люди Кхато – с красавицами объединенных народов. Поделил тогда Тринадцатый Герой Арфию меж достойнейшими и завещал им держать вотчину в законе и порядке, отдавая детям ее богаче и тучнее – так родились великие кланы. Имели они один язык во рту, одну веру в сердце и одну кровь в венах, ибо побратались и клялись жить в вечном мире и вечной любви. А заложенные на местах священных битв земли Кхато Завоеватель милостиво отдал Равваань – священной церкви, правил в которых Шугаба, ведомый семью Великими Мтавами, каждый из которых владел богатым городом, куда свозилась дань со всей окрестной земли.”

– Что изменилось с тех пор, Аджо? – Сидя напротив за круглым столом библиотеки, спросил у меня Мунаш.

– Церковь… Равваань больше не говорит на языке великих кланов. И Великие Мтавы… Я о них не слышал. – Честно отвечаю ему.

– Мир изменился. После смерти Кхато Завоевателя меж его детьми началась война за титул. Бваны по всему миру воевали друг с другом – за землю, богатства, женщин – прикрываясь стягом одного из наследников. То побоище длилось полсотни лет и вошло в историю под именем Полувековой замятни. Но… – Мунаш усмехнулся. – Ты ее знаешь как Малую замятню. Она должна была положить конец всем войнам – победившие брат и сестра после нее правили вместе, разделив титул Кхато. Вместе они написали Золотую книгу, где определили все границы, титулы, клейма и татуировки. Почти полвека мир процветал.

– А потом?.. – Спрашиваю осторожно.

– Новая война. – Улыбнулся Мунаш. – Пока бваны воевали меж собой, Равваань крепла. Из семи Великих Мтав остались два и подчинились Шугабе. В центре Арфии, в устьях великих рек, он собрал Ядро – величайшую из виденных миром церковную вотчину, равную по владениям землям Кхато. – Мунаш замолчал. Затем вздохнул и продолжил. – Он потребовал Кхато преклониться перед ним.

– Кхато Завоевателя?.. – Непонимающе щурюсь.

– Нет. После смерти его имя стало нарицательным, стало титулом. Выше Кхато только Равва. Поэтому он и отказал Шугабе.

– Так началась Великая война Запада и Востока? – От удивления я замер. – Мне рассказывали про предсказания древних пророков, гнев Раввы, священный бой…

– Великая замятня шла сто лет. – Жестко перебил меня Мунаш. – Кхато и Шугаба пришли к миру, разделив власть над хекалу по границе между Ядром и Кхатоань… Между Западом и Востоком. Теперь ты понимаешь, почему караван Шугабы так важен?

Я кивнул.

– Но почему Кхато допустил подобное?..

– Треть Востока – Великое Тонго, чей Ган вассал Кхато и сюзерен Саггота – впустила людей Шугабы. По приказу своего Гана, Курусы Фарусида.

– То есть, он предал Кхато?.. – Тихо отвечаю.

– Возможно. – Улыбаясь, кивнул Мунаш. – И на его стороне Буру.

***

Прошло двенадцать дней. Я лежу в кровати и кушаю деревянной ложкой кивано, плюя косточками в чашу. Тишина не давит – она расслабляет. Стены не сжимают – они защищают. Дверь не запирает – она хранит покой. Я обрёл его здесь.

Слишком многое произошло за мою недолгую жизнь. Много слов сказано, много дел сделано, много шрамов получено. Теперь я осознал их все и собрал воедино.

Сон обволакивает – я больше не просыпаюсь в холодном поту. Кошмары отступили прочь. Нет ни голода, ни обжорства; ни суеты, ни лени; ни страха, ни безрассудности. Всё встало на свои места. Я властен над собой – значит, я свободен.

Выходя, иду в кабинет Мунаша. Улыбаясь, прохожу знакомые углы, привычно поворачиваю налево, направо и снова налево, иду вперед, меняю факел, движусь мимо трех гобеленов и, наконец, встаю перед массивной дверью и двумя стражниками. Пропускают. Захожу внутрь. Мунаш сидит в кресле и сосредоточенно читает том. Тихонько закрываю за собой двери, прохожу, сажусь. Закончив, он перевел взгляд на меня. Молчит.

– Учитель, я… У меня нет слов. Примите мою любовь и преданность за всё, что вы для меня сделали! – Выслушав меня, Мунаш продолжает молчать. Наконец он, скривившись, протер глаза и ответил:

– Ты владеешь оружием, можешь сделать оборванцев пехотой, худо-бедно читаешь и даже способен ставить закорючки, которые считаешь письмом. Мне пригодится такой человек. Ты можешь остаться здесь.

– Я… Не могу. – Говорю с трудом, но уверенно и честно. – Да, я многое здесь понял. Про себя, про мир, про истину. Но моя судьба не оборвется в этих коридорах, а жизнь не закончится в подземном лабиринте. У меня есть план, но мне нужен ваш совет. Скажите, что на самом деле происходит в Кважьем Копыте?

– Саггот Клалва не первый год планирует сменить сюзерена. – Задумчиво начал рассказ Мунаш. – Когда он взял трон из рук старшего брата, то стал подминать под себя власть. Я помню, как его рабы пришли ко мне и потребовали налог – Сагготу нужно было приманить к себе нищих безземельных бван. Он с удовольствием истреблял власть на местах, отдавая еще теплые от чужих седалищ кресла своим ставленникам – именно на деньги из моего хекалу в Желтоцветье бваны построили особняки. К кормушке присоединились первенцы – кузены Саггота и Буру. Они обросли богатством, влиянием и самодовольством. На эти деньги обновили торговый тракт, построили новые хекалу и добились теплых мест нашим ставленникам при дворах Кхато и Гана. Десять лет Клалва процветал, а казна тонула в серебре. Но засухи случались все чаще, Буру постарел, стал циничнее, злее и мрачнее, отвернулся от Раввы и находил утешение лишь в возлюбленной Адед. Он сблизился с отцом нынешнего Гана и вместе они сражались по всей Великой Тонго. А без Буру Западный Предел оголился и лунные братья возобновили набеги. Сожженные деревни исторгали одну за другой волны беженцев на Восток и нищета захлестнула улицы наших городов. Местные жители смотрят на пришлых, как на чумазых дикарей без рода и племени, предпочитая отгораживаться от них стенами. Нищета плодит болезни, злобу и разбой. Последний бунт двухлетней давности утонул в крови – с тех пор всякий инородец для чистоплюев из среднего уровня Кважьего Копыта – поганый мятежник, вор и предатель, покушающийся на их богатства. Саггот же защищает интересы только своих соплеменников, посему чернь Чердака годами была обездолена. Молодежь ушла в секту и ждет Очищающего пламени. Конца мира.

– Рабы Раввы?

– Да. – Кивнул Мунаш. – Они избивают себя, жгут и калечат, презирают связь души с мирскими благами и жаждут очистить Кважье Копыто Очищающем пламенем.

– Хорошо… Очень хорошо… – Улыбаюсь. – Спасибо, Учитель. Где я могу найти Сепу?

– Она в голубятне, на втором уровне. – Ответил он отстраненно. – Ей не причинили ни зла, ни вреда – она оказалась трудолюбивой служанкой и полюбилась старому птичнику. Аджо, выслушай меня внимательно и можешь идти.

Выжидательно смотрю на него.

– Каждое хекалу хранит несметные богатства. У нас нет солдат, чтобы их защищать, но каждого, кто со тьмой в намерениях придет в святую обитель ждет кара небесная. Смерть мтавы никогда не остается безнаказанной. И если меня убьют, то даже мтава самого захолустного хекалу самой нищей деревни узнает об этом и отомстит. Я надеюсь, ты усвоил урок.

– Да, Учитель. – Склоняюсь в поклоне. Неожиданно Мунаш берет свиток, запечатанный в день нашей первой встречи.

– Возьми это письмо, Аджо. – Протягивает он мне их, странно улыбаясь. – Думается мне, Адед его уже заждалась.

Рабы Раввы

Улицы Чердака теперь приветливы. Мы с Сепу одеты в одинаковые потрепанные джеллабы – моя скрывает доспехи, оружие и клейма, её – прелестную наготу. Дни заточения в Костяном замке не прошли для нее бесследно – взгляд стал увереннее и ровнее, рабские рубцы и шрамы заросли, движения вернули женственность, а взгляд – кротость. Она даже выучила пару слов на моем диалекте. Мунаш язвительно высказывался о моих успехах в шайянском, но Сепу говорит медленно и четко. В ее голос невозможно не влюбиться.

– Клеймённый-Господином… – Проговорила Сепу, не сбавляя шаг. – Вы точно знаете, куда идти? – Уловив в её больших карих глазах нотку превосходства, хмурюсь. Сепу быстро поклонилась и замолчала. Мы пошли дальше. Куда?

Столь схожие в нищете, но столь разные по форме дома и лачуги сменяют друг друга и мы блуждали меж них. Нас должны посчитать людьми преуспевающими, но плоть от плоти Чердака. Чернь снует, понурив головы, уткнувшись вниз, как можно быстрее. За два часа степенной ходьбы лишь дважды вижу стражников – идут по трое, двое с копьем, один – с арбалетом. Глядят вокруг злобно и чернь отвечает взаимностью.

Мунаш щедро снабдил меня деньгами – кошелем с сотней лир и тройкой драхм. Мне подарили простецкий тканевый трехчетвертной доспех из конопли да сандалии. Короткий меч надежно закреплен на поясе, рядом с кинжалом и пращей.

Ворота так близко! Мы ведь можем покинуть город сей же час! Сепу кротка и раболепна – она будет мне хорошей женой. Клеймо я сдеру вместе с кожей, благо на Чердаке найдется мастер, способный на такое. Мы купим домик в деревне, будем растить сорго, разводить канг и верблюдов на мясо. Возможно, у меня даже будет свой трактир. Если еще и меч продать…

Я положил ладонь на теплую от зноя рукоять меча. Да, я обязательно так и сделаю! Когда у меня в мошне будет по меньшей мере сотня драхм. А уходить на покой с парой золотых монет несерьезно. Дом будет неказистым, поле крохотным, верблюдов лишь пара, а трактир – мелким и несуразным. Да и Сепу… Еще неясно, сможет ли она родить мне сына!

Зайдя за угол, мы подошли к двери большого глиняного сарая. Открытые ставни, крики пьяниц и рев хозяина на нерадивую служанку – трактир я узнаю даже среди трущоб! Время подкрепить силы…

***

Морщусь от вкуса пульке, но пересиливаю себя и выпиваю залпом. Трактир мал и беден – прямоугольная низенькая крыша, несколько столов вдоль стен, вдоль них врезаны глиняные скамьи, небольшая стойка, откуда служанка забирает у хозяина кружки, а выпивка чередуется с котлами и печью, где варится похлебка. Голь пьет и поет, окруженная мерзко хихикающими женоподобными существами, не стесняющихся показать черные от жвачки зубы. Обвисшая молочная грудь, тощие задницы с рубцами, потасканные стиркой ленты вместо нормальной одежды – навевало б отвращение, если б я не видел многих таких в родной деревне. На фоне своих женщин мужчины кажутся львами близ гиен – опытный глаз замечает отменную физическую силу, высокий рост и здоровый волос.

Сепу не притронулась к кружке с пульке. В глиняной миске ей принесли нарезанные куски мяса с маниоком, зеленью, тушеной до кашеобразного состояния. Получив ложку, она приступила к трапезе. Залюбовавшись ее белыми здоровыми зубами, я не сразу обратил внимание на тишину, обрушившуюся столь резко – вместе с ударом о стену открывшейся двери. Сепу даже не обернулась, я же уставился на трактирщика – он смотрит на вход, туда, где встали три голых оборванца высокого роста, ладного тела и с пугающе стеклянными глазами. У каждого в руке по кинжалу.

– Именем Раввы Всемогущего… – Вперед выступил главарь тройки, выпятив грудь и неотрывно смотря на трактирщика. – Я, Видящий-Смерть, требую у тебя долг, что ты не вернул Владыке.

– Важ! – Громыхнул ему в ответ хозяин трактира. Казалось, что они разыгрывают представление, столь театрально прозвучали их речи. – Я живу в согласии с собой и Раввой. Сядь за стол и пригуби пульке или убирайся прочь из моего дома!

Пьяницы, успокоившись, азартно смотрят на противостояние. Уподобившись им, взираю исподлобья, потягивая пульке.

– Презренный торгаш! – Без всяких предисловий, фанатик переходит на шайанский. Выдержав театральную паузу, он возвращает речь в привычное наречие, не забывая вставлять словечки из языка мтав. – Ты платишь монету Костяному замку, ты выслуживаешься перед бванами, ты исповедуешь ересь! Дважды приходили мои братья и дважды ты посылал их вон! Тебя предостерегали, ты не внял, а зря – суров закон земной, но безжалостен закон небесный. Ведомый лишь справедливостью и волею Раввы Всемогущего, что направляет меня, пришел я к тебе не с просьбой, но требованием! Или мне помешает кто?!

Он стал озираться. Замечаю, как хозяин дома уставился на меня проникновенным взглядом, но лишь на миг! А после…

Трактирщик достал откуда-то снизу заряженный тяжелый плечевой арбалет и, кряхтя, наставил его на вошедших. Фанатик замолчал.

– Убирайте свои муди с моего порога, бесхребетные крысы.

Словно рыба, Важ открыл и закрыл рот. Попятившись, он ушел, уводя братьев по вере.

Сепу прошептала молитву на шайянском, низко опустив голову и закрыв глаза. Не обращая на нее внимания, поднимаю кружку – прошу еще пульке. Трактирщик, убрав арбалет, смотрит на меня и улыбается, поднося кувшин.

– Не боишься их?.. – Киваю в сторону двери.

– А то ж! – Хмыкает трактирщик. – Я их еще ребятишками всех знаю, а они – меня, еще когда в стражниках служил. Совсем от рук отбились! Ну да что обо мне! Меня не проведешь, парень – вижу, девка у тебя не местная. Выиграл в яме иль на ярмарке купил?

– Тебе зачем? – Деланно удивляюсь.

– Она на шайянском болтает, хоть и лысая, считай, но кожа гладкая и сложена ладно. Я знаю человека, что даст за нее двадцать драхм!

– Врешь старик! – Качаю головой в неподдельном удивлении.

– А вот и нет, щенок! – Лыбится трактирщик. – Ну что, продашь?!

– Да иди ты… – Хмыкаю. – А в какой яме такую выиграть можно?

– Так ты не местный! Небось, из Гнанда, да? Ты не найдешь город в этих землях без бойцовской ямы, а здесь, в столице, ямы самые лучшие!

– А победителю что?..

– Да всякое! – Махнул трактирщик рукой, искоса поглядывая на кушающую Сепу. – Деньги, женщины, оружие, а в праздники – и титулы с землями! Именно там по молодости я и заработал на трактир, а в страже – пф – подобных денег не заработаешь и за всю жизнь. Там лучшие сражаются! На кулаках, на мечах, на арбалетах.

– И драться может любой?..

– Любой-любой. – Хмыкает трактирщик. – В любой день! Только ставку сделать должен. Идешь к оценщику, даешь вещиц, тебе дают врага со схожей ставкой. Бойцов кормят-поят пару дней до битвы. Победитель потом заберет ставку побежденного, а уже лучшие из лучших удостаиваются наград из рук самих первенцев!

– И сам Саггот присутствует?! – Делаю большие глаза.

– Сам Саггот! Да что там, даже братья его, дети и ближайший круг рабов! И всё это – здесь, на Чердаке! Пусть отбросы всякие мудями трясут, пока дети достойных мужей честно бьются в ямах.

– О, Равва… – Качаю головой. – Спасибо, что свёл меня с вами! Могу ли я узнать имя достойного человека?

– Зови меня Тафари! – Поклонившись, ответил он. – Через четыре дня назначены бои в честь победы Буру Клалва в Битве при Желтоцветье. Разгром лунных братьев – счастье, объединяющее всех нас. На бои я записал обоих своих сыновей.

– Выпьем же за победу! – Поднимаем кружки. – Надеюсь, с ними пребудет великая сила. – Учтиво отвечаю, прощаясь. – Сепу! Идём!

– Куда же вы? – Чуть громче, но все так же дружелюбно произнес трактирщик. – Вы можете переночевать у меня!

– Да нет, уважаемый, мы спешим… – Извиняющимся тоном отвечаю ему…

– Нет, вы задержитесь, уважаемый! – Улыбка его стала шире. – Узо, Кибв, покажите гостю его спальню!

Из-за стола встали две здоровенные детины и двинулись ко мне.

– Как вас зовут, достопочтенный хозяин? – Холодно обращаюсь к нему, вставая и держа близ себя рабыню.

– Сие вам знать необязательно… Но вот, как вы её назвали, Сепу, должна стать украшением моего дома. Пожалуйста, я не хочу крови в своем трактире. Она вам чужая, вы даже говорите на разных языках. Просто отдайте рабыню мне, мы выпьем еще пульке и я заплачу пять драхм. Ну же, уважаемый!

Узо и Кибв приближаются с двух сторон. Первый – высокий, выше меня на голову, крепко сложенный паренек с длинными руками, в одной из которых зажат нож. Второй – кажущийся толстяком низкорослый мужичок с огромной шеей и бочкообразной лысой башкой, у него в руках кожаный хлыст.

– Ну что за спектакль вы тут устроили! – Беру Сепу за запястье, с силой притягиваю к себе. С лязгом вынимаю короткий меч, что на ладонь длиннее ножа Узо. – Я – инородец, но не дурак, уважаемый Тафари. В это время дня оборванцы вроде этих двух обычно на паперти, трудятся, не покладая рук. Или дежурят на ярмарке с вот этим вот ножом, но никак не облизывают своих коров с кружкой пульке. Я не заметил у вашего трактира черепа гиены над входом. Нарушаете, уважаемый.

Услышав лязг меча, окружающая меня парочка успокоилась.

– А я не заметил на тебе стражницких доспехов! – Трактирщик, бурча, привычным действием лезет под стойку, в поисках арбалета. – А пришлым мы тут не рады.

– Вы правы, уважаемый. – Говорю примирительно, чувствуя, как дрожит Сепу, прижавшись к моему локтю. – Вот только на какое серебро вы содержите дом, содержите молодцов, выставляете сыновей в ямах? Что у вас здесь – псарни, рынок рабов, голубятня Шугабы?!

– Это тебя не касается, уважаемый. – При упоминании голубей лицо Тафари дрогнуло и я понял, что попал в цель. Трактирщик наставил на меня заряженный арбалет.

Вырвав руку из объятий Сепу, медленно поднимаю её, не провоцируя улыбчивого хозяина на необдуманные поступки. Дотронувшись до капюшона джеллабы, сдергиваю его. Два треугольника. Кайма Буру. Тафари ахнул.

– Приятно, что уже в столице пьют за мою победу при Желтоцветной. А меня вы отпустите, уважаемый. – Холодно говорю ему. – Иначе отсутствие вывески будет наименьшей вашей проблемой.

***

Смеркается. Я постучал в дверь лачуги. Мне открыл мужичок с повязкой на чреслах. Где-то в глубине дома ворчит жена и кричит младенец. Очаг догорает – семья ложится спать.

– Ч-что вам угодно? – Испуганно спрашивает сандальник, ведь именно в его мастерскую я стучусь.

– Постель, похлебку, всё – на двоих человек. Плачу лиру. – В левой руке у меня ножны с мечом.

– Про… Проходите. – Мужичок открывает дверь пошире, впуская нас внутрь. Изнутри ему визгливым голосом что-то крикнула женщина. Проблеяв в ответ на незнакомом языке, сандальник закрывает дверь трясущимися руками и на негнущихся ногах проводит нас к очагу. Садимся, Сепу греет руки, а я слышу семейную брань. Женой мастера оказалась огромная тучная женщина с гигантской грудью, слегка морщинистым лицом, на котором застыла гримаса недовольства. Сухонький мужичок, понуро склонив голову, выслушивает крики…

Самостоятельно наложив в миски похлебки из котла, начинаю есть – странноватый суп с зеленью и маниоком. Вижу, как на столе поодаль замачиваются еще корни. Знакомые традиции… К юго-западу от Желтоцветья, ближе к джунглям, селяне известны любовью к сему растению. И как они его едят каждый день?!

Устав слышать вопли, я вынимаю из кошеля лиру и протягиваю хозяину дома. Жена остолбенела. Взглянув на Сепу, подумав, отдаю еще одну лиру. Давно так не ошибался – вопреки планам, молодым телом рабыни мне насладиться не суждено…