Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

***

В дверь забарабанили! Просыпаюсь мгновенно, хватаю ножны с мечом и вижу лица испуганных хозяев – половину единственной комнаты лачуги занимает печь, они с детьми лежат в метре от нас с Сепу – после чего иду к двери. Стук всё громче!

Открываю. Ба! Да это знакомый мне фанатик! Сеющий-Смерть или как там его? А, Важ! С ним все те же два прихлебателя. Бросив взгляд на два треугольника, он ойкнул и сглотнул.

– Они задолжали…

Вынимаю меч и, наставив на Важа, молчаливо жду.

– Три лиры. Должны были выплатить пять, но пожертвовали Равве всего две.

– Именем Буру Клалва, я, Клеймённый-Господином, требую ответа – по какому праву вы собираете серебро на священный алтарь и освящен ли он истинным светом веры, дланью мтавы?

Они молча пытаются принять угрожающий вид.

– Сепу! Оденься! – Кричу ей на шайянском. Ударом ноги толкаю главаря в пыль улицы, движением руки вспарываю мечом живот прихлебателя. Перевожу взгляд на второго, тот – после секундного замешательства – кричит и неуклюже замахивается, пытаясь прыгнуть на меня. Пинаю в пах – он скрючивается – и добиваю острием в шею. Пихаю, дабы поменьше замараться в крови и иду в Важу. Он замер, глядя на бойню.

– Ты отведешь меня к хозяину, отброс. – Выбиваю из его руки кинжал и подхожу сзади. Хватаю за голову и прикладываю острие к горлу. – Сепу, вяжи.

Образ одетой миловидной девушки, что, улыбаясь, подходит к фанатику со взятой у сандальника веревкой, показался мне соблазнительно-жутким…

***

Связанный фанатик привел нас к неприметной двери в трущобах, что больше похожи на исполинскую свалку. Когда-то давно, по рассказу Мунаша, первенцы построили на этом месте казармы, бараки, конюшни, стрельбища – здесь могли квартироваться до ста тысяч солдат. В те времена Клалва, оставаясь верным сюзеренам, собирала в недрах городов орды со всего Востока, кормила их и содержала. С тех пор много воды утекло – сначала эта земля стала вотчиной первенца, а после его неудачного мятежа – заброшенным местом, трущобами, куда селится всякая шваль. Каменные развалины теснятся, наваливаясь друг на друга, образуя естественные лабиринты из неровных улиц и переходов. Под землей проходят остатки древней канализации, прокладывая уровни нижних ярусов трущоб. По слухам, жизнь тут невыносима – воду добывают из дождей, пищу – охотясь на крыс, огонь – своими силами. Вот только обитатели трущоб не живут честно, предпочитая деньги на воду, мясо и пламя искать у честных горожан.

Сепу, вероятно, считала, что я сошел с ума. Женщинам свойственна узколобость, они не понимают, что всё взаимосвязано. В Кважьем Копыте сошлись две могущественные силы – Буру и Саггот. Но когда первенцы бьются, обильно льется кровь только у их рабов. Давно забытое прошлое вновь встает в полный рост и Клалва снова стала ядром большой политики. Лишь книги библиотеки, лишь слова Мунаша позволили мне осознать истину. Всё связано и нелепое решение маленького человечка близ Желтоцветья может теперь перевернуть страницу истории.

Возлюбленная хозяином Адед – правая рука Гана. Буру лоялен ему лишь потому, что лоялен женщине. Как бы пренебрежительно он не смотрел на слабый пол, его сердце стиснуто когтями прелестницы. Саггот же невидимой дланью распростерся над Клалва и всюду чуется его воля. Напрасно Мунаш думал, что я глуп, ибо Кважье Копыто – то же, что и Желтоцветье. Испокон веков человек жаждет присвоить труд ближнего – подобно тому, как туземцы батрачили на горожан в Желтоцветье, здесь беженцы на Чердаке не покладая рук трудятся, скармливая людям внизу за медь сандалии да муку. Саггот установил стены и стражу – отброс никогда не попадет на улицу сиятельных господ. Повелитель Клалва мечтает об абсолютной власти и всеобщем контроле. Он не оставит Чердак без пристального собственного присмотра.

Рабы Раввы – лишь ширма. Всякий человек хочет видеть себя правильным, честным и справедливым, а потому эта ересь толкает бродяг в пучину фанатизма. Твори зло, будь бесчестным вором и убийцей, ведь ты говоришь от имени Раввы, ты – праведник! Их – тьма, они забирают в свою пользу подати, предназначенные Кхато, но идущие в чью-то влиятельную мошну. Вот только в Кважьем Копыте, как мне известно, лишь одна мошна столь значительна. И я очень хочу познакомиться с ее обладателем! Только так я смогу подтвердить догадки и стать игроком большой игры. А с членством придут и драхмы, и земли, и титул, и счастливое будущее для меня и моих детей.

– Вот… Вот тут… – Часто кланяясь, проговорил Важ, приведя нас с Сепу к мусорной каменной развалюхе. Фыркнув, пнул ее ногой. К моему удивлению, она не рассыпалась и то, что я принял ночью за булыжник с меня ростом, оказалось хитроумно замаскированной баррикадой.

– Д-дайте я… – Вновь поклонившись, произнес сектант. После чего постучал – сначала дважды, затем единожды, затем трижды, с промежутком в две секунды. Минуту спустя гигантские ладони взяли дверь-баррикаду с двух сторон и, под кряхтение, уволокли в сторону. На меня мрачно смотрят два бурых глаза. Охранник гол, но небрит – кустистая грязная вонючая борода, патлы черных волос, могучие мышцы, невысокий рост – он ниже Сепу – и кажущаяся природной сгорбленность. В руках бородач держит грубое копье.

– Кого ты привел, болван? – Рыкнул он. Прежде, чем связанный успел раскрыть рот, я ответил:

– Я – Хаж, я Клеймённый-Господином.

– Да хоть сам Кхато, проваливай отсюда. – Пробурчал бородач недовольно. Зыркнув на поникшего связанного собрата, плюнул тому в ноги. – Вам не увидеть следующий закат, но я не ищейка, а страж. Я передам Святейшему, что селюк из Западного предела и баба из Кашо подняли руку на трех рабов Раввы. Если вы привели этого гончего, то трупы двух его младших братьев небось уже догорают.

Я поймал взгляд Сепу. Мы не сожгли трупы.

– Я – раб Буру. – Откидываю капюшон. – Вы не сможете меня убить. А эта прелестная дама…

– Ты меня не слышал?! – Взревел бородач. – Пошел отсюда! – Он взял копье обеими руками. – Проваливайте, заблудшие души, пока я не отправил голубя кому надо!

Сначала я хотел взять пращу. Потом, побоявшись не успеть – наконечник копья может вонзиться в Сепу прежде, чем я раскручу ее – взял круглую пулю пальцами и, не целясь, метнул бородачу в лоб.

Сепу, осознав происходящее, ударом ноги в пах отправила Важа в беспамятство.

– Копьё поднимай. – Говорю ей. Она ответила мелодичным голоском непонятно, но красиво, после чего втащила Важа за ногу внутрь. Я закрыл баррикаду – нас накрыл мрак.

***

– Слушай. – Говорю Сепу. – Найдём их господина.

– Зачем? – Она приподняла бровь.

– Убьём. – Отвечаю. Помедлив, добавляю еще. – Или соединимся.

– Присоединимся? – Поправила она меня. Киваю. Сепу, улыбаясь, показывает на два тела. – Зачем мы нужны?

– Саггот. Их господин – Саггот.

Ненавижу планировать! Смотрю на два еле дышащих тела и вдруг понимаю, что нам нужен лишь один проводник. Подхожу к бородачу, поудобнее перехватив меч…

– Стой! – Вскочила Сепу, заслоняя собой тело. – Он не плохой.

– Он тревога! – Раздраженно отвечаю ей, но она не сдвигается с места.

– Не убивай! – Отвечает Сепу. – Верь мне!

Я остановился и взглянул в ее доверчивые добрые глаза. Театрально убираю меч в ножны и пинаю Важа. Он стонет. Поднимаю его.

– Нам нужен Святейший. – Вспоминаю слова бородача.

– Он… Занят… – Харкнув под себя, простонал сектант. – И зол.

– Значит, будет еще злее! – Говоря это, бью его головой о камень. Он закричал. – Веди, гиеново отродье.

***

Планы библиотеки не солгали – трущобы именно такие, как про них пишут. Дойдя до догорающего костра бородача, останавливаюсь рядом с двумя заботливо уложенными на банановый лист горками сушеных гусениц. Не удержавшись, хватаю горсть и запихиваю в рот. Выбираю парочку особенно красивых и протягиваю Сепу, встречаю ее улыбку своей.

– Мы с мамой сушили гусениц дома. – Косноязычно говорю.

– Меня сестры учили. – Отвечает она. И добавляет. – А их – Учитель.

Коридор перед нами раздваивается – каждые метров пять в потолке пробита дыра, дабы прохладный ночной воздух и лунный свет нашли дорогу к живущим внизу людям. Пленный человечек уверенно повел вправо – чем дальше мы шли, тем больше голосов слышали. За стенами, внизу, наверху. Вопреки надеждам, местные жители не шлифовали стены, не рыли искусственные коридоры – они обживали трущобы иначе. Кто-то находит дыру в стене, за ней – половина внутреннего дворика барака, всё поросшее травой с остатками крыши. Можно уложить булыжниками кострище и обустроить лежанки, разбить огород, очистить колодец. Но то самая голь, местные бонзы давно обжили укромные уголки, куда не сунется ни крыса, ни насекомое, откуда видна луна и где всегда сухо. Как правило, такие места всегда есть на остатках вторых и третьих этажей.

Но в одном доме их пять – в старом полуразрушенном замке, когда-то принадлежавшем первенцу Клалва. Еще два его этажа уходят вниз, становясь узлом местной канализации. Я чувствовал, что меня ведут именно туда, пока не…

– Хватит, освободите меня! – Неожиданно рявкнул Важ.

– Освободи его. – Милым голоском вдруг приказала Сепу.

– Зачем?! – Удивленно спрашиваю у нее. Перевожу взгляд на фанатика и повторяю. – Зачем?

– Потому что дальше – крысиные костры! – Раздраженно ответил раб Раввы. – Если они увидят меня связанного, то поднимут тревогу.

– Он и так может поднять тревогу, если захочет, а связанным привлечет внимание. – Объяснила мне Сепу.

Перевожу глаз с одной фигуры на другую. Впереди живут люди. Которые, увидев связанного раба Раввы, поднимут тревогу.

Одним движением вынимаю меч, другим засовываю остриё в глотку Важа. Сепу, онемев, замерла.

– Теперь он точно не поднимет тревогу. – Отвечаю, улыбаясь и вытирая клинок о его еще теплый живот.

***

Вскоре мы вышли к “крысиным кострам”. Прямо посреди неровного тоннеля раскинулось кострище, в котором три девушки жарят гигантскую жирную крысу, чье туловище не уступает девичьим. Они необычайно миловидны для этих мест – волосы увиты в косички, а темно-бурая кожа ухожена и нежна. Из всей одежды на них сандалии да набедренные повязки, а тело украшено разноцветными бусами, в кои вшиты лиры и даже две драхмы. Сокровище охраняется пятью солдатами – молодыми парнями с копьями наперевес. На поясе у главаря – статус виден по богатой прическе и серебряному ошейнику – кинжал в украшенных золотой нитью ножнах. Еще один атрибут власти. Они чисты, бриты и смотрят с властной ленцой. Чуть поодаль, у стены, громоздятся толстые тугие мешки с меня ростом – открытые. Запах жвачки в таком количестве режет ноздри. Конечно же, нас заметили издалека – закончив разговор на родном непонятном мне наречии, главарь выступил вперед и произнес что-то на странном шипящем языке.

– Я не понимаю. – Говорю медленно, нараспев, разводя руками. Подумав, добавил. – Я вас не понимаю.

Главарь нахмурился и что-то сказал одному из воинов. Они вступили в перепалку. Наконец – я сам не заметил как это произошло – Сепу выступила вперед. Она откинула капюшон, дабы те увидели ее короткие курчавые волосы и заговорила тонким, но властным голосом на том же шипящем языке. Сидящие у костра девушки обернулись и взглянули на нее. Две посмотрели на третью, та встала, подошла к Сепу и что-то у нее спросила. Моя рабыня улыбнулась и, махнув на меня ладонью, пренебрежительно тихонько ответила. Они вдвоем захихикали. Отсмеявшись, девушка вынула из бус драхму и протянула Сепу. Та улыбнулась, приняла подарок, но медленно покачала головой. Вздохнув, они обнялись, поцеловались и разошлись.

– Путь свободен. – Бросила мне Сепу, пряча монету. Воины действительно разошлись. Одна из девушек у костра, не вставая, бросила что-то воину. Сепу продолжила. – Воин укажет нам путь.

– Хаж. – Когда мы уже двинулись дальше, меня окликнула старшая из девиц. Я обернулся и замер, заметив краем глаза, как воин-проводник склонил голову. Она указала на себя ладонью. – Зуа. Зуа Сарра.

***

Незаметно для меня нас повели окольными путями – в какой-то момент идти стало легче, тоннель меж камня начал вести нас вниз, пока дыра под ногами не привела к стокам.

– Откуда ты знаешь язык Сарра?.. – Пробормотал я, глядя на Сепу. Опомнившись, повторил на шайянском.

– Некоторые мтавы из тех, кто… Древнее Шугабы, общаются между собой на древнешайянском. Я его знаю. Устный и письменный. – Пожала плечами Сепу.

– Но… Но она же женщина! Её не могут учить в хекалу!

– Да. Как и меня! – Звонко рассмеялась моя рабыня.

Вода журчит под ногами, не заливая ноги.

– Почему она нам помогли? – Не унимаюсь. Та отмахивается. Проводник шипит, требуя замолчать. Видим вдалеке – в сотне метрах – трех детишек лет десяти и надзирателя-старика. Они столпились близ дырки в полу и смотрят вниз, в их руках – веревка, наполовину погруженная в воду.

– Кто это? – Спрашиваю у Сепу. Та шепнула мой вопрос проводнику. Тот, усмехнувшись, начал слагать рассказ…

Я почувствовал жгучую неприязнь к этому пареньку. Пусть он и из клана Сарра – впрочем, где его клеймо? – но он не имеет никакого права втайне от меня шептаться с моей же рабыней. Какие бы женолюбивые порядки в их восточных горах ни были, но Сепу – моя женщина, не его!

– Говорит, подземные воды, там живет угорь. А они его ловят. – Пожала плечами Сепу. – Говорит, угрей здесь не счесть, так что местные связывают мешочек из червей, опускают вниз и ждут, под зорким глазом старика. Когда угрей набьется достаточно – дергают.

Доведя нас до старца, парень что-то ему сказал. Тот удивился и покачал головой. Тогда подошедшая Сепу показала старику целый драхм. Изумившись, старец закрыл бородатый рот морщинистой рукой и закивал. Забрав протянутую монету, он куснул её и убрал в набедренную повязку. Злым шепотом отдав приказ парнишкам, он обнялся с нашим проводником и отправил его восвояси.

– Вот что. – С ужасным южным акцентом сказал старик, глядя пристально на меня. Как приятно увидеть человека, говорящего на шайянском хуже меня! – Доведу до Башни. Дальше сами.

– Договорились. – Киваю.

***

А старик словоохотлив! Теперь многое прояснилось о жизни в трущобах. Ни страже, ни рабам Раввы, по большому счету, до отбросов дела нет. Оставаясь пристанищем нищих, они превратились в обитель наслаждений. Равва в беспредельной мудрости своей запретил людям немногое, но вот традиции и устои давят на благородную молодежь, заставляя искать лакомства на Чердаке. Старик рассказал, что во времена его молодости в трущобах не было места деньгам – люди жили своим трудом. Ловили и жарили крыс, растили на крышах овощи, шили и продавали одежду. Но теперь… Ныне суровые клалвийские юнцы и девки наслаждаются развратом в запретных борделях, просаживают сотни лир в боях гиен, вкушают запретное мясо и раскуривают дурман. А Рабы Раввы, наживающиеся на том, из презренной секты превратились в могущественную силу, держащей в страхе весь Чердак.

Ну конечно! Дрова сложились в общую поленницу в моей голове – Саггот страхом повелевает бванами Клалва! Его рабыни, его слуги – клейменные и не клейменные – снуют в трущобах и узнают тайные слабости его врагов!

– Я не видел еще ни одного тайного логова Рабов Раввы… – Признаюсь проводнику. Старик лишь усмехнулся:

– Скоро увидишь. Они в самом сердце Трущоб, мой мальчик. В Башне!

Наконец, спустя еще час блужданий по лабиринту канализации, мы дошли до дыры в потолке с приставленной к ней грубо сколоченной деревянной лестницей.

Я потянулся к рукояти меча, но Сепу положила свою ладонь на мою. Наши глаза встретились и я увидел, как она беззвучно и незаметно качнула головой. Сжав зубы, убираю руку с рукояти.

– Доброго здравия, старец. – Поклонилась ему Сепу. Тот заулыбался, его голос изошелся в ласке. До тех пор пока, пятясь назад и отдаляясь на безопасное расстояние, старик не развернулся и не ушел к рыбалке.

– Зачем мы его отпустили живым? – Наконец, спрашиваю у нее.

– Потому что люди должны жить, Хаж. – Ответила она мне и начала подниматься по лестнице, не замечая молний ярости, бьющихся в моих глазах. Глупейший поступок!

***

Поднявшись, мы вышли из темноты к утреннему полумраку. Светает. Из дыры в потолке бьется свет, падая и в дыру вниз. Коридор грязный, вонючий, в животных отходах. Путь направо завален спустя метров пять, путь налево – спустя метров десять. Почувствовав себя в каменном мешке, мне стало дурно, но Сепу пришла в себя первой.

– Лестницу подними, мой господин. – Указала она пальчиком вниз. Хлопнув себя по лбу, забираю из канализации тяжесть и соединяю пол с крышей. Сепу полезла первая.

– Видишь что-нибудь? – Шепчу снизу, гладя взглядом оголенные бедра.

– Поднимайся! – Слышу ответ.

Лезу, видя, как рабыня переходит на опасно крошащуюся крышу.

Эйфория от открытого пространства стрелой ударила в голову! Пылающее алыми, розовыми, оранжевыми огнями утреннее небо завораживает красотой. Бесчисленные скручивающиеся в лабиринты каменные развалины кажутся беспредельными, ибо край их теряется на горизонте. То тут, то там преображаются заросшие травой внутренние дворики, открывая картины быта – там нищие собирают утренний урожай, здесь Рабы Раввы воздают молитвы, вдалеке тренируются с копьем воины, а через развалину бегают, играя, дети. На многих впадинах и крышах просыпаются люди – ступают бесстрашно, одеваются, наряжаются. Зачарованный зрелищем замираю, пораженный догадкой.

– Они не боятся друг друга! – Прошептал я в пустоту. И она мне ответила:

– Да, Хаж. Они знают, кто где живет, у них нет закона и нет стражи, нет будущего, но нет и прошлого. Они радуются новому дню и не ищут иного. Их не нужно убивать.

– Счастливцы… – Глядя, как в двадцати метрах от меня, на крыше второго дома, мне приветливо улыбается женщина, вскармливая грудью младенца. Мужчина подле нее будит старшего сына. – Но как они живут, в беззаконии?..

– Думаю, они платят Рабам Раввы за защиту. – Усмехнулась Сепу и добавила. – А вот и наша Башня.

Косая, полуразрушенная каменная пятиэтажная развалина старого замка высится в полусотне метрах к востоку, пронизывая возвышенностью и давя монументальностью. Пик, пятый этаж, полуразрушен, но в нем, словно в маяке в пустыне, горит свет масляных ламп, словно твердя – там сосредоточена сила, там власть. Даже отсюда видна винтовая лестница с изящными перилами, обвивающая Башню. Окна четвертого этажа отремонтированы и закрыты ставнями – роскошь для трущоб. Там поместятся все семь лачуг сандальника, у которого мы ночевали! С третьего этажа слышно многоголосье, оттуда, из дыр, бьет дым – топят по-черному. В него поместится трактир Тафари! Второй этаж и вовсе огромен настолько, что срастается с первым – дыры в потолке аккуратно округлены, по крыше бродит пара дозорных. Первый же этаж имеет три входа – с запада, севера и юга – и каждый из них выделяется иным оттенком камня – арочные ворота в два человеческих роста на глиняном возвышении, влева и вправо от которого отходят лестницы. Башня напоминает огромный термитник, источая дым, запахи, голоса, свет.

Мы легли, дабы остаться незамеченными.

– Смотри, Хаж! – Толкнула меня Сепу, указывая пальцем на врата первого этажа Башни. Около сотни нагих мужчин, склонив головы к земле, молятся на утренней молитве в извращенной еретической манере. Перед вратами в Башню, на возвышении, стоят шесть фигур. Два арбалетчика, сгорбленный под тяжестью свитка и пера писарь, записывающий слова – в этот момент у меня скрипнули зубы – бородача-сторожа, а также могущественный мужчина, обращающийся словом к молящимся ему рабам. В доспехе из кожи буйвола поверх изумрудного искусно сшитого тканевого наряда, в церемониальном рогатом шлеме, с обсидиановым кинжалом на поясе, в тончайших шелковых перчатках, закрепленных обручами на запястье и в высоких кожаных сапогах.

– Это Святейший, Хаж, я уверена! – Возбужденно защебетала Сепу. – Смотри, никто в Башне не движется по винтовой лестнице! Я уверена, что они пользуются внутренними переходами. Мы легко затеряемся в джеллабах – смотри, в другие ворота въезжают телеги. Ну конечно, им же нужно есть, пить. Помнишь, на два этажа Башня опускается под землю, в канализацию? Если переползти чуть дальше, мы сможем спустить с крыши и обогнуть Башню с востока. Поищем там подземный путь. Хаж? Хаж, ты меня слышишь?..

С пятого этажа Башни забил барабанный набат. Я вздрогнул. Оцепенение спало.

Шестым человеком, по правую руку от Святейшего, стоит Эбеле.

В гостях у Бэл и То

Веткой и найденной в углу тряпкой Сепу смогла вычистить каменный мешок от животных отходов. Пустыми глазами смотря на ее суетливое мельтешение, вновь и вновь прокручиваю события минувших месяцев. Попасть в Башню сейчас невозможно – нужно дождаться ночи и смены дозорных. А пока можно посидеть в каменном мешке меж крышей и канализацией.

Эбеле – мхарану клана Клалва и дочь владетельного первенца, дочь самого Буру. По словам Готто, она получала письма с Запада – от Шугабы или его прихвостней. И я лично видел ее в Белом Гнезде! И теперь, получив наказ от господина оставаться в Желтоцветном граде, она здесь – рядом с повелителем Рабов Раввы.

Эбеле. Дыхание остановилось, но лишь на миг. Закрыв глаза, я заставил грудь вдохнуть побольше воздуха и выдохнул, сохранив спокойствие на лице и в мыслях. Тогда, незадолго до нападения Лунных братьев, именно ей Буру вручил власть над деревней… И над нами. Готто подозревал ее и это объясняет жгучее недоверие к ней Зарбенгу. И когда Адонго встал на их сторону, мне следовало сначала задать один-единственный вопрос: “Почему?”

Когда мы с парнями попали в плен к Старику и я чувствовал на себе его всевидящий взгляд, что раз за разом предотвращал мой побег. Позже, когда я встал вровень с его сынами, то расспросил его. Усмехнувшись, Старик ответил: “Змея нападает стремительно и одним укусом отправляет к Равве. Буйволу надо разогнаться, но в атаке он стремителен и неостановим. Гиены сражаются стаей – жди удар в спину. В каждом человеке живет зверь – ищи их в глазах. Так ты познаешь его повадки задолго до боя.”

Закрыв глаза, вспоминаю нашу первую встречу. Тогда еще неузнанная мной, Эбеле шла в трактир, представившись чужим именем. Нкемдилим. Изящество и манерность, бледно-бурого цвета кожа, тонкое высокое тело, расписанное витыми узорами. И наша вторая встреча – в зрительском зале, где празднующий сын главаря банды наслаждается ее нагим, лишенным узоров телом, пока на арене льется моя кровь.

И наша главная встреча – в ее спальне, в особняке Желтоцветья.

– Стемнело, господин. – Еле слышно подала голос Сепу, не решаясь дотронуться до меня.

Медленно встаю, растираю затекшие конечности и лезу на крышу. Солнце садится – сумерки продлятся недолго, скоро на плато трущоб опустится непроглядная мгла.

– Готова? – Обращаюсь к рабыне. Та замерла, сглатывая, после чего нервно кивнула. – У нас слишком мало времени.

Пройдя чуть дальше, аккуратно спрыгиваю на крышу развалины по соседству, на отполированный скалистый камень. Руку Сепу не подаю – быстро двигаюсь дальше, ибо два тела на сем клочке не уместить. Слышу звуки за спиной, но не оборачиваюсь – перехожу по краю осыпающийся остов крыши глиняного домишки, дабы пройти еще метров пять – и осторожно соскальзываю, цепляясь за край стены. Взобравшись по ней, прыгаю на крышу четвертого этажа Башни. Наконец развернувшись назад, вижу Сепу – с неловкой прыткостью и уже раскровив ладони, она маневрирует, повторяя мои кульбиты. Неловко поскользнувшись в конце, чуть не свалилась с Башни, но я поймал ее за талию и притянул к себе.

Слышу голоса.

– Поторопись. – Суровым голосом отчитываю и тяну за собой. Чудом не свалившись, поднимаемся на пятый этаж, обдирая кожу на пальцах.

Изнутри пик Башни выглядит блекло. Наполненная пальмовым маслом лампа, четыре оконных проема со всех сторон и комнатушка метр на метр.

– Ложись. – Сепу послушно исполнила мой приказ. – Засыпай. Я сторожу.

Голоса усилились. Новая смена.

***

– …Ты серьезно веришь в истинность житий? – Звонкий голос арбалетчика всё не умолкает. – Шугаба Дабуламанзи, как ты знаешь, сжег столичную библиотеку – от житий Джелани Неодолимого остались только переписанные тома. Кто знает, какие изменения переписчики вносят в книги?..

– Разумно, но пойми и ты меня. Житии героев – единственный луч света во всём окружающем нас первозданном хаосе. – Отвечает копейщик, под его гулкий монотонный бас я чуть было не уснул. – Мтавы учат, что Равва непостижим. Его сущность абсолютна, он усилием воли создал окружающую нас Бесконечность бытия. Познавая ее законы, мы лишь пытаемся приблизится к первозданному свету Всемогущего! Как нам понять, что добро, а что зло…

– В разуме! – Вскричал арбалетчик, но затем опомнился и вновь перешел на шепот. – Люди не идиоты, а плоть от плоти Раввы. Мы способны сами осознавать мир, созданный Всеотцом.

– Вы оба неправы… – Раздался тихий и подчеркнуто спокойный голос мечника. – Искать истину нужно внутри нас. Отец не убивает родное дитя – голос Всемогущего звучит в его душе. Брат стоит за брата, вассал за сюзерена, а мы – за веру, прислушиваясь к этому гласу. Что хорошо и что плохо – всё это человек получает при рождении.

– И какой же глас потакает желанию клана Дару людей жрать? – Насмешливо произнес копейщик. – Я уж молчу про этих ведьм из Сарра, что властвуют в горах и держат в рабстве мужчин. Их тоже голоса в голове добру учат?! У каждого клана и даже племени своя правда. Говорю вам, единственный истинный путь к Равве лежит в книгах. Герои – дети Его, их святой путь – учение о том, как поступать должно, а как – запретно. И если бы люди чаще читали священные тексты, то…

– Стали бы такими же чудилами, как Эбеле! – Закончил арбалетчик, заржав во всю глотку после этих слов на пару с мечником. – Я слышал, она не расстается с книжонкой про Нкемдилим!

– Прояви уважение. – Сурово ответил копейщик. – Нкемдилим – Святоматерь, а Эбеле – твоя госпожа!

– Мой господин – Святейший То. – Прекратив смех, сплюнул арбалетчик. – А на его подстилку мне плевать, какие бы символы она на себе ни носила и как бы ни были хороши ее бедра в постели.

Они замолчали.

– Да у нее и грудь неплоха… – Осторожно подал голос мечник.

– Разве это грудь?! – Деланно возмутился копейщик. – Вчера мял девку у Тафари – вот там была грудь! Между прочим – младшая дочь конюха из Нижнего Города…

***

Под утро Сепу проснулась – как раз незадолго до рассвета. Просидев в молчании и раздумьях, мы дождались ухода дозорных, чтобы вылезти из укромного гнезда. По винтовой лестнице мы неслышно двинулись вниз, молясь успеть.

– Идут! – Зашипела Сепу, когда мы сделали только половину оборота вокруг Башни. Ломиться в ставни смысла нет – они заперты. Для верности дернув, перешел к следующим. Неудача! Голоса всё приближаются… Раздумываю, куда прятать тела…

– Сюда! – Пискнула Сепу, добавив несколько непонятных мне слов с приставкой, поминая, наверное, священных животных. Она смогла распахнуть ставни – крепление давным-давно сломано. Мы как можно скорее прыгнули внутрь, в темноту, захлопывая за собой выход.

– Ты слышал? – Остановился один из дозорных – молодой парень.

– Просто ветер… – Ответил ему зрелый, умудренный годами голос.

– Нет, я правда что-то слышал!

– Видел?

– Нет, слышал!

– Тогда пройди мимо.

– Это же покои госпожи…

– Я знаю, чьи это покои сынок. А еще я знаю, что у половины моих друзей не хватает частей тела из-за того, что они лезли не в свое дело. Пока ты со мной в смене – это просто ветер. Понял?

– Да, господин.

– Отлично. Не отставай. А я пока расскажу тебе, почему Изока кличут Однобровым…

***

Четвертый этаж величественен и огромен, походя больше на дворец первенца великого клана, нежели на дом в трущобах. Исполинская кровать в центре, упирается изголовьем в колонну, усыпанная узорчатыми покрывалами и пуховыми подушками, украшенная вытканными фигурками декоративных животных из перьев редких птиц низинных джунглей. По обе стороны от кровати – шкуры гепарда.

Над кроватью на стене висит картина в раме, изображающая женщину верхом на квагге, вставшей на дыбы. В руках у нее знамя с неизвестными мне символами, позади – воинство копейщиков и семь могучих богатырей, а впереди – отвратительного вида гигант ужасающих доспехах, окруженный нескладными косолапыми обезьянами, в руках каждой из которых – громоздкая дубина.

– Нкемдилим Святоматерь! – Воскликнула в изумлении Сепу, глядя на картину. Я осмотрелся.

Весь четвертый этаж – палаты Эбеле. Вдоль стен – ряды пёстро разукрашенных шкафов. Вдалеке, близ окна, стоит овальный обеденный стол из деревянного каркаса с вкраплениями отполированной резной кости, напротив друг друга – два кресла, обитые мягкой тканью. Вдалеке, в неосвещенном углу – молельня перед небольшой каменной статуей – женщины, чьи волосы струятся с непокрытой головы, а ритуальный меч в руках опущен острием в землю. Перед ней – алтарь с раскрытой книгой. Наконец, четвертый угол, самый освещенный и самый ценный – невообразимых размеров металлический ларь с откинутой крышкой, в его центре – всевозможные наряды, а по краям – мази, краски и принадлежности для их нанесения, а также гребни, кольца, амулеты, ожерелья, серьги… Перед ним – резное кресло. Осматривая палаты, зашел за колонну, в которую упирается кровать – с обратной стороны дверь, за которой, видимо, винтовая лестница вниз. Заперто снаружи.

– Сепу… – Говорю ей ошеломленно. – На содержимое этой комнаты можно жить три жизни и не истратить до конца серебро.

Та не отвечает. Опустив голову, она шепчет молитву. На глазах выступили девичьи слезы.

– Что происходит, Сепу? Что ты поняла?

– Нкемдилим, Аджо. Она… Кто бы ни жил в этих покоях, она поклоняется ей. – Сквозь молитву отвечает та.

– Кто такая Нкемдилим Святоматерь?! – Я чувствую, что ухватил разгадку за хвост.

Сепу сглотнула и помедлила несколько секунд. После чего села на кровать и жестом предложила мне присоединиться. Я помотал головой. Она прерывисто вздохнула.

– Что ты знаешь о героя, Аджо?

– Герои… Древние повелители мира, сокрушители первозданного хаоса, покровители и защитники людей.

– Нет. – Сепу чуть улыбнулась. – Герои – это дети Раввы. Легенды гласят, что во времена всеобщих ужаса и тьмы, когда род людской стоит на грани гибели, а жизнь, созданная Всемогущим, усыхает, Он приходит к смертной женщине и вдыхает в нее свое дитя. И рожденный ею ребенок становится Героем. Путь его тернист, он уничтожает старый мир, а его устами говорит сам Всемогущий. Именно поэтому добро Героя неоспоримо, а зло, учиненное им, всегда справедливо. Разрушая старое, Герой перековывает Арфию и вытачивает покой ее жителей. Равву нельзя изображать, а Его дух давным-давно покинул сотворенный Им мир. Но вот дети его неусыпно следят за нами и видят нас насквозь. Кому молишься ты, Аджо?