Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Предатель

– Принеси-ка мне еще пульке! – Прикрикнул Готто. Парниша-Ннамбди ринулся в погреб, к высоким кувшинам. Всего за пару дней гостиница преобразилась – масло перестали экономить, ароматические палочки сделали атмосферу уютнее, столы переставили, образуя широченную, огороженную границами многометрового круглого ковра, танцевальную площадку. Я же, ни свет ни заря, ранним утром сижу у барной стойки и вливаю в себя пойло кружку за кружкой. Готто услужливо стоит напротив, как когда-то в ямах Белого Гнезда. – Как прошла вчерашняя встреча с Госпожой?

– Эбеле оценивает нас как мы – Ннамбди. – Буркнув, делаю глоток. – Сказала, что при всей любви к отцу защиту города оборванцам не доверит. Стержня, мол, у нас нет – бросим мы Желтоцветье при первой же возможности. Вот я и… Был отправлен к тебе с горстью лир. Напейся, говорит, толку будет больше.

– Дура чванливая! – Хлопает по столу Готто. Его дежурная улыбка на миг сменяется разъяренным оскалом, дабы уже в следующую секунду вернуться на место. Вздохнув, трактирщик добавил примирительным тоном. – И как она собирается одолеть несколько десятков закованных в сталь всадников? Я бы предложил молиться Равве, да только главный молельщик у лунных братьев на стяге вышит!

Мы улыбнулись.

– Скоро в Белое Гнездо отправится гонец. Город поставит нам несколько сотен арбалетчиков и пикинеров. Население устрашит показательными казнями, принесет в жертву самых буйных и дело с концом. А влияние сбежавших бван ослабит клеймением парочки славных парней. В общем, Готто… – Молча развожу руками, не имея возможности говорить заплетающимся языком.

– Ладно. – Примирительно махнул рукой трактирщик. – В любом случае, нам меньше лишней мороки. Когда будешь себе стражу набирать?

– Как просплюсь! Здесь много дюжих парней из средних сынов, а мне и надобны лишь верные да храбрые.

– Тогда тебе на второй этаж. Ннамбди!!! – Рявкнул Готто. Взъерошенная голова паренька появилась в дверях, закрывая собой вид на лестницу. – Отведи Аджо на второй этаж, в десятую комнату.

Тот быстро-быстро закивал, подбежал ко мне, подхватил за ручки и аккуратно повел по лестнице. Не помню, кажется, я даже не буянил…

***

Открываю глаза. В голове пустота, к горлу подкатывает ком – меня тошнит и мутит. Бегу к глиняному горшку, опорожняю желудок, умываюсь из рядом стоящего заботливо поставленного горшка с водой. Без сил падаю в кровать.

***

Просыпаюсь, нещадно вдавливая веки в глазные яблоки. Солнце почти в зените, а мне… Уже лучше. Вдох-выдох. Вдох-выдох. У изголовья кровати стоит кувшин с разбавленным до детской бурды пульке. Жадно прикладываюсь, с наслаждением выпивая половину. Облизываю губы. Подхожу к стоящему в центре столу, хватаю гвардейское подаренное мне обмундирование. Медленно, протирая каждый участок кожи, наношу охровую мазь, придавая коже жутковатый медный цвет. С удовольствием надеваю поддоспешник, плетеный из конопли, подвязываю шнурком на поясе. На него – нагрудник из кожи буйвола. Надеваю шелковые перчатки и кожаные сапоги, фиксирую их на предплечьях и икрах медными кольцами. Наконец, осторожно и с наслаждением накладываю тюрбан. На пояс подвязываю кошель и мешочек с пулями, а пращу со снарядом – на руку.

Спускаясь по скрипучим ступенькам лестницы, издалека вижу единственное в трактире белое пятно – Адонго меня уже заждался. Его стальной самострел при нем – карлик положил его на стойку, сам же с аппетитом хрустит цыплячьей ножкой. Слева от него – дородный детина, весь в шрамах и синяках, с гигантскими ручищами, пивным пузом, косматый, бородатый, уплетает травяной суп. На его спине бесчисленным шелковыми змеями пришнурована железная клетка с открытым верхом к нагруднику.

– Что это за чудо инженерной мысли, Адонго?.. – Спрашиваю с усмешкой, позерски вышагивая в кожаных сапогах к карлику. – Ты в ней хоть до плеча достанешь?

– Цыц, язва! – Прикрикнул тот на меня. Готто, стоящий за стойкой и скучающе облокотившись на стену, хохотнул. Скривившись, смотрю на него. Адонго продолжает. – Ты не сделаешь меня полезнее. Зови его Бугаем. Тебя ведь так зовут, да, Бугай?

Детина с клеткой на спине закивал.

– Он приучен к тяжелому труду, но даже не косолапит. – Ухмыльнулся Адонго. – И уж точно не туп. Его семья живет почти у стены, из девяти выживших детей он шестой. Предки все подохли от засухи, а старший зарезал самых опасных братьев и присвоил дом себе. Бугай прислуживал ему в доме и выработал необычайно тихий шаг. В общем… Я смог договориться с его родней, подарив свободу.

Карлик положил лапищу на самострел и закончил:

– Благодаря мне, справедливость восторжествовала. А Бугай готов к великим свершениям!

– Качка не замучает, герой? – Хмыкнул Готто. Теперь уж хохотнул я.

– Я привычен. Жаль, что канализация с ее узкими трубами – привилегия больших городов. Ой, прошу прощения! – Адонго вытер губы от жира рукой, бросил недоеденную цыплячью лапку и, подняв жирный указательный палец, издевательски закончил, глядя с усмешкой на меня. – Мой командир, жду ваших приказов.

Скривившись, смотрю на этого белокожего щегла.

– Залезай в люльку и пошли. Самое время выбраться из душных улиц. По дороге я куплю тебе травяной подкладки.

– Зачем?.. – Поднял бровь Адонго, залезая по заботливо протянутой Бугаем ладони в клетку, принимая из его рук самострел.

– Увидишь… – Мысленно злорадствую, представляя, как этот сумасбродный карлик будет чувствовать на полуденном солнцепеке в железной яме.

***

Сорго – очень теплолюбивая культура и не выносит даже малейших заморозков, зато – совершенно неприхотлива. За пределами глиняных стен Желтоцветья она прорастает в изобилии и обрабатывается семьями. За каждым деревенским домом закреплен обширный участок, посему предки нынешних хозяев давным-давно, еще при дележе земли, договорились о соседстве обрабатываемых земель. Они стали особой кастой Желтоцветья, ибо имели стабильные высокие доходы, трудясь недалеко от дома. Оставшиеся же селюки, лишенные земли и платящие хозяевам домов за проживание были вынуждены батрачить в пользу владельцев полей и платить им за проживание в их домах, умножая собственную нелегкую долю и богатства хозяев. А вот за колосящимися полями сорго тянутся бескрайние травянистые просторы саванн, где издревле пасет свиней, коров, буйволов и овец разный сброд. Причин заниматься пастушеством много – некоторые племенные традиции ставят это ремесло на трон достойнейших и исконно мужских занятий, пришлые инородцы надеются упорным трудом сорвать куш, а безземельные нищие мечтают выбраться из грязи. Поэтому за местными пастухами – да и не только здесь – закрепилась дурная слава изгоев. Они-то мне и нужны.

Путь от центра города – гостиницы, где мы принимаем решения – до ворот занял полчаса. Еще столько же – поиск конопляной подкладки для неугомонного карлика. В полуденный зной Желтоцветье словно вымерло – ставни закрыты, улицы пусты, а чернь предается дневному сну. Кое-как растолкав жильцов дома ткача – с черепом овцы над дверями – мы купили за цельную лиру конопли и дождались, пока хозяйский первенец не совьет для Адонго уютное гнездышко. Ворота мы прошли легко – стражник дрых в сторожке, как младенец.

Отец любил повторять, что щедрость – добродетель богачей. У нищего то поборы, то грабежи, да еще и собратья по несчастью пристают – дескать, как нажил себе счастье, честным ли путем? Приходится прибедняться – Равва послал, родители помогли, жизнь удачно сложилась. У пастухов жизнь еще горше. Их жены и дети тоскуют дома до ночи, в ожидании кормильца, дабы с утра пораньше он вновь ушел на пастбища – они слишком далеко от ворот. И если у землепашцев есть возможность спрятаться от полуденных лучше у родни, то где коротают знойные часы пастухи?

Подобно тому, как бваны воюют за города и земли, эти братья по ремеслу выясняют принадлежность лакомых мест отдыха. В одном месте пробивается подземный ключ с холодной водой и есть благодатная тень, в другом же – крутой склон холма и чуть менее жесткая трава. Поэтому пастухи держатся друзей, гурьбой выбирают любимое местечко и защищают его от неудачливых товарищей.

Издали я заметил крутой холм, метров двадцать высотой и всего в паре минут пути от дороги. Трава близ него растет насыщенного зеленого цвета – даже в лютый зной последних месяцев ее регулярно поливают. Подойдя ближе, мы с Адонго услышали мужской гогот. Зайдя за угол, нам открылась роскошная картина! На одеялах из овечьей шерсти, поедая вяленое мясцо и сухофрукты, попивая бодяженное пульке, разложились десять-двадцать тел, храпящих, болтающих иль жрущих. Штук тридцать мальчуган разного роста и степени упитанности суетились, подливая им водичку и посменно карауля стадо овец неподалеку.

Я вышел из-за холма первый – и вызвал настороженное молчание. Адонго, верхом на Бугае, вышел следом – и спящих разбудил хохот. Я быстро оценил ватагу. Угольно-черная кожа – они либо переселенцы, либо туземцы. Одежда добротная, пусть и поношенная – ткань качественная, сделана на совесть. Пусть воняют, но видимой грязи на теле нет – за собой следят. Они тщательно выбритые, высокие и мускулистые – то, что нужно. Стадо огромно – навскидку, несколько сотен голов.

– Кто ваш глава? – Выхожу вперед. Голос предательски дрогнул – мне половина пастухов в отцы годится. Захотят убить – здесь же и закопают. Адонго, видимо, подумал о том же – я услышал скрип механизма заряжания самострела.

– Годлумтакати. – Вперед вышел немолодой, но статный пастух. В правой руке он небрежно свернул кнут.

– Я – Аджо. Это мой друг – Адонго. Мы Клеймённые-Господином, мы – Клалва, мы говорим от имени Буру Клалва, первенца Нгози Клалва, хозяина Западного Предела равнин ису, господина Белого Гнезда, Острого Пика, Тасталы, Кесталы и Исуталы. И вашего господина.

Они начали переглядываться, уже встревоженно.

– Моя госпожа – Эбеле Клалва, мхарану Желтоцветья. – Уверенно скалясь, ответил Годлухтар… Годлумхара… Годлу. Просто Годлу.

– Как долго? – Сказал я с насмешкой и сплюнул.

– Месяц. Чуть меньше. – Уже не так уверенно протянул Годлу.

– Намного меньше. Эбеле прибыла в Желтоцветье меньше недели назад, не так ли?

Годлу неохотно кивнул.

– Я получил приказ от господина собрать армию Желтоцветья. Мне нужны солдаты. Вы.

Годлу сузил глаза, внимательно меня изучая. После чего расхохотался, издевательски скалясь мне прямо в лицо. Стоящие за ним пастухи невольно сжались.

– Парниша, ты верно нас за дураков держишь, да? Я по рубцам вижу, тебя клеймили меньше полугода назад. Теперь ты лучше нас? Чем?! Желтоцветьем правит только бвана – испокон времен и до сих пор. Мы верны ему, да парни?! Бванам, которых вы подло изгнали! Есть у меня друзья, они тебе многое бы рассказали, коль б встретили! А твой господин – твой, не наш – изгнал наших властителей и поставил свою дочурку – так мы кланяться будем ей, а не тебе, сын осла, вздумавший…

– Давай.

Болт насквозь прошил грудь Годлу. Он упал на колени, захлебываясь кровью и последними словами. Заткнув пращу за пояс, я подошел к нему и, слегка нагнувшись, одним движением свернул шею. Ошарашенные пастушки не заметили, как быстро Адонго перезарядил самострел.

– Повторяю еще раз. Кто ваш глава?

– Рудо, господин. – Гулкий бас заставил меня ожидать бугая – наподобие колесницы Адонго – но вышел сухощавый и жилистый мужичок. Пнув тело, он спросил. – Сколько платите?

– Лиру сейчас, лиру через неделю и пять лир после разгрома лунных братьев. – Бросаю в ответ отрывистые фразы. Сделав паузу, заканчиваю. – Добычу делим пополам, затем – лира в месяц. Мне нужно сто бойцов, способных с десяти метров подстрелить деревянный столб.

Рудо дал сигнал успокоиться начавшим шуметь пастухам. Остановив какофонию одним движением руки и завоевав тем мое уважение, он ответил:

– Я приведу их вам, господин. Когда и куда?

– К рассвету. – Не улыбаясь и сверля взглядом пастуха, ответил я. – К гостинице в центре города.

Не дождавшись ответа, разворачиваюсь и ухожу. Тяжелый шаг Бугая и самострел в руках Адонго наконец-то вернули мне давно утерянное чувство безопасности.

***

Тем же вечером на ярмарочной площади соберется толпа. Мужчины, женщины, дети – придут все и каждый, ведь разнесся слух о невиданном молебне, что устроит кающийся грешник перед ликом Раввы и седовласой мудростью его служителя. Догадываясь, что нас там ждет и услышав эту историю в исполнении Рудо, я кривился и переживал, мучаясь ожиданием худшего. Спокойно пройдя с Адонго и Бугаем через ворота мимо сладко храпящего стражника, мы вышли на заполняющиеся людом улицы. Желтоцветье напомнило добрую деву, встающую с постели, что, сладко потягиваясь, осторожно начинает красить тело и созерцать в окно поднимающееся утро. Вдалеке, за забором то одного, то другого глиняного домишки медленно выходят в праздничной раскраске семьи. Обнаженные по пояс мужчины, втягивая животы и добродушно улыбаясь, обнимаются со стариками и берут за руку жен, одетых сдержанно и деликатно; сыновей, красующихся прытью; дочерей, щеголяющих раскованно и роскошно. Мало-помалу насыщаясь людьми, улицы начали теснеть – старые друзья встречаются и делятся новостями, смеются новым шуткам, сливаются в общий поток. Две, три, четыре семьи создают единое целое, идя на ярмарочную площадь, как на праздник. А это он и есть – сочное представление, даровая раздача пульке и мяса, сладостей и настоек.

С угасанием солнечных лучей на улице разрастается рукотворный огонь – вдалеке виден сияющий мириадами алых точек костер, по обе стороны пути расточительно горят факелы, а люди со степенных бесед переходят на какофонию беспорядочного говора, восхищенных вздохов и детских восторженных криков. Мы с Адонго поспешили дойти до нашей гостиницы и юркнули в нее, ища глазами Готто. Зал первого этажа заполнен до нехватки мест, мужчины горланят и бурно что-то обсуждают, не забывая активно жестикулировать. Готто, наливающий здоровенному селюку бодяженное пульке, завидев нас, замахал руками, подзывая ближе. Заставляя выпивох расступаться перед гвардейцем и охре и арбалетчиком в люльке великана, мы дошли до стойки. Я нагнулся, позволяя Готто заговорщически шептать, Адонго же, чуя неладное, зарядил самострел, деланно скучая, гладя его по лакированному ложу. Голос трактирщика предельно взволнован и информация явно срочная:

– Я отправил Ннамбди следить за гонцом Эбеле, про которого ты говорил, ведь интуиция не давала мне покоя. А он… В общем, он нашел бездыханное тело в полпути до Белого Гнезда. Без письма и денег, изуродованного. Он было отрезать голову и принести мне, но не решился, услышав издалека голоса – вскоре подошли мужчины. Ннамбди спрятался, но смотрел внимательно – человек двадцать-тридцать, разрезали тело гонца на мелкие кусочки, положили в плетеные корзинки и унесли в город. Бледно-бурая кожа, у двоих – голубые глаза. Пятеро били себя обеими руками в грудь и кланялись в мольбе… Но смотрели они при этом на Запад. Ннамбди спрятался в траве и смог незаметно проследить за ними – это пастухи. Когда он вернулся, я рванул к Зарбенгу и попросил Этана составить письмо Изумрудным Братьям. Через неделю сюда прибудет армия из доброй сотни мужчин – мои родичи. Я им доверяю.

Мы с Адонго послушно киваем, но у меня шерсть на затылке встает дыбом. Эбеле про гонца сообщила мне лично и, скорее всего, оставила приказ в тайне от остальных. Нельзя, чтобы она узнала о пропаже своего человека по моей вине.

– Кто знал про гонца кроме нас? – Спрашиваю так же шепотом, удовлетворенно чувствуя в тылу великана с люлькой.

– Я рассказал всё Зарбенгу. – Облизнул пересохшие губы Готто. – Он пригрозил, что расскажет Эбеле о наших длинных языках и потребовал двести лир. Как видишь, пульке теперь не такое крепкое.

– Мы пойдем к нему на площадь… – Решительно заявляю, сжимая кулаки.

– Ты его подозреваешь? – Поднял брови трактирщик.

– Мы все в одной лодке, Готто! – Сквозь зубы говорю я, глядя ему прямо в его отвратительные зеленые глаза. – Татуировки можно удалить, краску на теле – тоже. Но клеймо на лбу всегда останется при тебе. Я видел Эбеле в Белом Гнезде!

– Ты что… – Глаза Готто расширились, челюсть отвисла. Спустя пару секунд он взял себя в руки и снова мерзко раздвинул губы в слащавой улыбке. – Это невозможно. Как ты ее увидел, где?

– Перед гостиницей, рядом с ней – уродец из черни. Ни единый ее участок кожи не был покрыт краской.

– Да… – Улыбка Готто поникла. Подумав, он все же ответил. – Я знаю. Это их семейные интриги, и склоки. Змеиные Клалва…

– Мы – Клалва! – Жестко пресекаю его хулу.

– Да, мы! – Не выдерживая, Готто повышает голос. – И теперь мы в дерьме! Ты собрал людей?

– Через неделю у меня будет сотня верных отморозков, способных сносно стрелять из арбалета и колоть копьем. – С удовольствием скалю зубы.

– Как ты думаешь… – Трактирщик снова перешел на шепот. – С предателями связался кто-то из наших?

– Я ставлю на Этана. – Многозначительно киваю своим словам. – Этот скользкий ублюдок мог нас сдать шавкам Патриарха. Налей-ка мне выпить!

– Для тебя – чистое пойло! – Хмыкнул Готто, потянувшись к пульке.

***

– Дорогие гости! Ешьте досыта, пейте вдоволь, кричите громко и не спите всю ночь, ибо я жертвую Равве всё свое добро, нажитое трудом честным и бесчестным, падаю ниц перед его всемогуществом и молю о прощении грехов! Я клянусь нести священное знамя, защищая люд словом и делом! – Стоя на плоской крыше хекалу Желтоцветья, Зарбенгу закутался в белую джеллабу, расшитую алыми пятиконечными звездами – одежду смирения. Он вещает, пока по правую руку от него склонил колени Этан, а по левую – немолодой мтава, что значит на церковном наречии – настоятель. Мне не показалось – у него яркие голубые глаза, спасибо острому зрению. Невообразимо прекрасные лучи заката падают на спину обретшего благодать в вере Зарбенгу, его лик вскинут к небу, руки распростерлись, а ладони сжимают жезл мтавы. Пламенная речь, исторгнутая из его горла, падает на благодатную почву – люди выпили, расслабились, вкусили яств в ожидании представления, сидя за рядами ломящихся от пищи столов. Безусые юнцы-аколиты услужливо подносят пышущие жаром кушанья, кувшины с ключевой водой, соком и пульке. Языки пламени, видимые незадолго до этого издалека, вблизи оказались исполинским костром, зажженном в медной чаше в центре крыши, опаляя жаром одежды Зарбенгу. Тот, тем временем, продолжил:

– Правоверные раввиане, сыны и дочери славного города Желтоцветного, я счастлив вновь вернуться в сей благословенный край после семи лет разлуки. Здесь я провел детство, здесь я впервые покрыл деву и здесь я взял ее замуж. И здесь моей жизни настал конец – в тот самый момент, когда Мунаш, что из безземельного клана Игику, не зарезал мою жену, двухлетнего сына и годовалую дочь. Вы все знаете эту историю и должны вспомнить меня. Копошащегося в грязи, не имеющего ни крова, ни надежды на будущее. Беглеца, изгоем ушедшего на поиски лучшей жизни.

Мтава дернулся было, но Этан был быстрее – одним движением вскочив, он перехватил достающего каменный нож священника, заставив рухнуть на переломанные двумя ударами колени. Зарбенгу же продолжил, оглядывая затихшую публику суровым взглядом:

– Мы – Клалва. Я ушел чернью, а вернулся Клеймённым-Господином. Мы – Клалва. Мы все из рода победителей. Мы – Клалва! Храбрость в воле!

– Храбрость в воле!!! – Прогремели селяне и боевой клич великого клана Клалва пророкотал над пиршественными столами.

– Вспомните всякое бесчинство, что творили бваны до нашего прихода. Сколько раз ваши лиры оборачивались жратвой на столах господ, а они требовали больше налогов?! Доколе мы терпели самоуправство их несносных золотых детишек?! Почему мтава, молящийся на Запад, потакал беззаконию?! – Под яростный вой толпы, Зарбенгу развернулся и посмотрел на мтаву. Его лицо перекосил ужас, а рот шептал молитвы. – Твой лживый язык тебе не поможет. Твое имя будет забыто, а память о тебе сожрет огонь. И пусть Равва свершит истинный суд над заблудшей душой. Правду ли я говорю, люд Желтоцветья?!

– Правду! Сжечь ублюдка! Справедливость восторжествует! – В разноголосом вое утопает площадь.

Этан схватил вопящего мтаву за грудки, сделал два шага к пламени, после чего приподнял его.

– Да свершится суровый суд. Во имя Всемогущего Раввы! Храбрость в воле!

– Храбрость в воле!!! – Под исступленный крик людей, Этан бросил в костер связанного священника. После чего сел на колени и начал молиться. К беснующейся толпе вышел Этан. Суетливо подняв ладони, он завершил представление:

– Ешьте досыта и пейте вдоволь сыны и дочери Желтоцветья. Этот день станет началом нашей свободы. Храбрость в воле.

– Храбрость в воле!.. – Последний раз вздымая кулаки, под крики горящего заживо мтавы люди продолжили трапезу.

Переваривая увиденное я потянулся за ляжкой канги и влил в себя пять глотков пульке.

Скоро Зарбенгу начнет муштровать фанатиков.

Через неделю к Готто прибудут наемники из Белого Гнезда.

Отныне мое спокойствие лежит на спинах новобранцев и плечах Адонго.