Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Злоключения славного Аджо

Ключ от клетки

Просыпаюсь от лютого ночного холода и стойкого запаха навоза. Луна достаточно освещает мощеную дорогу – можно разглядеть конвой. Пятеро всадников – двое на верблюдах, трое на кваггах. Инкрустированные самоцветами рукояти дорогих парадных мечей покоятся в ножнах, у седла – свернутая тетива.

Мою деревянную клетку везут две квагги, хозяин которых, старик-возница, спокоен – бежать мне не даст засов и массивный звякающий замок.

Что за всадники? Бритые головы, рельефные мышцы, молодость – у всех, кроме лидера. Управляют кваггой одними ногами, значит они – народ саванн, не песков. Татуировки на теле рассмотреть при луне сложно, но у лидера, едущего первым, краска пурпурная. Из всех кланов только два пользуются ею.

Конечно, дорога может быть любой – вести в село, в столицу, к реке. Но не клейменого простолюдина в клетке везут только для одной цели – на ритуал. И парнишка на верблюде с пушком вместо усов явно готовится стать мужчиной.

– Эй, приятель… Где я? Кто вы? Куда меня везут? – Притворяюсь увальнем, нужно привлечь внимание этих тварей.

Начинаю стонать – скручиваясь, держусь за живот. Дергаю ногами, скулю. Главарь с пурпурной краской остановил конвой. Вздохнув, слез с квагги и подошел ко мне. Быстро бросаю взгляд на татуировки. Пурпуром выточена только кайма, основные цвета – оранжевый и желтый. На медной коже внешней стороны кисти два треугольника – символ богатого и могущественного великого клана Клалва, суверена этих земель. А стоящий передо мной человек, судя по пурпурной кайме – один из его предводителей. Перехватываю взгляд – презрительный, но беззлобный. Подобострастно склоняюсь, как подобает простолюдину, слушающего откровения господина.

– Всех мучает голод. Старики уходят, деревни пустеют, а увальни вроде тебя, видя гибнущую от засухи дагуссу, уходят в банды. Ты не виноват в своей участи и на привале мы тебя накормим. Гордись – ты встретишь смерть, породив нового мужчину великого клана – моего сына. Но смирись – участь бандита неизбежна. Зови меня хозяин.

Спустя две тысячи триста двадцать звяков замка главарь остановил конвой на привал. Молчаливый старый возница, кряхтя, подошел к клетке, быстрым движением сунул руку под джеллабу и достал висящую на ремне-ошейнике связку ключей. Выбрав среди них нужный, он приступил к делу. Лязгнул открывшийся замок, скрипнул отходящий вправо засов, бесшумно отворилась деревянная дверь. Провожая взглядом тюремщика, я отложил в памяти знак на нужном мне ключе. Два треугольника.

***

Вотчины великих кланов нередко простираются на сотни суточных переходов квагги. Владение неделимо и завоевания включат новые территории в границы семьи. Каждый, даже самый маленький клан дробится на уделы, кормятся с коих и правят в которых первенцы – старшие сыновья от каждой законной жены умершего лидера клана. Ежегодно они собираются на совет, где могут пожизненно избрать лидера, посадить его на престол, вручив церемониальные артефакты и заклеймив править.

Что забыл первенец великого клана Клалва в караване из пяти домочадцев и слуги? Неужели он столь сильно любит сына, что жаждет лично проводить его на ритуал посвящения? Но тогда зачем ему было так рисковать головой домочадцев, выслеживая и истребляя мою банду?

Утро вечера мудренее. Проснувшись, надеваю начавшую пованивать дашики, вытираю холодный пот. Клановые твари собирают пожитки и горланят на своем языке, я же принимаю у молчаливого возницы бурдюк из верблюжьей кожи с водой и напиваюсь досыта – себе на счастье, им назло. Судя по клейму дикого двугорбого верблюда на лбу с оранжевой татуированной каймой, их слуга не просто простолюдин, но принадлежит клану. Служит господам преданнее собаки, но и долю имеет лучшую.

Возница щедрым жестом приглашает войти в клетку. Ожидаю увидеть в его глазах насмешливую улыбку, но читаю лишь холод на шрамированом лице.

– Мы держим путь в хекалу Белое Гнездо, не так ли? – Спрашиваю невзначай, заходя внутрь. Возница поджал губы и молча закрыл деревянную клетку на засов. Угадал.

Совпадение ли, но, по моим расчетам, туда со дня на день нагрянет караван церковных сборщиков налогов, вот уже много месяцев собирающих налоговые недоимки. Если бы мы с братьями срезали кошель с десятком серебряных лир, нам бы хватило на год кутежа. А в церковном караване, должно быть, не меньше нескольких десятков сундуков. Солидный, должно быть, куш.

Под мерную качку клетки, смыкаю еще сонные глаза.

Просыпаюсь от лютый криков. Остановились. Первенец выслушивает взволнованные крики отпрыска, терпит его жестикуляцию, останавливает, ровным голосом отвечает и указательным перстом требует вернуться на верблюда. От палящего летнего солнца дашики пропотела насквозь. Отвратительная кровососущая мошкара, раздраженные конвоиры и молчаливый невозмутимый возница. Впадаю в дрему.

Потеряв убаюкивающее позвякивание замка, разлепил глаза и привстал, оглядываясь. Деревянный мост через утлую речку в четверть полета стрелы, а перед ним, ощетинившись частоколом из копий, глиняная крутая трехэтажная пирамидальная башня-сторожка. Ее гордый хозяин с обсидианового цвета кожей стоит перед нами, одетый в простецкий плетеный из конопли нагрудник, на голове – легкая шапочка-куфи. В руках – короткий готовый к бою лук, за спиной – колчан с девятью стрелами. Жестом он останавливает конвой, начиная говорить – речь плавная, мягкая, насыщенная шипящими звуками – церковное наречие. Первенец отвечает ему высокомерно на родном, гортанном. Замешательство.

Иноземец, осторожно подыскивая слова, переходит на более гортанный старошайянский – его учат аколиты в хекалу. Первенец небрежно мотает головой, но я знаю, что твари из Клалва его учат. Что он задумал?

Первенец, не отворачиваясь от собеседника и не слезая с квагги, показывает большим пальцем на меня, после чего медленно проводит им по шее. Стражник медленно кивает, после чего разводит руками, тыкая пальцем на свой лоб – на нем красный пентакль, символ Всемогущего Раввы.

Сглатываю. Сквозь летнее марево, вижу далеко на горизонте очертания величественного Белого Гнезда. Видимо, церковники усилили охрану и каким-то чудом договорились с местными хозяевами о своих стражниках на подходах. Очевидно, Белое Гнездо переполнено гостями – караванщиками-налоговиками, богатой обслугой, учениками-аколитами. Представляю, что там творится – пиршество карманников, что ближайшие дни будут в каждом приезжем видеть зажиточного гостя с Запада.

Вздохнув, первенец достает из кожаного кошеля одну серебряную лиру. Стражник хмурится и качает головой.

После небольшой паузы первенец вынимает еще две серебряных лир. Стражник свободной рукой касается оперения стрелы.

С львиным спокойствием первенец ссыпает лиры в кошель и театральным движением вытягивает из него золотую драхму. Осторожно поднимая отвисшую челюсть, перевожу взгляд на стражника. Тот мнется.

Первенец метким движением кидает драхму в иноземца. Тот, роняя лук, ловит золото. машет ладонью конвою и мы двинулись дальше. Ошалело провожу взглядом потирающего затылок стражника, качая головой.

***

Паренек кинул мне с верблюда кусок вяленой верблюжатины. Хватаю, истекая слюной, благодарно киваю ему. Возница неодобрительно качает головой, но молчит. Впиваюсь зубами, чувствую приятную прохладу и неожиданно пряный вкус – поражаюсь расточительности богатеев, с благодарностью принимаю бурдюк с водой и вдоволь напиваюсь. А ведь эти твари даже не испытывают ко мне зла, для них мое убийство – всего лишь обычай. Ритуал богоравности требует принесения в жертву пять священных животных – квагги, верблюда, буйвола, человека и носорога. По законам Востока уже давным-давно нет нужды каждое поколение резать людей – титул передается по наследству. Но великие кланы продолжают отмечать любимых отпрысков могущественных первенцев, подчеркивая их особый статус даже среди своих. Многие набожные простолюдины действительно мечтают отдать жизнь повелителям – ведь тогда у них появляется шанс переродиться в более состоятельной семье. Не думал, что однажды попаду в этот порочный круг и я.

Иные квагги уже спеклись бы от зноя, но в Клалве таких не держат. В этом клане вообще слабых не держат. По слухам, до брачного возраста доживает каждый третий мальчик и каждая четвертая девочка – говорят, только в день двенадцатилетия они получают настоящие, взрослые имена. Жесткой отбраковке подвергаются и квагги, и верблюды, и домашние гиены. Всех их клеймят не раньше, чем убедятся в дюжем здоровье. Слава Равве, стены города все больше и больше…

Хекалу Белое Гнездо – тучное и обширное место. Как и обо всем, о нем я слышал от стариков. С основанием этого хекалу связана старинная легенда – тысячи лет назад, задолго до рождения первых пророков, некий великий завоеватель обращал бессчетные тьмы всадников на врагов. И однажды с несметным войском подошел он к древнейшему из городов, чьи стены были неприступны. Молвил Завоеватель: “Я обращу в пыль твои стены, уведу в полон твоих женщин и оскверню твои святыни, коль не склонишься ты передо мной”. И ответил ему Город: “Неисчислимые века подходят ко мне властелины и неисчислимые века слышу я угрозу. Но вечен я и смертны вы”. Посмеялся Завоеватель над Городом, пять лет стоял под ним и взял его. Обратил в пыль стены, увел в полон женщин и осквернил святыни. Шли годы – кичился Завоеватель победами, оставил после себя обширное потомство и с почестями покинул мир. Ветер навеки унес прах его и на кострище выросла молельня Равве Всемогущему. Обернулась она стенами, обросла домами и выросла в величественную белую хекалу, став гнездом для уставших торговцев и трудолюбивых мастеров. Город воскрес, как и предрекал. Издревле жизнь и смерть здесь бродят неразлучно.

В центре высится глиняная башня – ядро хекалу – скребя десятью этажами небо. Ночами она сияет небесным светом, что питается пальмовым маслом и виден за сотни полетов стрелы. Каждый этаж скован кольцом позолоты, а опоясывает башню винтовая лестница. Вокруг башни высажены сады, проведены рукотворные ручьи и выращены фруктовые деревья. Опоясывает цветник жирное кольцо стен, в казематах которых трудятся, молятся и живут многочисленные духовники. За его пределами кончаются священные земли. Город мирен и богат – снаружи стены отделаны мрамором и золотом, украшены барельефами с изображениями священных событий, животных и героев.

Выросший из хекалу, город Белое Гнездо опоясал ее дорогами и трактами. На восточной стороне, у врат, хаотичными кляксами поделили землю особняки знати – высятся укрепленные квадратные глиняные четырехэтажные башни, вокруг которых разрослись увитые плющом округлые глиняные дома, разукрашенные в синий, желтый, зеленый цвета, с вкраплением правильных геометрических фигур и линий – особый язык символов, понятный лишь знати. Число строений измеряется десятками, вокруг которых – цветущие сады, главный признак богатства. Защищает владения массивная трехметровая каменная или глиняная стена с тяжелыми деревянными двустворчатыми воротами.

На юге Белого Гнезда – ярмарочные площади, увеселительные заведения, царство денег и наслаждений. Здесь буйство красок столь не в меру, будто хозяева соревнуются между собой в безвкусице. Красавиц можно встретить отовсюду – и с аристократичной кофейного цвета кожей, и с экзотической обсидиановой, и с местной – бронзовой. Бесподобные цветастые наряды, затейливые линии тату, ухоженная кожа и высокомерное спокойствие, подчеркивающее чувство собственной безопасности.

Северный квартал – уверенный в себе крепенький город мастеров. Потомственные жители Белого Гнезда, живущие в обширных домишках, торгуют трудом на первом этаже и живут на втором. Степенные беседы многочисленных скупщиков на местном наречии с характерными носовыми звуками, резвящиеся голышом детишки и манящий запах уличных кухонь. Но мы въезжаем с запада – в душную обитель оборванцев, навоза и дешевого пойла. Радости моей нет предела.

Здоровенный меднокожий детина в тканевом нагруднике с саблей в ножнах, вернув меня из воспоминаний о стариковских рассказах. Остановив конвой, он о чем-то почтительно шептал первенцу Клалва, после чего, склонив голову, пустил в город знатного гостя.

Улицы полны людей – какофония запахов и звуков, мешанина цветов и одежд, спешащие мальчуганы, просящие милостыню оборванцы, гадящие прямиком на мостовую квагги. Мысленно потирая руки, я лег головой к вознице, изображая недомогание и поджидая случай. Он не заставил себя долго ждать – нищенка бросилась в ноги к знатному первенцу Клалва, моля о серебряной лире для оплаты сожжения умершей от проказы матушки. Ватага парнишек, скорее всего, сговорившись, обступили конвой. Один повел ножом близ кошеля возницы, но старый молчун отдернул ткань джеллабы и быстро отбросил парня кулаком.

Чувствую, как вспотели ладони. Дыхание сперло – закусив нижнюю губу, в толчее и шумихе вытягиваю руку как можно дальше между досок клетки. Молюсь Равве и радуюсь – удивительным совпадением возница носит ремешок на шее узлом ровно на позвонке. Хватаю его и тяну к себе – возница теряет равновесие, падая на камень мостовой. Сдергиваю с него связку ключей, трясущимися пальцами нахожу отмеченный двумя треугольниками и вскрываю замок. Краем глаза вижу, как тварь на верблюде обнажает саблю, ускоряюсь. С силой срываю замок, бью обеими ладонями по засову, не чувствуя впившиеся занозы. Наконец, дерево поддается – не чувствуя своего счастья, под утробный рев возницы, не помня себя и не оглядываясь бегу как можно быстрее вглубь отвратительных улиц!

Старый добрый город

Гиеновы отродья! От боли в животе хочу выть и лезть на стену ближайшего дома. Всюду помои, серость и смрад, многократно усиленный зноем. Чем эти твари меня накормили, что было в том мясе?! Пряности всегда бьют по носу и глушат язык – даже тухлятину нельзя учуять, если сдобрить специями до огненной отрыжки. Я знаю их план – дескать, даже если сбежит, все равно вернется или сдохнет от яда. Но им так просто мою шкуру не получить! Нужно найти ведьму – они всегда ошиваются при хороших гостиницах. А для такой нужны деньги. И добротная дашики, а не эта куча тряпья. И помыться бы не помешало.

Смотрю по сторонам. Злачный переулок – две ровные линии глиняных стен домишек в три этажа очерчивают прямую мощеную дорогу, ближе к крыше меж окон натянуты манящие конопляные бельевые веревки, до коих при всем желании не допрыгнуть. Для отвода воды крыши округлые и, конечно же, до них не добраться – никто в здравом уме здесь на улице не оставит ничего ценного. Вдоль домов, подобно защитному рву крепости, протекают канавки, уходящие под редкий настил перед арочным глиняным сводом за которым, спустя несколько метров тесного узкого прохода – небольшая крепкая, окованная железом дверь.

Здесь точно домушнику не место – нужно двигаться на улицу, где есть хотя бы одна живая душа. Поскуливая от лютой боли, иду ровно, держа спину прямо и крепко сжав кулаки. Где, как не в городе тяжелее всего неклейменным – на нас не распространяется большинство законов, потому что нас некому защитить. Порядок поддерживается легко – у всякой живущей твари есть хозяин. На земле правит великий клан, татуированный линиями своих цветов, имеющий личный боевой клич, животное-покровитель и символ, коим клеймят имущество, покушаться на которое столь же опасно, как и на его хозяина.

Прохожу поворот. Скрутило живот, но держусь стойко. Здесь уже бегают одетые в лохмотья детишки и их тощие нищие мамаши.

Простолюдины мечтают о клеймении. Человек и так извечно кланяется и редко может за себя постоять. Когда же у него появляется могущественный хозяин, он задирает нос. Ценнейшие простолюдины даже могут дерзить чужим господам – особенно, когда вместо земли у тех лишь гонор от титула, доставшегося по линии безземельного предка. А еще клейменная чернь женится на господских ублюдках, усиливая свой статус. Детей от наложниц – не жён – зовут мхарану. Промежуточная каста, что выше простых людей, но никогда не будет ровней господам. Мхарану занимаются недостойными, но сложными занятиями – торговлей, бумагами, деньгами, кормлением войск и управлением имуществом.

Еще один поворот и я слышу какофонию из криков, воя и шума вдали. На мостовой сидят старики – иссушенные, с дрябло висящей кожей, они высокомерно и степенно переговариваются между собой, жуя жвачку из листьев и пальмовых семян, сверкая черными зубами.

Господа сами себя кличут бванами, что на их языке значит хозяин. Старики говорили, что тысячу лет назад они были великим племенем героев, а их повелитель покорил весь мир, ведя за собой тьмы всадников. Каждый получил землю, обзавелся десятками жен и сотнями наложниц, заделав каждой детишек. Они-то и стали кланами. Все бваны со всего мира понимают друг друга, говоря, пусть и ломано, но на родном языке предков. Наречий много – кто-то щелкает, кто-то говорит носом, кто-то шипит – но речь всеобщего общения одна. Шайянская.

С опаской озираясь, выхожу на одну из главных улиц города. Лучом она выходит из западных ворот и входит в кольцо вокруг стен хекалу, где разделится на две дуги, что соберутся вместе и лучом уйдут в восточные врата. Изящная планировка, соединяющая всех жителей всего города в одном очень опасном для простолюдина месте.

Внимательно смотрю на толпу. Невооруженному взгляду селюка она кажется хаотично текущей рекой, но моя мать работала в гостиницах и я слишком долго в них жил. Их объединяет множество деталей – цветастый узор с внешней стороны, кошачий череп над входом, нарядные чистые женщины, одетые лишь в бусы, а также – отбивающая поклоны нищета поодаль, дабы бредущие отдыхать богатеи утолили подачкой собственное эго. И вот она-то мне и нужна.

Два улыбчивых меднокожих стражника стоят близ унылой кузни. Скалясь и смеясь, они живо что-то обсуждают, держа правую руку на рукояти сабли в ножнах на поясе. На них – нагрудник из кожи буйвола и кожаная же шапка.

Группа из восьмерых отроков, крутя головами, мнется с ноги на ногу у входа в здание с черепом гиены над дверью – трактир. Гладко выбриты, одеты в бледно-красные туники. Утонченные черты лица видны метров за пятьдесят, равно как и полное отсутствие ювелирных украшений и костей животных. Духовники, если не кастрированы, то аколиты. Интересно, заселяться идут или наслаждаться женщинами, как в последний раз?..

В нескольких метрах от них разодетые в желто-зеленые дорогие ткани сидят на тюках три наймита. Бугры мышц, уложенные косичками волосы с вплетенными в них знаками отличия – брошками, знаками, авторскими монетами. На поясе – две сабли, пара ножей, за спиной – короткий лук с нечетным числом стрел. Совершенно не представляю, что всё это означает, но знаю одно, наймиты – не стража, им репутация дорога, их нужно обходить десятой дорогой.

Изящная женщина благородного бледно-бурого цвета кожи в сопровождении слуги-охранника идет в сторону гостиницы. Высокая – выше и слуги, и многих мужчин. Тощая – статус получила не браком, а по праву рождения. Движения плавные и изящные, тело расписано тонкими узорами, преимущественно бежевых тонов. Манерная. На лбу – клеймо, два треугольника. Слуга, что идет рядом – худощав, молчалив, услужлив, вооружен ятаганом, одет в плотно прилегающую к телу конопляную рубашку да штаны.

Вливаюсь в толпу, колени подкашиваются от резкой боли в животе, держусь за него и шагаю дальше в сторону гостиницы. Аристократка манерно кидает серебряную лиру нищему, тот прячет драгоценность в вонючих складках и отбивает поклоны красавице. Она начинает подниматься по ступеням в дом удовольствий, как наемники, встав и подхватив тюки, начинают следовать за ней. Замечаю, краем глаза, как ее слуга кладет ладонь на рукоять едва-едва выпирающей из-за пояса сабли – вижу это, потому что уже в десяти метрах. Нищий собирает пожитки, довольный богатством – не торопясь, дабы никого не спугнуть. Стражники увлечены беседой – слава Равве! Аколиты начинают заходить в трактир, отвлекая на себя внимание десятков пар глаз, столь похожих на мои.

Чуть не падаю, не доходя пяти метров до нищего от резкой боли – схватившись за живот и картинно поскуливая, подбираю маленький камешек и сжимаю в кулаке для веса. Я уже в трех метрах от попрошайки…

Мгновение – и на него наваливаются два паренька на голову ниже меня с кухонными ножичками. Замечаю движение вдалеке – из боковой грязной улочки выходит дородный детина с пудовыми кулаками. Не стражник, но высок, мускулист и страшен лицом. Парни опешили, я про себя посмеиваюсь – слишком прямой налет в не слишком правильное время. Даже если бы этого нищего защищал сегодня дурак, то и он бы напрягся в такой момент. Что сказать – молодняк!

Несколькими шагами оказываюсь близ другого соседнего нищего в метре от них и одним движением хватаю его грязную шапочку, полную медяков. Детина занят, я же, не замечая завываний попрошайки, бегу в толпу. Последнее, что успеваю заметить – изумрудно-зеленые глаза обворованного мной нищего, столь необычные и крайне редкие.

После минутного бега, затылком чуя погоню, понимаю, что вот-вот рухну от боли. До хруста стискиваю зубы, щурюсь, концентрируясь на точке перед глазами – продолжаю бежать к спасительному кольцу вокруг хекалу. Если удача будет на моей стороне, то это место должно быть нейтральной зоной между бандами, где мстительный бег за мной будет менее важен, чем нарушение границы.

От сильнейшей одышки вынужденно замедляюсь. Чувствую лед хладной ладони на левом плече – кричу в полубреду и с разворота бью по преследователю. Обернувшись, не вижу врага – рука пропорола воздух. Вместо здоровенного детины – худощавый малец с обсидиановым стеклом в руке и изумрудными глазами…

Если бы мой лоб не горел пламенем жара, я бы побледнел от ужаса. Отрок с ножом хуже бешеной бабы – страх смерти притуплен возрастом, самомнение раздуто до предела, а песья жажда выслужиться еще не тормозится усталостью и болезнями. Короче говоря, его рука не дрогнет. Быстрым движением я сделал первое, что пришло мне в голову – сунул руку в шапочку с деньгами, взял горсть из пяти-шести медяков и что есть силы бросил парнише в лицо! После чего развернулся и рванул со всех ног… Направо не побежать – там уже бежит второй малец, в спину дышит первый, бегу что есть силы прямо, боясь свернуть в улицы.

Заметив вдалеке, на границе районов, маленькое глиняное одноэтажное домишко с черепом гиены над входом, я бросился к нему. Дешевый трактир – какая удача! Ворвавшись внутрь и трясущимися руками закрыв дверь, я наконец-то окинул комнатушку с тремя грязными глиняными столами и бежевой стойкой.

На меня уставилось семь пар зеленых глаз.

***

– Похлебку, да погорячее. – Вальяжно подойдя к стойке, унимая трясущиеся сердце и руки. – И скажите, снимает ли комнатушку у вас ведьма?

– Не местный? – От уха до уха улыбается мне тощий, выше меня на полторы головы, парень за стойкой. Гладкая лысина, угольно-черная кожа и неожиданно огромные ладони внушают опасения. Меня свербит пара его изумрудных глаз.

Устало картинно покачал головой. Спохватившись и испугавшись, что в их среде этот жест может означать нечто иное, быстро говорю:

– Нет-нет, я из… саванны. Село Серая Нора.

– Звать-то как?

– Аджо.

– Что ж… Аджо… – Парень размял костяшки пальцев и посмотрел куда-то за мою спину. Тело пронзила молния лютого ужаса, по спине пробежал холодок предчувствия смерти. Пока я не начал молиться, он, продолжая недобро улыбаться чернёными зубами, ответил. – …с тебя три медяка. Но ты ведь дашь пять, не так ли?

Быстро-быстро киваю и дергаными руками вытаскиваю из набедренной повязки медяки. А куда мне еще было прятать шапочку, дабы она точно не выпала при беге?!

– Меня кличут Готто. По поводу ведьмы – есть такая, матрона наша. Вот только берет она лиру в час и ничем, – голос парня стал жестче, – ничем, кроме советов не торгует. Есть у тебя лира?

– Ээ… Нет, Готто. Всё, что собрал – всё перед тобой. – Вздыхаю. Надо выбираться отсюда поскорее!

– Понятно. Что ж, я могу тебе подсобить и с матроной нашей свести. – Ухмыльнулся он, елейным голосом добавив. – Но ты так не вовремя зашел. – В это время в дверь вломились бежавшие за мной зеленоглазые мальчуганы и, завидев меня, расплылись в улыбке, присев за столик, не сводя нас взглядов. Готто, тем временем, продолжал. – Мы тут людей ищем для ям. Вижу, ты чистый – без единого узора – так что гордись, сможешь наконец-то выбраться со своего дна. Ну и что с членом родился радуйся, а то послужил бы нам… иначе. – Готто взял из-за ширмы глиняную полусферу, наполненную ароматной сорговой кашей с сушеным бананом и пряными травами, после чего протянул ее мне с ложкой, шириной в ладонь. Быстро хватаю, сориентировавшись.

– От меня вам будет мало пользы. – Жру, не жуя. – Каша вкуснейшая! Но я сделаю. Всё, что… уф… В моих силах! Я хочу с пользой для себя… Жить. Чтобы с похлебкой. С кроватью. И чтоб кровать теплая была.

Готто благосклонно кивнул.

– Замечательно. Восьмым будешь. Всего вас дюжина наберется, а супротив – Вепрь. Тварь, каких мало, но некоторые из соперников выживают. Будь осторожен, мы согреваем друг другу постель, так что убьешь его – и ты покойник. Усёк? – Я быстро кивнул в ответ. Готто продолжил, смягчившись. – Мы празднуем совершеннолетие младшего сына нашего патриарха, так что ожидаем долгий упорный бой. Ты, вижу, парень смышленый, раз без друзей в городе, без клейма, но еще жив. Бой должен идти достаточно, чтобы именинник удовлетворился, но так, чтобы не заскучал. Услышишь трубу – получай удар и картинно падай. Вепрь имеет наказ не убивать врагов, но это ж Вепрь! Молись Равве, чтобы набралась дюжина – иначе вам придется туго. Койка – там. Помои – там. Чистым быть тебе не нужно. Выспись, к ночи разбужу, пойдем в ямы.

***

Хотел бы я взять и очнуться посреди ямы. Открыть глаза вместе с десятком мне подобных, а передо мной – здоровенный верзила в чем мать родила. И я, подставляя людей, которых вижу в первый раз в жизни, пытаюсь заработать себе на сорговую кашу, потому что идей, как выбраться из этого кошмара иначе, у меня попросту нет.

К сожалению, этого не произошло.

Меня не растолкали – я не спал и пошел на окрик.

Меня не оглушили – наоборот, раздели и повели в подвал.

Меня не посадили в деревянную клетку – я топал по подземным тоннелям добрый час.

Но, о свет небесный, как же было приятно после всего этого упасть на желтый чистый песочек арены!

Меня ввели последним. Бегло посчитав, я понял, что восьмым и это знание мне совершенно не понравилось. Повсюду – шум, ор, дергающиеся словно в припадке разукрашенные тела и искаженные в гримасах лица. Пульке льется как вода, за железной решеткой впадины ямы – три зрительских уровня. На первом беснуются простолюдины, на втором чинно сидят мхарану, пожирая шматы перченого вяленого мяса, на третьем – вальяжно разлеглись бваны, окруженные нагими красотками, фруктам и расписными кувшинами с дорогим пойлом. В самом центре, в исполинской ложе, на алых перинах – худощавый мускулистый мальчуган, обнимающий за тощую задницу ту самую аристократку, которую я своими собственными глазами видел поднимающеюся в дорогую гостиницу. При этом на ней нет ни единой татуировки – она смеется, как шлюха, широко разинув пасть, изгибается, как шлюха, щеголяя голым бритым телом, тесно прижимаясь грудью к распаленному ожиданием боя парню. Что я еще заметил, так это его изумрудные глаза – ровно перед тем, как перевожу взгляд на поднимающуюся решетку напротив.

Нервно сглатываю – бой барабанов предвещает начало представления. Начинаю лихорадочно размышлять. Здесь происходит что-то странное. У этой девки были символы и цвета Клалва, а его похитители прибыли в хекалу для совершения ритуала богоравности, меня хотели принести в жертву. Но возница необычайно легко воспринял мой побег – неужели цель была иной? Все подходы в светский город перекрыты иноземцами, Белое Гнездо переполнено аколитами и первенцу Клалва нужна была серьезная причина для въезда, дабы усыпить бдительность священников. К парнише не подпустили бы простую шлюху – она принадлежит Клалва и разыгрывает здесь партию. А это значит…

– Да здравствует Вепрь!!! – Слышу над собой знакомый голос… Готто. Конечно, кто же еще! Поднимаю голову – в решетчатой железной люльке почти под потолком во всю глотку вещает трактирщик. – Для всех старых друзей Изумрудных Братьев, сегодня мы покажем подлинное пиршество разъяренной твари! Восемь человек, восемь добровольцев, что без медяка в кармане решили подзаработать – все они сейчас перед вашими глазами, друзья мои! И они постараются совершить невозможное – убить Вепря!

Крики, овации, рёв. Под стук барабанов решетка напротив нас открывается, медленно, с нарочитым пафосом оттуда выходит тело. И… о, Равва, трибуны взорвались истошными воплями!

Абсолютно нагая, с угольно-черной бритой бархатной кожей, огромной сочной грудью и бесподобной задницей, с кубиками пресса, выше меня на голову, с тугими бедрами, заплетенными в косички волосами, золотыми драхмами вместо серег и мускулистыми длинными руками, вошла она – Вепрь!

Стоящая первой, троица взревела и бросилась на неё – эти низкорослые задохлики ушли в забытье практически сразу. Нас осталось пятеро и парни выглядят более-менее крепкими.

– Окружай, идиоты! – Скомандовал мне стоящий рядом высокий парниша. Умный? Смею надеяться. Только вот я поумнее буду.

Два малолетних идиота начали окружать девку слева, не сводя глаз с острых сосков. Оставшийся замешкался, пока, наконец, после выданной оплеухи, не пошел справа.

– Тебе что, меднокожий, особое приглашение нужно? – Рявкнул он мне. Я в ответ махнул в его сторону раскрытой ладонью – крайне оскорбительный жест в наших землях. После чего, картинно встав в удобную для драки стойку, дернул подбородком в сторону драки, приглашая насладиться зрелищем.

Вепрь, оскалившись здоровыми зубами, должна была поймать за их красоту мои персональные лучи любви, но вместо этого чуть не пропустила молодецкий удар слева. Прошипев что-то на родном языке, эта чёрная змеюка бьет в ответку – ребром ладони, целясь в шею, но чудом малец поднырнул под руку и, оказавшись прямо перед ней, прыгнув, повалил Вепря на песок, оседлав. Под завывание, сальные шуточки и улюлюканье, она резким движением скинула с себя незадачливого седока, после чего, резко вскочив и оказавшись сверху, одним ударом кулака расшибла в кровь нос. В этот момент я с превеликим удовольствием насладился фактурой ее спины, поэтому картину лица паренька себе лишь представил по звуку хруста и комментариям стоящего рядом умника.