Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Город стен и секретов

С каждым часом езды тракт от Чаши-на-Роднике становится всё шире, пока наш караван не теряется на его фоне. Привыкнув к одиночеству, тишине и безмятежности в пути от Желтоцветья на восток, я с удивлением замечаю все больше купеческих повозок, да еще и без всякой охраны. По обе стороны пути ровная, как стол, саванна, обросла холмами и впадинами, меж которых колосится сорго и в которых пасутся буйволы, коровы, квагги. За двое суток до Кважьего Копыта Буру приказал остановиться в трактире. Сказать, что я удивлен отсутствию забора – это ничего не сказать. Вдалеке, в пятиста шагах от трактира, на пригорке возвышается открытая всем ветрам мельница, а клейменный давным-давно знаком Буру трактирщик с удовольствием накормил нас отменным мясом и свежеиспеченным хлебом. Я было подумал ущипнуть девку, что принесла нам пульке, но передумал, взглянув на ее клеймо – с незнакомой каймой, но два треугольника.

– Почему здесь клеймены все? – Не выдержав, спросил Ннамбди. Благодарно посмотрев на него – мне-то не по статусу задавать столь глупые вопросы – перевожу взгляд на остальных. Зарбенгу закатил глаза, а Буру, мягко улыбнувшись, потягивая ягодную брагу, ответил:

– Хороший тон благородного клана – клеймение всех своих простолюдинов. Когда бвана ставит личную печать на человека, он принимает его присягу верности, в ответ обязуясь защищать, помогать и справедливо судить. Тринадцать героев в сей момент видят нас, а благочестивые предки улыбаются, ведь истина торжествует в сей момент. Но вот нерадивые или… – Буру на мгновение замялся. – …Прагматичные бваны клеймят крест-накрест. Например, из всей семьи лишь мужа да старшего сына, дабы те приходили в его войско по первому требованию, а также следили, чтобы их семья платила налоги. Клеймить же их жен и дочерей бванам нет смысла.

– Но ведь на границе почти никто не клеймен… – Проговорил Ннамбди. Его это сильно тронуло. – Мою деревню сожгли лунные братья пять лет назад. Никто нас не защитил!

– Поэтому и не клеймят. – Вздохнул Буру. – Потому что защитить не могут.

***

Вторую ночь снится Готто. Глядит молча, за ним, в дымке – Рудо, Адонго, Этан… Все они были мне родны – одним клеймом, одной борьбой. Кто-то погиб сам. Кого-то убил я. Совесть глушится, ведь везде я действовал во благо – спасал город. Но Готто продолжает смотреть. Мои глаза наливаются влагой.

Утром мне говорят, что я кричал. Нет больше Оо, есть лишь снисходительный взгляд Зарбенгу, испуганный – Ннамбди и равнодушный – Буру.

За день до приезда в Кважье Копыто я в восторге смотрю за тучными стадами, колосящимися полями и не огороженными частоколом деревнями. Яркий красный, синий, зеленый и желтый орнаменты играют на глиняных стенах, в некоторых окнах – настоящее стекло, а многие женщины орудуют на кухне железными ножами. Нередко видны двухэтажные дома – там проживают особенно богатые простолюдины. От села к селу рукой подать – два часа езды, не больше. Множество ключей собираются в мелкие речушки и несутся с вершин вниз, впадая в реки побольше, пока, наконец, их течением не донесет до Великой Тонго, величайшей из водных путей. Зарбенгу поведал как-то, что давным-давно, во времена Великой замятни, Первородный снарядил могучий флот и корабли его от истоков к устью плыли в ней как по морю, столь она широка.

Стены Кважьего Копыта я приметил издалека. После обрывистых и холмистых путей вид ровного, как стол, плато шевельнул радость в душе – стало понятно, почему великая древняя битва шла именно здесь. С южной стороны столицу подпирает каньон, с северной – шесть обрывистых холмов с крутым подъемом и седьмой, что одной высоты с северным плато; с восточной – плавный спуск в каньон с речным портом; с западной – плато на тысячи шагов от каньона на юге до скалы на севере.

Издалека видны стены – высочайшая кирпичная твердыня защищает Кважье Копыто с запада. Более древняя стена, как я потом увижу, белокаменная, хранит покой горожан с востока – слишком долго оттуда не шел враг, потому врата извечно открыты, дабы впускать купцов с речного посада. На севере же три кольца защиты – каменные стены защищают детинцы первенцев на холмах, кирпичная стена защищает их всех, расположившись еще севернее; а тысячи шагов вдаль стоит низенький глиняный вал, вышедший на три тысячи шагов вперед, дабы прикрыть от бандитских набегов муравейник бедноты.

Меня начали нервировать местные жители задолго до приближения к главным вратам. Их кожа бронзовая, они предпочитают завивать волосы в косички – даже мужчины – а носят вместо просторных тканевых халатов рубахи да штаны. Пусть я и оделся в скромную джеллабу, они сразу раскусили во мне жителя приграничья с запада и смотрят снисходительно, высокомерно – даром, что я верхом на квагге. Но больше всего раздражают их татуировки – затейливые, почти на все тело, с запутанными линиями и цитатами из священных текстов, на разных языках. Эти горожане не воюют – у них древние семьи, достижения великих предков, оскорбления, нанесенные сотню лет назад соседом, поколения взаимовыручки и грызни. А кто был мой прадед? Ну ладно, его я помню, а вот прапрадед?.. У этих же хорохорящихся канг всё записано!

Клеймо Буру заприметил стражник, поэтому впустил нас не через главные ворота, а в особый ход в двадцати шагах к северу. Кланяясь первенцу, он искоса посматривал на нас. Я узнал его кайму – господская, он принадлежит лидеру клану Клалва. Не лично Сагготу, но его титулу. На нем тяжелый панцирь из кожи буйвола, в руках – самострел, сам высок, зрел и мускулист.

На кваггах мы выехали на городскую улицу и я обомлел от благоденствия, царящего на ней. Всякий дом не ниже двух этажей, но не глиняная раскрашенная коробка, а неповторимый шедевр архитектурной мысли. Вот один дом – арочный вход, уходящие вверх мягкие дуги, желтоватый оттенок стены, стеклянные окна и разбитые на балконе второго этажа благоухающие сады. Вот другой дом – три соединенных общим сводом прямоугольника, монументально уходящие ввысь; окна, больше похожие на бойницы и страж у ворот. Вот третий дом – хаотичное буйство красок на стенах, сушащиеся на подоконнике второго этажа цветные одежды, запахи стряпни и детские крики. Но теснятся они столь сильно, что нет места ни для ограды, ни для сада, ни для огорода.

Скрепленные исполинскими домами улицы наполнены людьми – татуированными, клейменными, со вкусом одетыми, неспешными, идущими единым потоком в две стороны, словно не замечающие полумрака, приходящего от прикрытого крышами солнца.

– Повторяй себе чаще, что ты особенный. – Шепнул мне, поравнявшись на квагге, Зарбенгу. И правда – я же верхом! Я – личный слуга Буру, я…

– Прошу прощения, Хозяин Дворца. – Перед Буру склонили голову в легком поклоне два стражника, явно не выказывая никакого уважения. – Но, именем Хозяина Клалва, правом ездить верхом в стольном граде обладают только хозяева.

– Зарбенгу, Аджо и Ннамбди – Клеймённые-Господином. – Нахмурившись, ответил Буру. – По законам и традициям предков, они уравнены со мной в правах.

Вперед вышел один из стражников, старший.

– Сожалею, Хозяин Дворца, но мы лишь смиренные слуги закона.

Буру молчит. Стражники – тоже.

Мы ждем.

Молчание затянулось.

– Ничего-ничего, я слезу, господа! – С сильным наигранным акцентом и улыбкой бросил Зарбенгу солдатам, сползая с квагги. Взглянув на него, Ннамбди быстро-быстро последовал его примеру. Я, тяжело вздохнув, слез последним.

– Аджо. – Рявкнул Буру. Я поспешил к нему. – Зарбенгу и Ннамбди отведут ваших квагг в гостиницу Пьяная Канга. Возьми поводья моей квагги и отвези меня к Старому Яву.

– Хозяин Дворца не желает разве отдохнуть в… – Начал было удивленно молодой стражник, но старший остановил его ударом локтя – из носа пошла кровь.

– Прошу прощения за моего сына, Хозяин Дворца. – Поклонился он на этот раз ниже. – Он ни разу в жизни не покидал столицу.

– А стоило бы!.. – Издевательски хохотнул Зарбенгу.

Взяв поводья хозяйской квагги, я повел ее дальше по улице. Не знаю, что задумал Буру, но он знает это место лучше меня. Ненавижу города!

***

Подъехав к величественному пятиэтажному зданию гостиницы Старого Явы, что в десяти метрах от южного обрыва, я помолился Равве о спокойной земле. Заметив, как Буру улыбнулся уголками губ, мысленно выругал себя – ну конечно, если надстроили пятый этаж, то от гостей отбоя нет! Отдав кваггу в громадные стойла, открываю массивную деревянную дверь, в двух шагах от нее – решетчатая железная дверь. Привратник – здоровенный детина с самострелом и личным клеймом Буру – оглядывает нас, кланяется хозяину и ключом открывает замок.

Захожу в клубы дыма и смрад алкогольного угара. Добротные деревянные столы и стулья, смягченные нежной воловьей кожей, украшенные костями и зубами стены, за стойкой – двухметровый амбал. Всюду разноцветный люд пьет, хохочет и болтает на разных языках, но всех объединяет личное клеймо Буру.

Скрываясь, идем вдоль стены, я – следом за хозяином. Как ни в чем не бывало проходим в неприметную дверцу в углу и, под грозный ор повара за стенкой, по маленькому коридору проходим смрадную комнату и выходим к стойлам. Буру почти не скрывается – лишь натянул капюшон джеллабы. Там нас ждет, стоя спиной к нам, высокая фигура в городском тряпье – просторных штанах и рубахе. Короткие волосы, непропорционально высокий рост, нескладное телосложение – скорее всего, гонец-паренек.

Когда Буру замедлился, я заподозрил неладное. Наконец, он положил руку на плечо фигуре и сжал. Затем притянул к себе, заставив обернуться… И они слились в страстном долгом поцелуе.

– Аджо, это Адед. – Наконец освободив губы, мягким и нежным голосом произнес хозяин. – Адед, это – Аджо, мой раб.

– Вижу, ты из Приграничья. – Послышался звонкий грубоватый, но все же девичий голос. Посмотрев на Буру, она недовольна произнесла. – Зачем тебе это отребье?

– Это отребье, моя дорогая Адед, защитило Желтоцветье и, подняв деревенщину, истребило сотню лунных братьев. – Вдруг раздраженно ответил он ей. От наслаждения распрямляю плечи.

– В этом году не ты один уничтожил эту западную падаль. – Сверкнув белыми зубами, ответила Адед. – Еще в апреле в Кайятане мы истребили три сотни, помнишь?

– Помню, помню… – Снова оттаял Буру, глядя на ее белоснежные зубки. – Ты ни на ноготь не выросла, Адед. Кушаешь хоть хорошо?..

Она скривила губки, посмотрев на него язвительным взглядом. Они рассмеялись.

– Аджо, Адед – Плащ Гана. – Пояснил Буру. – В бою она прикрывает господину спину, в обычное же время ведает казной, наказывает злостных неплательщиков, следит за едой, напитками, постелью и кваггой Повелителя… Он там без тебя не оголодает?

– Не издевайся! – Резко ответила Адед, хотя ее личико и скривилось в предательской улыбке. – Не хули имя Его Высокородия!

– Тогда почему он прислал тебя? – В той же манере ответил Буру. – Ты получила мое письмо?

– Он знает о предательстве Саггота. – Кивнула Адед. – Но всё выходит из под контроля. В Железных горах разгорается война – великие кланы Сарра и Наура вновь в ссоре. Великий клан Ордо ведет торговлю с Шугабой и его шавками, а Ган Великой Банг…

– С кем? – Непонимающе вхожу в их разговор. Адед закатила глаза, а Буру пояснил:

– Истинное имя Патриарха – Шугаба. Так он именует себя и так его называют на Западе. Адед, что происходит на самом деле?

– Ты слишком долго сидел в своей норе, любимый… – Ласково коснулась ладонью его щеки Адед. – Слишком долго дети Великой Тонго жили тучно, мирно и безмятежно. Бваны вспоминают былые обиды, кланы копят силы для большой игры, а ганы… Я не знаю, что между ними происходит. Они слишком далеки от нас.

– Даже от тебя?.. – Усмехнулся Буру.

– Даже от меня. – Кивнула Адед. – Наш молодой Ган, Куруса, станет великим костром – сгорит быстро, но ярко. Его трудами отбиты лунные братья, он прямо сейчас собирает тьмы в помощь Сарре, дабы отстоять честь вассалов. Кхато…

– Кхато? – Вновь непонимающе встрял я, надеясь хоть что-то понять из их разговора.

– Первородный. Потомок Кхато Завоевателя, носит титул его имени. – Резко ответила мне Адед, не отрываясь от Буру.

– Ладно. Я не для того отдал престол брату, чтобы возвращаться к большой политике. – Остановил он ее. – Меня давно не было в столице. У Саггота есть враги?

Вместо ответа Адед прикрыла его губы своими. Столь неловко я себя давно не чувствовал.

– Загляни в костяной замок, любимый. – Шепнула она. – А я соскучилась по тебе…

– Ты ее слышал, Аджо! – Попытался быть грозным Буру, больше похожий сейчас на довольную пуму. – Иди в костяной замок. Сейчас же!

– Да, хозяин. – Подобострастно поклонившись и мысленно его благодаря, ухожу из стойл как можно быстрее.

***

Выйдя на улицу я понял, что совершенно забыл, куда хозяин отправил Зарбенгу и Ннамбди. Выругавшись, постарался влиться в поток, чувствуя себя белой вороной.

– Посторонись, отребье! – Меня толкнули в спину. Оглянувшись, ожидая увидеть туповатую молодежь, с удивлением замечаю незнакомого стражника, патрулирующего улицы. Что ж, пока ссориться с властью чревато, ведь… – Тебе два раза нужно повторять?! Честных людей обираешь?! Чердачная тварь!

Икнув, я вспомнил, что из всего оружия у меня – дареная праща да пяток пуль. Раскрываться шавкам Саггота рано, так что лучшее решение – бегство. Бегом, вспоминая былые деньки, я соскочил в неожиданно пустой и чистый переулок, не оглядываясь. Не слыша шаги сзади, обернулся и ошалел – погони нет. Стража совсем обленилась! Наверное… Это хорошо?

– Опять с Чердака к нам рвань забралась, небось работу ищет! – Слышу визгливый женский голос откуда-то сверху. Поднимаю голову – размалеванная дорогими красками девка, раскуривает дым из странной глиняной трубки. Эта штука мне видится впервые…

– Стража совсем распустилась… – Посетовала вторая дама, в летах, выглянув из противоположного окна. – Когда шахты работали, всякая рвань трудилась там, разбоя не бывало и каждый знал свое место.

Ускоряя шаг, иду к улице напротив. Оттуда вкусно пахнет выпечкой. О, Равва, как же понять, куда идти?! Надо просто встать и всё обдумать. У каньона должны жить бедняки – земля порой обваливается и зажиточные горожане там землю не купят. На востоке – где сход к реке – будут обживаться гостиничные и мастерские – не носить же сырье и товары через весь город! Там же и ярмарочная площадь. На шести холмах живут богачи, а Чердак… Чердаком, верно, эти дрянные девки назвали бескрайнюю саванну на севере, на верхнем ярусе. Точно, перед глиняным валом! Туда город начал съезжаться недавно, меньше ста лет назад, оттуда легче всего напасть, значит, живут там приезжие – сплошная рвань.

Костяной замок, костяной замок… Может, Буру имел в виду свой детинец на холме? Поднимаю голову вверх. Меж крыш, закрывая солнце, блистают величественные холмы, а на них – дворцовые комплексы, кичащиеся блеском золота, драгоценным орнаментом и мраморными колоннами.

Определив направление по солнцу, иду на восток, не оглядываясь на горланящих торговок, бегающих в чем мать родила детишек и множащиеся повозки, груженые снедью и товаром – иду по их направлению. Интуиция меня не обманывает – уже издалека нос атакуют ароматы, уши – базарная ругань, глаза – пестрые цвета лавочных шатров. Здесь наконец-то меня могут не доставать стражники, ибо кругом видимо-невидимо люда. Южан, подданных Гана Великой Банг я заприметил сразу – высокие и мощные, держатся вместе, одеты богато, выделяются угольно-черной кожей и курчавыми волосами. На лбу клановый знак – стилизованное копыто. Раскрываю от удивления рот – черни из клана Гру здесь несколько десятков! В бытность бандитскую поймать одного такого торговца маслом – немыслимая удача, а здесь они продают даже не товар, а расписки на десятки и сотни кувшинов в одни руки! А в другой лавке торгуют заносчивые Сарра – естественно, женщины, ведь в этом клане только они имеют власть. Не обремененный приказом, целью, подчиненными, я невольно вновь стал юнцом, с жадностью разглядывающем всё новое и интересное, а смотреть было на что, ибо легенды описывают их как колдуний и великих ведьм, хозяек заснеженных хребтов Железных гор, где сорго не растет, а чародейки приносят кровавые жертвы Равве, дабы на телах смоченных кровью человеческих трупах проросли чудесные цветы, порошок из коих одним вздохом насытит на месяц. Их кожа имеет светло-коричневый оттенок, у них маленькая грудь, узкая талия, длинные утонченные ножки, высокий рост и всегда пышные красивые волосы – старики говорили, что Сарра умерщвляют детей, чьи волосы к юбилею не дорастают до талии. На прилавках – знаменитые стальные мечи, секиры и арбалеты, лучшие во всей Арфии кольчуги и, конечно же, серебряные кольца и амулеты.

Проходя от шатра к шатру, я поражался редкостью товара, женской красотой и мощью мужского тела, пока не дошел до подмосток с изображением муравья. Невольно содрогнувшись – эти твари кочуют с места на места, порой заставляя приграничные села месяцами жить вдали от дома – у меня перехватило дыхание еще раз, когда я вспомнил, кому принадлежит сие клеймо. Дару – знаменитый клан Великой Банг, наемники и головорезы, живущие мужским братством и продающиеся по всей Арфии целыми знаменами и родами. Старик рассказывал, что сражался бок о бок с воином из Дару и тот сожрал убитого им врага вечером после боя – так он выразил почтение и уважение его душе, что незадолго до этого улетела к Равве. Я застыл, вспомнив. Когда видишь знак муравья на ярмарочной площади, то либо продают наемников, либо…

– Налетай, о богатые и щедрые жители Великой Тонго! Война на Западе насыщает наши мечи кровью, а ваши дома – девками! В самом соку, с белыми зубами, с бархатной кожей, с сильными волосами – потрогайте, погладьте, сожмите! – Скаля зубы, хорохорясь перед друзьями, нахваливает товар молодой наемник. Останавливаюсь, задумчиво оглядывая нагих женщин.

Выглядят очень добротно и свежо. Горластый не лжет, с ними явно услужливо обращались всю дорогу, да и товар в такую даль везут только лучший. И очень специфический.

Я знаю про этот народ. Когда я еще ехал в клетке, именно из него был стражник, остановивший караван Буру. Мне их род никогда не нравился – желтовато-бурый цвет кожи, спирально завитые черные волосы, приплюснутые носы, отсутствие намека на растительность по всему остальному телу. Но когда я подошел поближе… Хм. Они все очень похожи друг на друга и очень специфичны. Каждая рабыня худощавая и высокая, те же, что постарше – морщинистые, зато молодые наоборот – гладкие. Везде гладкие. Такая может понравиться Зарбенгу, но мне она нужна не для этого.

– Чего они у тебя такие желтушные, а? – С ухмылкой подхожу я к горластому Дару, стараясь унять дрожь в ногах.

– Порода такая! – Поднял палец мужик, приветливо улыбаясь. Бегло осматриваю его татуировки. Мхарану. Почему у Дару даже мхарану выглядят как воины?! – Вы таких девок не найдете, они живут еще западнее мест, которых вы все здесь именуете Западом!

И расхохотался, довольный своей шуткой.

– Меня зовут Хаж, я – Клейменный-Господином. – Важно встаю в позу. – И я хочу заполучить одну из ваших малышек.

– В наложницы или служанки?.. – Деловито спросил мхарану, вместе со мной оглядывая рабынь.

– Мы с господином недавно из похода вернулись… – Помятуя о набегах лунных братья, вплетаю в ложь кусочек правды. – Сейчас держим путь в костяной замок.

– Грехи отмаливать? – Оскалился тот. – Что ж, после такого любая девка сгодится. Вон та силой не обижена, дом в порядке будет держать. А у той, сам видишь, молока будет столько, что хоть десятерых выкорми за раз!

– Да не, я для друга… – Отмахиваюсь. – Он любит, чтобы выглядели молодо. И начитанные были.

– Тогда вон ту… Как тебе? Сойдет… Для друга? – Мхарану сказал странный набор согласных звуков с вкраплением щелканий и рабыня повернулась к нему. – Ее обучал мтава, как родную дочь. Впрочем, возможно не только учил, ибо я слышал, что у кого-то из них в штанах кое-чего еще завалялось!

Он снова в голос засмеялся над собственной шуткой.

– Как-как её зовут?.. – Переспрашиваю. В ответе слышу пару глухих звуков. – Ясно. Сколько стоит?

– Пятьдесят лир. – Отвечает мне наемник.

– Давай за две драхмы.

– Договорились.

Раскланявшись, он подвел мне на поводке рабыню.

– Она говорит на старошайянском?.. – Раздраженно спрашиваю его, видя испуганные коровьи глаза девки. Она с меня ростом, с узкими плечами и бархатной кожей, небольшой грудью и задницей, красивыми курчавыми волосами и белыми зубами.

– Мы, чай, не Ордо, не обманываем. – Видя, как я ее разглядываю, произнес мхарану, убирая в мошну золото. – Но и не обещаем лишнего. Она уже говорит на шести наречиях, так что, возможно, научится.

Шумно вздыхаю, беру поводок. Тычу в себя пальцем и говорю: “Хаж”. Тычу в нее пальцем и говорю: “Зебу”.

– Сепу… – Повторяет она неожиданно милым и мелодичным голоском несколько раз. Захохотав уже от моего выбора имени, торговец пояснил ей на щелкающем языке, кто есть кто.

– Сепу… Хаш. Сепу. Хаш…

Словно умалишенную, бормочащую одно и то же, я повел ее за собой. Надо ли говорить, что теперь я выгляжу не оборванцем с верхнего яруса, а богачом со среднего?..

***

Вскоре, из обрывков базарных разговоров я понял, что местные жители считают Кважьем Копытом только защищенное с четырех сторон плато. Саванну верхнего яруса они называют Чердаком, низину порта – Пригородом, а холмы первенцев – дворцами. Каждый Дворец – укрепленная цитадель с каменной стеной по периметру, башнями и стражей. Город ни разу не могли захватить извне, но вот поножовщина за власть начинается раз в десять лет. Внутрь Дворца можно зайти только по узкой дорожке круто вверх и только имея личное клеймо его хозяина. Рабыня за спиной дала мне статус, так что теперь со мной спокойно заговаривали и торговки, и стражники, и мимо проходящие горожане.

– Костяной замок?.. А, костяной замок! – Переспрашивает жирный пекарь. – Это на Чердаке, нам такого добра не надо. Для ритуалов обычно используют кровь, а ее потом сливают, запах стоит жуткий, как на скотобойне! Хотя хекалу скотобойня и есть, ведь потом мясо в лавки сдают…

– На Чердак лучше всего подняться на платформе. – Поясняет старуха-травница. – Ворота туда и обратно открыты лишь три часа в день, а тебе, как личному слуге первенца, дозволят подняться. Кстати, девочку ты себе хорошую выбрал. Высокую.

– Платформа?.. Да, конечно пущу! – Соглашается стражник, ловко пряча три лиры и готовя рог. – Залезай!

Затрубив, он дал сигнал надсмотрщикам, те – рабам, а те начали крутить цепь. Кряхтя и дергаясь, платформа начала поднимать меня на верхний ярус. На Чердак.

***

Поднявшись, я вышел через открытую стражником деревянную калитку и пошел… Дальше. Глиняные дома все так же налезают друг на друга, но они бледны, бедны и малы. Вместо второго этажа – просто чуть больше коробка первого. Если деревенщина Желтоцветья не мыслит дома без огорода, то здесь люди всюду и места им не хватает. Мостовая частично разобрана жителями, оттого кругом ямы, грязные лужи и зловоние отходов – выливают помои прямо на улице. Люди, в основном, ходят в серых джеллабах, дабы скрыть лицо и, заодно, спрятать под капюшоном немного еды. Все так же играют дети, но здесь – не убегая далеко от дома.

Хорошо видно солнце – его палящие лучи вынуждают надеть капюшон и меня. Сепу идет, опустив голову – я фыркаю. Спустя пару минут не выдерживаю и отдаю ей свою джеллабу, на себя же напяливаю простецкую льняную рубашку. Передо мной расступаются – мужчины жадно пялатся на Сепу, женщины, неприязненно – на меня. Чувствую запах гари и приглушенные крики вдалеке. Пожар? Я бы не удивился.

Если в среднем ярусе не было ни единого воришки, то здесь мне пришлось заехать кулаком в ухо излишне дерзкому мальчугану, чтобы меня не считали легкой добычей. Глиняные домишки проносятся мимо, неровная дорога петляет, трактиры благоухают свежей выпечкой, ведьмачий домик воняет смрадом таинственного варева, а трактир манит женскими благовониями.

Наконец, вижу вдалеке хекалу – гигантское для Чердака четырехэтажное белое строение, изящное и прекрасное, построенное полусферой из слоновой кости. Мерзость… Она же проклята… Только безумец будет разворовывать слоновьи кладбища! И все же выглядит очаровательно…

Замерев, любуясь, расслабляюсь, не замечая звуков – и чувствую лёд маленьких ладоней, настойчиво дергающих меня в сторону. Все еще находясь в трансе, позволяю им себя увести, а хор слитых мужских глоток всё приближается:

– Мы – рабы! – Горланит, идя по главной улице, процессия из полусотни голых изможденных мужчин с горящими безумием глазами, неся в руках зажженные факелы. – Мы – рабы! Мы – рабы!

– Что за… – Прошептал я, протирая глаза. Что за безумие здесь творится?

– Равва. – Шепнула мне на ухо Сепу, тыча в них пальцем. – Рабы. Равва. Рабы. Равва!

– Умолкни! – Поднимаю над ней кулак, но не бью. Она сжалась, подобно щенку гиены, дрожа. Опускаю руку. В груди что-то кольнуло. – Ладно, извини. Нет времени сейчас… Спасибо.

Видя, как остальные горожане расступаются перед марширующими в ужасе, захлопывают двери, чувствую разливающееся в груди благодарное тепло к Сепу.

***

– С любовью и трепетом приветствуем мы в обители божьей Клейменного-Господином. – Поклонился мне мтава. Лысый улыбчивой толстенький мужичок в церемониальном алом халате со шлейфом, ползущем за ним по полу. Занятно, что молящиеся на Восток ходят в красном, а те, что на Запад – в желтом. Пропуская нас внутрь, он подмигнул и шепнул. – Особенно, когда господин – Буру Клалва. А что же это за милая заблудшая дитя?..

– Мой пропуск в улицы. – Буркнул я в ответ, проходя внутрь. Центр полусферы хекалу занимает алтарь – впадина в виде круга со вписанной в ней пятиконечной звездой и ложами на вершине каждого угла и в центре. Рельефно выделяются кровостоки. Вокруг – амфитеатр из двенадцати рядов и с частично зажженными свечами люстра под потолком. Традиционно запрещено изображать Всемогущего, поэтому внутри стены – а они, как оказалось, в основном не из кости, а всего лишь из глины – покрыты разноцветной росписью с цитатами из священных текстов, древних легенд и стилизованными изображениями тринадцати героев. – Отведи ее в столовую, пусть хорошо накормят, напоят и уложат спать. Я оплачу.

– Мы не дозволяем женщинам спать в кельях. – Покачал головой мтава. – Но я распоряжусь, чтобы ей постелили со слугами. Кстати, вы не хотели бы ее клеймить?

– У меня нет моего клейма. – Качаю головой. – Но у меня – ключ от ее ошейника. Надеюсь, этого достаточно, чтобы слуги не распустили руки.

– Конечно-конечно. – Снова кивнул мтава. – Пойдемте.

В полной тишине мы подошли к алтарю. Прав был жирный пекарь. Запах как на скотобойне.

– Кровь и смерть всегда горчат. – Заметил мтава. – Люди должны помнить цену могущества.

– Конечно-конечно. – Киваю ему. – Сепу. Иди. Следом.

Мы начали спускаться по винтовой лестнице меж амфитеатром и алтарем.

– Под землей Костяная Обитель гораздо крупнее. – Улыбнулся мтава. – У нас не так много места, чтобы строить вширь, поэтому кельи, столовые, гостевые, библиотеку, молельню и многое другое разместили внизу. Довольно тесновато, но другого выбора у нас нет.

– Согласен. – Червячок сомнения шевельнулся в душе, но потом я вспомнил, что меня послал Буру. Всё должно быть хорошо. Спустившись ниже, мтава взял зажженный факел – мы пошли по тесному арочному кружащему коридору в тишине, проходя дверь за дверью. – Это – кельи?

– Да. – Кивнул мтава. – Места для уединения и приема пищи. Мы учим аколитов с детства, пусть и по своим канонам. Столовая будет ниже.

Кивнув, идем дальше. Запах факела заставил меня зайтись в кашле. Сепу схватила меня за ладонь ледяной рукой, кашляя тоже. Не ожидая подобной фамильярности, открыл было рот, но зашелся в кашле снова. Снова… И снова… Глаза сомкнулись – я падаю, засыпая. Удар – маленькое тело Сепу упало на меня.

***

Готто смотрит на меня. Затем улыбается и что-то говорит. Я его не слышу. Наконец, до меня долетают обрывки фразы:

– Ты… Никогда… Не учишься… На ошибках… Аджо. – Готто хохочет.