Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Храбрость в воле

Проснулся от скрипа досок. Дернувшись всем телом, неуклюже упал с кровати – на нее рухнуло нечто в джеллабе, вонзив полуметровый кинжал в подушку. Ошалело борясь с одеялом, вскакиваю и отшатываюсь от летящего в меня ножа. Тело вскочило с кровати – ударом ноги возвращаю его на место. На всякий случай падаю на четвереньки и не зря – враг метнул второй кинжал. Поднимаю с пола глиняный кувшин с пульке, с размаху кидаю его в убийцу. Затем ласточкой бросаюсь вперед, падая на врага всем телом. Получаю кулаком в ухо – хорошо, не ножом. Целюсь в нос – удар, еще удар – липкая гадость на пальцах, бью локтем в ключицу, затем в челюсть пару раз, пока тело не обмякло. Швыряю его на пол и бью ладонью по щеке – признаков сознания не подает. Бью сильнее, уже по другой щеке, затем, легонько – в пах. Реакции нет. Но дышит. Трясущимися руками ищу пульке. Осознание приходит не сразу. Прерывисто вздыхаю, рву ткань кровати и связываю убийцу по рукам и ногам, затыкаю ему глаза, уши, рот. Вытаскиваю из стены метательные ножи, беру в трясущиеся от ужаса и бурлящей в венах крови руки. Решаю, что пора спуститься вниз – тварь не могла пройти незамеченной. Это заговор!

…Готто отреагировал на лестничный скрип – его мелодичный напев остановился, тень от масличной лампы замерла. Я прерывисто вздохнул и продолжил спускаться, чувствуя в ушах звон от удара. Внезапно останавливаюсь – тень Готто раздваивается. Он не один. Не выхожу на свет – это может быть опасно.

– Ннамбди, это ты?.. – Дружелюбный голос трактирщика полон стальных ноток. Его соратник молчит. После небольшой паузы Готто повторил. – Ннамбди? Ты принес то, что я просил?

Замираю. В голове пронеслась жуткая мысль – у меня наверху лежит связанный Ннамбди, которого подослал Готто. Этот змей уже предавал меня, предаст и еще раз, он жаждет власти, богатства, положения… Надо его допросить. Возможно, он в сговоре с Зарбенгу!

Ожидаю, что сейчас выйдет Ннамбди и развеет мои мысленные наговоры. Но, вместо этого тень Готто взяла что-то большое, по форме напоминающее подсвечник и я стал все громче слышать звук шелкового шага его ног – он движется в сторону лестницы.

– Я надеюсь, ты помнишь наш уговор. – Голос Готто стал угрожающим, но вместо стали в нем зарылся страх. Теперь он явно обращается не к Ннамбди. – Я помню про девку. Ты должна была выполнить свою часть работы, а не возвращаться сюда. Что, ощутила власть?! Ты достигла положения среди них благодаря мне!

Замерев, покрепче перехватил кинжалы. Тень Готто приближается. Наконец, одним движением спрыгнул вниз. Не рассчитав расстояние до пола, подворачиваю ногу. Изрыгая из пасти скверну, разворачиваюсь к Готто и бросаюсь на него. Он стоит перед стойкой, словно дубину, сжав двумя руками медный подсвечник. Кидает в меня. Отбиваю, мчусь на Готто, он схватил лежащий на столе подаренный тесак и кинулся в центр зала, я – за ним. Мы замерли друг напротив друга, освещаемые тусклым светом лампы. Его глаза испуганы, грудь тяжело вздымается, взгляд бегает, тело стоит неуклюже, ноги – как попало.

Нагой лопаткой чувствую холод обсидианового стекла. Сжимаю зубы. Заговор.

– Аджо… – Ледяной шепот вставшего позади меня Зарбенгу никак не походил на вчерашнюю мощь ораторского искусства. – Брось ножи.

– Я успею искромсать твое тело, даже истекая кровью. – С лютой злостью отвечаю ему. – Оружие я не брошу.

– Ценю твою проницательность. – Спокойно ответил Зарбенгу. Готто медленно шагает вперед. Видимо, остановив его знаком – трактирщик замер – Зарбенгу пару мгновений раздумывал над словами. Наконец, ласковым голосом он предложил присесть.

Готто быстро-быстро закивал, подтаскивая стулья к одному из столов и споро сел. Зарбенгу, продырявив мне кожу, намекнул последовать его примеру. Я подошел к столу.

– Садимся одновременно, умник. – Говорю ему, слышу из его глотки гул одобрения.

Осторожно и медленно разделившись, мы сели по соседству друг с другом, не убирая ножи. Готто суетливо сел напротив и демонстративно положил руки на стол, барабаня пальцами по глиняному столу.

– Может, расскажем… – Начал было трактирщик, но Зарбенгу качнул головой.

– Этот сын гиены думал, что сможет нас одурачить. – Ответил он, пристально смотря мне прямо в глаза. – Я знаю, из какой породы ты набрал себе бойцов. Думаешь, что хорошо знаешь повадки иноземцев? Что ж, в наблюдательности и эрудиции тебе не откажешь. Что ты собирался сделать дальше? Трахнуть Эбеле, заручиться ее поддержкой и арестовать нас?

– Вы ведете двойную игру. – Рявкнул я в ответ. – Где Олэйинка? Я рассказал о гонце в город – он исчез. Готто не меньше моего знает о секретах нашей Госпожи в Белом Гнезде, он будет держать ее за горло, а ты – чернь. В вашем плане я – третий лишний.

– Олэйинка в безопасности. – Примирительно произнес Готто. – Друзья, хватит. Мы все сейчас сидим на одном верблюде и если он упадет под нашим весом, то погребет под тушей каждого. Этому городу просто нужен был хозяин.

– У этого города был хозяин. – Зарбенгу сверкнул глазами в сторону трактирщика. – И сейчас он сирота. Вы вообще ничего не знаете о Желтоцветье!

– Я знаю, что этот город уже открывал ворота врагам. – Процедил я ему. – Я знаю, что здесь правила горстка самозванцев во главе с мтавой. И я знаю, что его сторонники всё ещё здесь. Полчаса назад на меня напали. Это ваших рук дело?

Готто сдержанно снисходительно улыбнулся, а Зарбенгу издевательски хохотнул, ответив:

– Даже не знаю, кто бы это мог быть! Быть может, отпрыск местного богача, чья семья столетиями пашет надел, живет в особняке, молится на Запад и не хочет потерять всё только потому, что Клалва рассорились с лунными братьями?

– Или твой фанатичный прихлебатель, Зарбенгу! – Кидаю сквозь зубы. Потом сложил два и два, и спросил. – Погоди, так это всё одни и те же люди?

Зарбенгу кивнул.

– Местная богатая чернь, возомнившая себя бванами, хочет открыть ворота лунным братьям. Простолюдины пожиже работают на их полях и смотрят им в рот. Изгои-отщепенцы – пастухи, которых ты вербуешь – ненавидят их всех, но им плевать на политику.

Я глубоко вздохнул.

– Так где Олэйинка? – Спрашиваю, переведя взгляд с Зарбенгу на Готто. – И зачем ты убил гонца?

Трактирщик улыбнулся, как старший брат, видящий первые успехи в своем любимом деле у младшего.

– Я отправил её к еретикам. Они собирались в другом, не занятом Эбеле особняке ушедших бван. Олэйинка смогла войти в круг доверия только убив гонца и отдав им его письмо.

– Из всей их шайки читать и писать умел только покойный мтава. – Хмыкнул Зарбенгу. – Мы нашли письма – он переписывался с лунными братьями. Это победа. Когда мы уничтожим гнилую элиту Желтоцветья, то объединим чернь. При помощи Этана я смог составить ложное письмо – лунные братья попадут в нашу ловушку.

– Я уже перехватил управление ярмарочной площадью. – Ухмыльнулся Готто, горделиво расправив плечи. – У меня в руках власть. Я освободил от налогов каждого, кто хранит товар в подвальных складах моей гостиницы и нанял местных дюжих селюков для охраны и перевозок.

– Мои пастухи тоже в скором времени будут обучены. – Соврал я и спросил. – Когда устроим облаву?

– Послезавтра. – Уверенно произнес Зарбенгу. – Подготовь своих парней как следует.

***

Открыв двери гостиницы, я, одетый в гвардейские доспехи, вывел на поводке связанного врага. Железный ошейник с шелковым шнуром, кляп во рту, связанные руки, следы побоев и лента на глазах вместо одежды – этот урод был выведен первым, держась передо мной на безопасном расстоянии. Сделанный кинжалом рисунок на его спине мотивировал синеглазого отрока – а этот молодой парень носит характерные голубые глаза – двигаться в такт с моим широким шагом наконец-то выспавшегося человека. Сидящие на мостовой, лежащие на траве, болтающие вдалеке, храпящие на земле и заполонившие улицу чернокожие пастухи повскакивали, приблизились и, округлив глаза, с интересом разглядывали беззащитный кусок мяса на поводке. Рудо пошутил на своем наречии и гогот пронесся над улицей.

– Это сынок Годлумтакати. Третий, правда – первого замочили свои же, а второй сбежал из города. – Отсмеявшись, бросил Рудо. После чего склонил голову, подавая пример младшим товарищам и добавил. – Господин, я привел вам восемьдесят пять человек. Куда держим путь?

– В старый дом Мунаша Игику. – Улыбаясь, отвечаю ему. – Туда, где ныне живет моя Госпожа.

С улюлюканьем и смешками на мешанине слов разных языков, толпа чернокожих пошла за нами. Рудо держится на почтительном полушаге позади меня, а изгои откровенно наслаждаются положением. Они гогочут, активно жестикулируют, улыбаются белоснежными зубами, издевательски оскорбляют богатенькую чернь, что заперлась в особняках за огородами и высоченными заборами в сытом месте близ площади. Пусть я и оказался частью неорганизованного стада, но такое наслаждение не испытывал давно. Бесхитростные парни, искренне ненавидящие нуворишей, заставили душу раствориться в успокоении – мне не сунут под ребро нож, не ударят в спину или ночью, не отравят и не предадут. Впрочем, лишь пока наши интересы не разойдутся.

– Стой, кто… – Начал было стражник Эбеле, но, завидя два треугольника у меня на лбу, ойкнул и открыл ворота. Толпа ввалилась внутрь, охая и ахая, разойдясь по лужайке, восторженно выдыхая близ прекрасных цветов. Пастухи с наслаждением впитывали ароматы цветения.

Стоило стражнику запереть ворота, как дверь особняка отворилась и на пороге предстала Госпожа, со снисходительной доброй материнской улыбкой. Голубые и небесно-синие бусы покрывают шею, на голове – лазурный, воздушно уложенный платок. Небольшая грудь прижата к телу фиолетовой лентой, а полупрозрачная голубая шелковая колышущаяся от порывов ветра ткань скрывает болезненную худобу. На щеках, глазах и губах – свежая краска, пальцы украшают перстни, а на ногах – открытые туфли. Я… Мы замерли. Редкая девушка выходит на улицы хоть немного одетая столь детально продумав образ и подобрав одежду. Но именно сейчас Эбеле выглядит гораздо соблазнительнее, чем при всех прошлых встречах.

– Аджо. – Повелительный голос коснулся моих ушей и я вытянулся по струнке. – Я всё подготовила. Идите на задний двор. Ожидайте меня к полудню.

Я поклонился Госпоже. Рудо, гаркнув на родном языке собратьям, двинулся со мной во главе за дом, по выложенной булыжником дорожке. К моему удивлению, пастушки, косолапя, ступали осторожно, стараясь не задеть ни краешка удивительной цветочной красоты. Избитого пленника я повел первым и вот он как раз неуважительно сломал прекрасную герберу, за что немилосердно бит Рудо под одобрительные возгласы пастушков.

На заднем дворе нас ждет круглая широкая – метров сто в диаметре – лужайка с десятками сложенных на траве воинских комплектов из копий, щитов, кусков доспехов из кожи и дротиков. Поодаль от лужайки камнями выложено кострище, вокруг которого выкопаны и укреплены глиной полусферой, дабы хозяин дома мог вечером позвать друзей, пожарить мясо и вести долгие степенные подлунные беседы.

– Рудо, построй их. – Бросил я ему. Под крики, пинки и мельтешение тел, подхожу к инвентарю.

Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду учить солдат клалвийской тьмы, то мы с этим человеком вместе бы посмеялись над хорошей шуткой. Каждый мало-мальски крупный клан старается обзавестись тьмой – пешей армией из нескольких тысяч простолюдинов, действующих в бою единой силой. У могущественных кланов тем три-пять, у слабых – дай Равва, одна. Не представляю как, но Эбеле добыла сто комплектов строевых солдат тьмы Клалва.

Копье. Крупный, длиной в две ладони, колющий наконечник. Эластичное, но крепкое лакированное полутораметровое древко из настоящего бурого дерева. Рядом – копья помельче – дротики – столь же прекрасные, пусть и миниатюрные. Поодаль – исполинские листовидные щиты в человеческий рост из дерева, покрытые кожей буйвола с нарисованными двумя бурыми треугольниками. Из доспехов – тканевый нагрудник, кожаные поножи с медными дисками и кожаные наручи.

Наконец, вдалеке замечаю аккуратно сложенные двенадцать арбалетов с козьей ногой – видимо всё, что удалось найти.

Выведя на мгновение пленника перед строй чернокожих пастухов, пинаю его в сторону кострища, заставляя упасть на пепел. Пинаю, чтоб не сбежал. Потирая руки, возвращаюсь к солдатам, встаю перед ними и, внимательно глядя на каждого, говорю негромким, но властным голосом.

– Я вижу восемьдесят пять мужчин. Некоторые умрут, становясь воинами. Многие умрут, защищая Желтоцветье. Выжившие же станут хозяевами города. Будет большой дом, хозяйка-жена, сладкие наложницы, крепкие сыновья и власть. Над всем этим городом.

Пастухи смотрят на меня со смятением, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь понять, какое выражение лица будет предельно уместно в данный момент.

– Рудо, подойди. – Когда он, скрывая опаску, подошел поближе, я вручил ему один из кинжалов. – Каждый раз, когда ты будешь видеть лень, страх или выход за край лужайки, оставляй зарубку на руке солдата. Если увижу я, зарубку получишь ты.

Рудо нервно кивнул.

– А у меня есть дела поважнее запоминания ваших имен. Первый! – Мои глаза встретились с крайним в ряду. Тот облизнул губы. – Шаг вперед. Надевая доспехи и бери копье. Второй!..

***

– Ты ранил меня! – Слышу крики на тарабарщине. За восемь часов я выучил пятьдесят восемь слов на языке их племени.

– Гиеново отродье, ты первый меня ударил! Больно!

Подхожу к фехтующей паре. Закрывшись щитами, они отрабатывали простейший тычок, но у обоих шла кровь. У левого – на икрах, у правого – на плече. Понимаю, что один криво держит щит, зато играючи случайно научился редкому таланту – особым образом сжимать пальцы на древке, вызывая жутковатый гул. Второй же… Трясется, боится, еле держит копье, зато щитом блестяще прикрывает все уязвимые части тела.

– Ваши имена?

– Кгу… Тридцать второй! – Представился двухметровый амбал, уверенно держа копье.

– Пятидесятый! – Рапортует высокий тощий парень, сжимая крепче щит.

Ну хоть не полные идиоты!

– Бейтесь. – Приказываю. – До первой крови. Кто первый пропустит удар – получит зарубку.

Чувствую взгляды солдат. Кое-где начала останавливаться тренировка.

– Одиннадцатый! – Слышу рев Рудо. – Подошел!

Гул возобновляется – нутром ощущаю запах свежей крови. Лень должна быть наказана.

Тридцать второй встает в стойку. Копье держит великолепно, с щитом же большие проблемы. Пятидесятый пугливо горбится, прячась за щит. Два уверенных удара копьем Тридцать второго – и щитоносец отшатывается назад, неуклюже парируя. Смотрю на их ноги – движутся уверенно, поза крепкая, шаг выверен. Удар, удар, снова удар, амбал теснит дохляка, входя в раж, все чаще и чаще лупя по его щиту. Подбирая остатки уверенности, Пятидесятый пятится, принимая больше и больше ударов, пока, наконец, его не вжимают в край лужайки. Заверещав, он в ужасе тыкает в противника копьем. Наконечник входит в руку, Тридцать второй взревел от боли и отшатнулся. Густо потекла кровь.

– Стоять! – Рявкаю на их языке. Они замерли. – Тридцать второй, иди к Рудо – приложи травы и сделай зарубку. Пятидесятый… – Задумчиво оглядываю не верящего в удачу дохляка. – Встаешь с Рудо.

Отворачиваюсь и замечаю на себе пристальный взгляд. Из окна второго этажа на меня, насмешливо приподняв уголки губ, смотрит Эбеле. Стройное тело соблазнительно изогнуто, глаза пожирают меня взглядом. Отгоняя похотливые наваждения, отворачиваюсь, зло скрипя зубами. Эта женщина источает коварство.

***

– Господин. – Подошедший на тренировочную лужайку стражник поклонился. – Госпожа приказывает вам прибыть к ней.

– Перерыв. – Зычно крикнул я. Вчерашние пастухи тут же тяжело задышали, поигрывая копьями, после чего сели и разгрузили потайные карманы, доставая вяленое мясо и бодяжное пульке.

Пройдя выложенную булыжником дорожку, ступеньки ко входной двери особняка и зайдя внутрь, я увидел стоящую перед столом Эбеле, кокетливо выставившую вперед ножку, откинувшую голову назад и насмешливо глядящую на меня. Стражник поклонился и покинул нас.

– Ты с этим собираешься победить Готто и Зарбенгу? – Ухмыльнувшись, спросила она меня, указав ладонью в сторону окна, за которым на лужайке тренируются вчерашние пастухи.

– Мы вместе с ними уничтожим лунных братьев, моя Госпожа. – Тихо отвечаю. – Скоро эти воины…

– Тшш. – Подняла указательный пальчик Эбеле. – Я не для того искала настоящее оружие, чтобы видеть подобное посмешище. Эти люди в жизни никого не убивали. Они не победят лунных братьев. Никто из нас не победит.

– Уверяю, моя Госпожа, что я не подведу своего Господина. Мы – Клалва.

– А храбрость в воле, да. – Сузила глаза Эбеле. – Ведь так? А что придает тебе волю, Аджо?

Молчу. Эта лисица отходит от стола и, медленно вышагивая, приближается ко мне.

– Волю моего отца и его братьев питает клан. Мы рождены потомками героев, история семьи кует наш стержень. А что кует стержень бродяги вроде тебя?..

Она приблизилась на расстояние наконечника копья, смотря мне прямо в глаза.

– Жажда обладания. – Прошептала Эбеле. – Ты знал, что сказать этим пастухам, ты говорил с собой, не так ли?

Она раздвинула губы в сладкой улыбке.

– Отец в тебе не ошибся. Отныне вы живете здесь – ты и твои пастушки. В сторожке они найдут себе ужин, а места на полу в моем особняке хватит всем.

Я открыл было рот, но она снова подняла палец, заставляя меня замолчать.

– Хорошо запомни внутреннее убранство. Если ты переживешь этот месяц, то станешь хозяином Желтоцветья навсегда.

Я поклонился и пошел на выход. Выйдя за дверь, прерывисто выдохнул, вытер пот со лба и постарался вернуть самообладание. Сглотнув, возвратил строгость взгляда и спокойствие тела. Глубоко вздохнув, я отправился к солдатам.

Кто я теперь? Пленник или телохранитель? Или стражник Эбеле надорвал спину, перетаскивая корзинки с вяленым мясом в свою сторожку?

***

Рудо не спал и это нас спасло. Позже он скажет, что дернул меня за плечо, когда услышал подозрительный скрип. Мгновенно проснувшись и сев, я быстро спустился по лестнице и, приподняв ткань, оглядел главный зал. Охотничьи трофеи сняты и брошены на верхнем этаже, громадина печи давно потухла, скрещенные мечи над входом и высокий потолок – остатки красоты в ставшем функциональным зале. Даже пиршественный стол был вынесен, дабы восемьдесят шесть мужчин могли спать вповалку в тепле и безопасности.

В прошлый раз я не придал значения винтовой лестнице вдалеке, напротив входных дверей – на втором этаже располагались покои хозяев и их детей. Проемы в многочисленные пристройки – кухни, туалеты, подсобки и спальни для прислуги – так же, как и лестница, прикрыты тканью, богато украшенной орнаментом зверей. Сейчас в одной из пристроек сложены одежда, оружие и доспехи.

– Вы слышали? – Встревоженно проговорил Рудо. Вспоминая вчерашнее ночное нападение, я кивнул и пнул ближайшее тело. Ошалелое лицо Пятидесятого уставилось на нас.

– Буди двоих. Требуй каждого будить двоих, а сам бери копье и щит. Понял?!

– Понял-понял. – Закивал Пятидесятый и ткнул сопящего рядом Тридцать второго.

Мы с Рудо переглянулись и вытащили скрещенные мечи, подойдя ко входным дверям.

– Вы слышите? – Взволнованно прошептал Рудо. Я кивнул. Снаружи доносятся приглушенное многоголосье, стук сапог о булыжник и… Запах паленого масла. Я незаметно облизнул губы, но мой голос не дрогнул – селюки впадут в панику, если поймут, что к дому приближаются факела.

Сзади разрастается хаос. Кто-то кого-то пихнул, бывшие пастухи толкаются, грубят друг другу, наращивая какофонию шепота, тычков, шороха. Я отошел от двери, развернулся и увидел, как две детины, яро жестикулируя, что-то втолковывают здоровенному амбалу. Подойдя сзади и закрыв одному из них рот, я перерезал ему глотку, положил на пол и добил, отрубив голову. Окровавленный, в полной тишине обвел взглядом мужиков. К счастью, запах паленого масла настиг нас именно в этот момент – миг, когда хаотично вставшие в зале солдаты молча слушали мой приказ.

– Восьмой, Девятнадцатый – передавайте копья и щиты. Остальные – берем, встаем парами за Рудо и ждем приказа. Выполнять.

Вижу, как они дрожат, переглядываются, потеют, пытаются не косолапить, облизывают губы, торопятся и роняют копья, ловя их в последний момент над полом. Они стараются. Делаю глубокий вздох. Я тоже должен стараться.

– Рудо, буди Эбеле и спрячь ее в безопасном месте. Тридцать второй, сюда. Солдаты – поднять щиты, копья наизготовку. Не нарушаем строй.

Рудо бежит по лестнице вверх. Тридцать второй, нервно сжимая копье, встал рядом со мной. Я оглядел парней в последний раз. Могло быть и хуже.

– Храбрость в воле! – Реву, с силой толкая плечом дверь, держа меч обеими руками, я бросился наружу…

***

Оставленный на ночь в кострище близ лужайки пленник развязан. Голубоглазый парнишка рыдает на плече у мужчины, цветы истоптаны, тело мертвого стражника исторгает кровь. Два-три десятка человек, одеты в джеллабы с накрытыми на голову капюшонами, вооружены легкими арбалетами. Еще десяток крепят лестницу на второй этаж – туда, где спит Госпожа.

– Вперед!!! – С ревом вылетаем из особняка с копьями наизготовку. Арбалетчики стреляют – двое чернокожих падают с ранами, но нас всё больше.

– Тридцать второй, бери пятерых и перекрой выход! – Перекрикивая шум боя, ору ему, подхватывая лежащий щит.

Возбуждая кровь ором, мы бежим на арбалетчиков – то тут, то там в щиты втыкаются болты, реже – в тело, заставляя раненого падать, вселяя ужас в солдат. Быстро перебирая возможные приказы, я понимаю, что давить надо массой – бить, пока бьется, пока мои солдаты чувствуют жжение в руках, пока кровь кипит. Потом они поймут, что убивали – тогда и только тогда став солдатами.

– Пощадите! Мы сдаемся! – Слышим женский крик. Арбалетчики сняли капюшоны джеллаб и рухнули на колени. Два паренька, три девушки и…

– Олэйинка?! – Мои глаза расширились. Я поднял правую руку и заорал, что есть мочи. – Стоять!!!

Солдаты встали. Выжившие – а их всего шестеро – упали на колени, отбивая мольбу, скрестив указательные пальцы рук. Я молчу. Солдаты смотрят на меня.

– Первый, Тридцатый, Десятый, Восьмой, Двадцать первый и Тридцать второй – обезоружьте и разденьте их. Всех до единого. Отведете нагими к Рудо. Остальные – обыщите мертвых, ценности сложите в главном зале, а тела – в кострище. – Замолчав снова, с тяжестью в голосе заканчиваю приказ, указав на девку с двумя треугольниками на лбу. – Ее к Эбеле.

– Аджо! Аджо, это я, Олэйинка! – Закричала она в ужасе. Я взглянул на нее, тяжело вздохнул и ответил:

– Я знаю.