Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Мы не желали зла Эбеле, Святейший! Молю вас!

– Ложь. – Спокойным тоном произнес Абиг. – Ты смеешь лгать тому, кто спас тебя, дал пищу и кров. Ты жив только потому, что в твоем сердце есть место Святому Пути. Ты обрел возлюбленную, что вот-вот родит тебе сына, нашел друга и смысл жить дальше. Так ты отблагодарил Повелителя?..

– Я не лгу, Мудрейший… – Прошептал Тумус.

– Снова лжешь. – По моей коже прошел холодок. – У Ална больше прав на жизнь, чем у тебя. Он молчал. Ты – лжешь.

– Хорошо! Да, да, да!!! – Тумус зарыдал. – Ее никто не любил! Она – ведьма, которая свела с ума Святейшего То! Нужно было ее убить или спрятать…

– Что вы с ней сделали?! – В ярости закричал То.

– Н-ничего… Мы схватили Аджо. И привели его к вам.

– Он невиновен. – Проговорил Абиг. – Но ты говоришь правду. Кто еще наводил хулу на Эбеле?..

– Абрафо, Мазози, Оби… – Начал перечислять Тумус.

Меня бьет озноб. Больше пыточная не опустела ни на день…

***

Заходя в подземелье, обнялся с Чакайдом и Дубаку, поклонился Абигу и То. Сажусь за стол, мимолетно осматривая чуть подправленный Кважье Копыто в миниатюре.

– Он растворился, его келья пуста. – Доложил Дубаку. – Это может означать только одно – Унати сбежал.

– Я думаю, похищение Эбеле – его рук дело, господин. – Пришла очередь мне взять слово. – Унати…

– Он был мне верен! – Хлопнул кулаком по столу То. – Как… Как ты вообще можешь такое говорить, Аджо? Годами Унати сидел за этим столом. Он не раз спасал мне жизнь. Ты – всего лишь выскочка, недостойная сказанных тобою слов.

– Как бы ни был молод Аджо, он прав. – Деликатно вставил слово Абиг. – Унати исчез прямо перед боем. Можно было бы начать искать тело, но Дубаку нашел кое-что получше… Прошу, говори сам.

– Спасибо, Мудрейший. – Поклонился ему вставший старик. – Мои ищейки обнаружили следы Унати – его видели у ворот замка Саггота – там, где он и заточен. Крыса вернулась к своему подлинному хозяину. Он действительно нас предал. Мой повелитель, возможно, он всегда…

– Я отказываюсь в это верить, Дубаку. – Железным голосом ответил То. – И у нас слишком мало времени для этих разговоров. Аджо! Армия готова?

– Да, господин. – Осторожно киваю.

– Замечательно… – Впервые за долгое время улыбнулся Святейший. – Чакайд возглавит левый рог, Дубаку – правый. На вас лежит главная надежда нашего натиска. Абиг… Ничто так не поднимет дух армии, как твое и мое присутствие в ней. Грудь должна сдержать основной удар стражи и ее возглавляем мы. Аджо… Ты доказал свою верность. Резерв, тыл – туловище – возглавишь ты.

Я поклонился. Унати был до смерти напуган и риск себя оправдал – как добросердечный человек, я намедни помог ему сбежать из логова гиены, в который превратилась Башня…

***

Солнце в зените.

Словно переполненный встревоженный улей, трущобы наполняются огнями и криками. Камень не горит, но тканевые и деревянные пристройки, пропитавшие остатки некогда благородной цитадели, вспыхивают лучше пакли. Вой матерей, плач детей и побоища отцов за путь на волю окутали поступь Рабов Раввы ореолом ужаса и тьмы. Трущобы загорелись в разных концах сразу, а раскаленный солнечными лучами воздух насыщает все новые и новые дома пламенем.

Подобно тому, как вода порожистой реки огибает каждый камушек, лавина истово верующих огибает дома. Солдаты вооружены копьями с наконечниками из меди, а тыл им прикрывают копьеметатели – если их короткие полуметровые дротики язык повернется назвать копьями.

Подгоняя беженцев, фанатики сеют панику. Пламя разгорается все сильнее и все больше, стража перебрасывается на Чердак и стягивается вокруг гарнизона. Сердце кольнул страх – неужели, я переоценил Зарбенгу?! Неужели, он настолько глуп?..

***

Солнце покатилось на запад.

Мародерство доведенного до отчаяния и нищеты люда не знает себе равных. Я вышел из трущоб, в окружении верного десятка телохранителей и отшатнулся – передо мной, зияя дырой на месте двери, обрушиваются остатки трактира Тафари. Осматриваю землю.

Юнец с отрубленной ногой – полз долго, пока не истек кровью.

Малыш до последнего не отпускал подол матери – за что поплатился, затоптан.

Бородач с угольно-черной кожей в окружении трех трупов – он отбивался жердью до конца.

Три бродячие гиены обгладывают чью-то ногу.

Смотрю вперед – Рабы Раввы озверели. Вытаскивая за волосы из хижин женщин и детей, они галдят и хохочут. Клинки у горла жертв, обляпанные кровью пальцы, в глазах похоть.

– Хозяин, надо навести порядок в тылу. – Робко проговорил один из моих телохранителей. Его русые волосы и веснушки непривычно контрастируют с бледно-бурым телом.

– Абрафо… – Бросаю в его сторону взгляд. Парень абсолютно прав. – Я сам решу, что нужно делать. Эти твари слишком долго наслаждались высокомерием, глядя на отбросов вроде нас. Пусть поплатятся.

– Да, господин… – Поклонился Абрафо.

***

– Господин Аджо, господин Аджо!!! – Посыльный добежал и рухнул наземь, пытаясь отдышаться. – Святейший То передает – мы захватили гарнизон! Стража отступила на лифте и разрушила опоры! Дубаку остановился и ждет приказа, но Чакайд Хан прорубился через казарму в подземные галереи. Стражники забарриковались, но он не оставляет попыток…

– Абрафо – ты остаешься со мной. – После чего обратился к остальным. – Вы, пятеро – собираете каждый по десятку и отправляетесь к Чакайду. Эй, посыльный! Как тебя?..

– Гу, господин… – Ответил тот.

– Передай Повелителю, что подкрепление уже идет на помощь.

Когда они скрылись из виду, я осмотрел тыл.

Первоначальный хаос кристаллизовался в аккуратные кучки драгоценностей – бижутерии, ценной мебели и статуэток, в связанных наиболее красивых женщин и девочек, в оружие. Десятники, яростно споря друг с другом, недовольно подчинились моим телохранителям и пошли с ними, нервно оглядываясь и дрожа – впереди фронт, впереди бой. Оставшиеся переводят дух, спорят друг с другом или вламываются в дома.

– Парни! – Зычно кричу им. – Берите всё, что способны унести. Вы – мои люди и ваша добыча останется с вами. С нами правда, с нами Равва!

Под счастливые крики верящих мне людей, веду их дальше по улице – к Костяной Обители…

***

Барабаню в дверцы.

– Кто там?! – Полный злобы голос.

– Сепу не любит Дару! – Отвечаю я.

Тишина. Толпа из нескольких сотен рыл за мной стала тише. Мгновения текут друг за другом, пока наконец двери не открываются и я не вижу Мунаша. Он все тот же – лысый толстенький мужичок в церемониальном алом халате со шлейфом, ползущем за ним по полу. Его взгляд не отрывается от моих глаз.

– Эй, парни! – Наваждение спало, я услышал голос Мунаша, обращенный к Рабам Раввы. – Затаскивайте свои туши ко мне…

– Отряды Анана, Нсия, Мо и Одала – затаскивайте добычу.

– Сколько их, Аджо? – Быстро спросил Мунаш.

– Три сотни. Тебе хватит яда? – Киваю на сектантов.

– Рассвет они увидят только перед казнью. – Расплылся в улыбке мтава.

– Время не ждет! Анан, Нсий, Мо, Одал – затащите всё, сколько можно. Остальные, за мной! – Кричу солдатам.

И рать двинулась на юг.

***

Пожар разгорается – весь Чердак объят пламенем. Клубы дыма выгоняют кошек из домов, крыс из канализации, гиен из переулков. Твари отгрызают пальцы у трупов и смачно хрустят ими и бегут прочь из горящих улиц. Бандиты и нищие наравне с потерявшими человечность сектантами насилуют беззащитных женщин и детей, режут глотки друг другу, не желая делить награбленное. В этом хаосе стервятник мог бы разглядеть бегущую по улице кляксу – то остатки резерва Священного То прорываются к гарнизону.

Залитые кровью улицы, вповалку валяющиеся трупы беззубых, израненных и грязных фанатиков, напротив – окровавленные тела родовитых сынков. Голые – победителям нужны их панцири, копья, луки, шлемы и сапоги…

– Аджо! – Слышу чей-то голос. Метрах в двухсот, прислонившись к деревянной жерди, держась за живот, тяжело дыша, сидит Дубаку. – Аджо, помоги! Ты… Ты должен мне помочь…

– Стойте там!.. – Приказав войску, пошел к старику, делая вид, что не слышу его. Говорю громко. – Дубаку, ты жив?.. Дубаку!

– Аджо… Позови Абига. Он – лекарь, я знаю… – Зашептал мне ветеран стражи. – Он поможет, я продержусь тут немножко…

– Дубаку… – Я осмотрел рану. Он выживет – потроха на месте, сердце не задето. Косая рана на груди кровоточит, но она неглубока. Я после Желтоцветья выжил. И он выживет. Осторожно и незаметно достаю нож. – Ты предал своих.

– Что?.. Аджо, ты бредишь! – Гаркнул он. – Зачем?..

– Ты предал господина, ты разжег в его душе ересь. И погубил его род. – Не желая сдерживать злость, вонзаю нож в рану.

С наслаждением гляжу в угасающий взгляд старика, наполненные пониманием и злобой. Облизываю пересохшие губы. В ушах – крики умирающих…

– Нет!!! О, Святейший, нет! – Истошно кричу, обнимая лежащее тело. Качаю в руках труп. Наконец, выдержав передышку, встаю. Прерывистое дыхание отдается эхом в легких. Оборачиваюсь – опьяненные убийствами, безнаказанностью и верой солдаты молятся. Спокойным шагом иду к ним.

– Он умер, прорубая Святой Путь. Он, как и иные погибшие наши братья, вознесется к Равве. Но рано скорбеть об умерших – надо спасать живых. Рабы! Раввы!

– Рабы Раввы! – Сотни глоток поддержали жалкий клич жестоких фанатиков…

***

Подземные галереи я нашел быстро – по коридору из тел. Чуть поодаль расположилась каменная казарма – ныне пустая. Ступая по мертвому мясу, мы прошли холл, внутренний дворик и двери в галереи. Бесконечная винтовая лестница, прорытая в толще земной породы, скользкая от крови, спускает нас вниз. Ноги немеют от усталости, в голове – тупость и мрак, на губах – привкус крови, ладонь, держащая копье, дрожит.

Добежав, проходим арочный свод и холл – я забираю у трупа массивный, обитый верблюжьей кожей деревянный ростовой щит и первый выбираюсь на свет, в самый разгар боя, что грохочет чуть ниже по склону, в полуста метрах от нас.

Шум битвы оглушает, от криков раненых холодеет кровь, любой приказ тонет в какофонии, а героизм – в незначительности одного человека. Словно многорукое чудовище многосотенное войско Святейшего То бьется об оставшиеся десятки стражников, прорываясь всё дальше и дальше, с каждой минутой отвоевывая метр за метром. Стража стеной встала от дома до дома, закрывшись щитами и ощетинившись копьями, шагая назад, но истощая наступающего на нее зверя, медленно, но верно теряя людей.

– В бой!!! – Кричу, воздев копье к небу. Уставшие сектанты за моей спиной взревели и неровной волной ринулись вперед.

Я взял с тела лук. Сломан. Выкинул, наклонился – взял арбалет. Искорежен. Бросил наземь. Наконец, отошел чуть поодаль и нашел ее, красавицу – пращу.

Святейший То, крича, сражается в первых рядах. Спину ему с мечом и щитом прикрывает Чакайд – парень сражается отточено и умело. Они рвут строй стражников, пока… Из-за спин не выходит Ннамбди. В руках – два массивных длинных парных кинжала.

В легендах схватка идет минуты и даже часы – богатыри сходятся и расходятся, жадно впитывая взгляды солдат. В горячке же боя жизни усыхают за мгновения.

Ннамбди подпрыгивает к Чакайду, бьет, но тот парирует. Атакует вторым кинжалом – попал в щит.

Чакайд наседает, ведет удар сверху – мажет, Ннамбди отпрыгивает. Удар! Удар! Глухой стук о дерево…

То зовет Чакайда на помощь, отвлекая – сталь разрезала руку, пошла кровь. Я кладу в пращу свинцовый шарик.

Чакайд ведет удар сверху – Ннамбди отпрыгивает, нанизывая бвана на кинжал. Раскручиваю пращу.

Шарик попадает Святейшему То в висок. Дрыгнувшись, его тело оседает на каменную мостовую. Пройдет еще несколько минут, прежде чем солдаты это заметят, но…

Это победа. Моя победа.

***

Четыре костяных кубка ударились друг о друга, расплескивая ягодную брагу. Под треск камина я выпил всё до дна. Рядом крякнул Ннамбди и запыхтел Зарбенгу. Буру молча смотрит в огонь.

В голове смешались последние часы. Сектантов рубили, словно скот, а они всё разбегались и прятались, подобно крысам. След Абига потерялся в порту. Затем оставшиеся полтора десятка стражников резво тушили пожары на Чердаке. Под моим руководством горожане стаскивали мясо в кучу, в ожидании Мунаша. Мтава проводил ритуал прощания и тела сжигали. Груду за грудой. А перед глазами всё стоят картины – пепелище и трупы, пепелище и трупы…

Морщусь – Зарбенгу раскуривает трубку. Краем глаза вижу, как Ннамбди пытается что-то сказать, но, словно рыба, открывает и закрывает рот.

Когда солнце начало клониться к закату, а трупы всё не кончались, Буру отрядил кузена-первенца следить за похоронной работой. Мунаш уснет не скоро, а мы – и вовсе только под утро, в личном детинце Буру.

Тяжело вздохнув, снова разливаю брагу по кубкам. Зарбенгу покачал головой, Ннамбди кивнул и пригубил, а Буру даже не взглянул, невидящим взором смотря на огонь.

***

За овальным столом в обеденном зале детинца собрались семеро. Буру во главе стола, напротив – Адед. По левую руку от господина – Зарбенгу, по правую – я. Олэйинка жмется к Ннамбди, а по другую сторону вольготно раскинулся Мунаш. Трескочет камин. В застекленные окна падает ласкающий душу свет. Светает. Следуя приказу господина, шевеля губами, читаю вслух письмо от Мунаша Адед – мятое, мокрое, но сохраненное.

“Подлость, злоба и обман проникли в Клалва. Ведаю я, что скоро брат пойдет на брата, а сын на отца, ибо чужие истины грызут сердца нашего люда. Вот уже год я не получаю священную дань, ибо сектанты множатся в городе. Нищета растет, святых мтав режут, как скот, а плащ властителя носит властолюбец, якшающийся с врагами нашего Повелителя. Молю, донесите до Куруса Фарусида – Саггот наш враг, Буру наш враг, а улей зла – Кважье Копыто.”

Мунаш, мтава Костяной Обители

– Друг мой, чем я тебе не угодил? – Устало произнес Буру. – Неужто выходка Зарбенгу тебя так зацепила?

Мунаш долго молчал, буравя взглядом первенца.

– Из уважения к твоей утрате, сохрани раба своего, но избей его плетью двадцать раз и уплати дань – двадцать квагг и двадцать драхм.

– Договорились, Мунаш. Я уплачу. – Невесело улыбнулся Буру. – Аджо, уничтожь эту бумагу.

Бросив письмо в камин, сажусь.

– Его Светлость Повелитель и Ган Великой Тонго Куруса Фарусид прибудет в Кважье Копыто не позднее, чем через семь дней. – Проговорила Адед. Я поймал предостерегающий взгляд Зарбенгу и, непонимающий – Олэйинки. Буру молчит.

– Что будет с Эбеле? – Наконец ломаю тишину.

– Моя дочь будет судима Повелителем и Ганом. – Проговорил Буру. – Как и все предатели.

– А с городом?.. – Подал голос Зарбенгу.

– Хозяином клана буду избран я. – Ответил господин. Затем, искренне улыбнувшись, сказал. – Аджо, Зарбенгу… Вы поразили меня до глубины души.

– Унати должен был рассказать о моем участии. – Усмехаюсь довольно, ловя восхищенный взгляд Олэйинки. – Я верил, что Зарбенгу доверится мне после… Желтоцветья.

– Вот тварь змеиная! – Расхохотался Зарбенгу, вставая с кресла. – Да я до последнего мучился, сволочь! Ты хоть и та еще гиена, но сердце у тебя есть!

– Ах ты обезьяна тугодумная! Еще сомневался! – Кричу и тоже встаю. – Хоть бы весточку отправил, что десятников собираешь! Догадывался же, что за мной следят!

Я обнял его и прижал к себе, чувствуя, как хрустят наши кости.

В глазах предательски защипало.

Бвана

Рассвет. Сквозь застекленные окна льются лучи, заливая палаты теплым осенним светом. Открыв глаза, смотрю в потолок, переводя дыхание после долгого удушливого кошмара. В нем я снова бежал, выживал и убивал.

Мои покои кажутся безразмерными – в них поместится с десяток лачуг, вроде той, в которой я вырос. Вдоль стен, как всегда, множество бесполезного барахла. Шкафы с парадными одеждами и доспехами, свертки с оружием, лари с мазями. Брошенный мною мешок с вещами, как и было велено страже, валяется у входа нетронутым. Да и сам вход – массивные высокие двустворчатые двери – прочно закрыт на засов. На полу – ковер, сотканный лучшими умельцами далеких восточных городов Великой Банг. Когда-нибудь я в них побываю…

Сложно назвать кроватью то, что я повелел для нас соорудить. Ни грамма дерева, вместо нежно любимых перин – выделанные мягкие шкуры, отделанные шелковой тканью.

Сепу сопит рядом. Меня поразила её неопытность – лишь позже я понял, что ее цветок до этой ночи оставался бутоном. Впрочем, ее воспитал мтава и, судя по ней, весьма добропорядочный. А воины Дару, уж какими они людоедами ни были, но прекрасно понимали, насколько ценны и редки на невольничьем рынке девственницы.

Тихонько встаю и подхожу к молельне в неосвещенном углу, на которой раскрыто житие Джитука Огненосного. Мунаш говаривал: “Чтение – что тренировка, диспут – что бой, усвоенные знания – что боевые приемы. Воин сражается в битве и разит врагов, женщина борется на улицах за мужские сердца, а мудрец – на советах правящих за праведный выбор. Больше читай – лучше думай. Больше знай – лучше говори.”

Сепу дернулась во сне – взглянув на нее, снова умыл свою красавицу ласковым взглядом. Даже если меня отправят на край света, эта звездочка будет жить в бванских покоях в сытости и достатке. Я об этом позабочусь.

Зевнув, подхожу к засову, с легкостью его отодвигаю и, выходя в коридор, закрываю за собой дверь. Улыбчивый стражник одет церемониально – в цветастый пояс, а на лбу – личное клеймо Буру; он наг до пояса, сверкая рельефными мускулами. В руках – тяжелый арбалет. Коридор ярко освещен – по обе стороны чадят факелы. На конце он раздваивается – путь налево лежит к винтовой лестнице вниз, направо – к винтовой лестнице вверх.

Дворец первенца Буру сконструирован изящно, но запутанно – множество миниатюрных башен соединены узкими мостиками, легко простреливаемые в случае штурма с окон сверху. Издали замок легко принять за исполинский термитник, но вблизи единая конструкция будто разваливается на восемнадцать стрел, каждая из которых – башня своего размера. Бесспорно, архитектурное чудовище не устоит против грамотной осады с применением камнеметов и, тем более, огненных машин, но вот против враждебной дружины или городского мятежа подойдет как нельзя лучше.

Поднимаясь на этаж выше, иду по мосту, наслаждаясь видом с перил. Мятеж. Это слово не выходит из головы. Понятно, на что рассчитывал Саггот и очевидно, что планировал Абиг, но действовали ли они заодно? Я не заметил и намека на общение Святейшего То с Хозяином Клалва, но между ними был соединяющий слой – Эбеле. Женщина, что вела переписку с великим мтавой. Женщина, что была предана Сагготу. Женщина, воспользовавшаяся доверием и любовью То.

Дойдя до темницы, я подошел к стражнику. Башня Заточения древна, мрачна и давяща. Всего три этажа из красного кирпича и всего два моста – в Гостевую Башню и Хозяйскую. Первый этаж – склад без окон и дверей, второй – пыточная с бойницей, единственный выход из который – лестница наверх, в тюрьму. Темница просторна – в стальную клетку поместится человек десять. Перед ней – сидящий на каменюке старый седой скучающий стражник, на этот раз – с секирой. И личным клеймом Буру.

– Оставь нас наедине. Заточи пока ножи. – Улыбаюсь ему. Он кивает и, кряхтя, идет в пыточную. Подумав, добавляю. – Уведоми потом господина о моем визите. От него у меня нет тайн.

– Успокойся, Аджо. – Хлопнул тот меня по плечу. – Господин тебе доверяет. Ты не глупец и, тем более, не предатель.

Я хохотнул:

– Но глупостей из-за этой твари я наделал изрядно!

– Бабы… – Пожал плечами стражник, кряхтя и уходя.

Оставшись с Эбеле наедине, я вновь посмотрел на нее – новым, изучающим взглядом. Буру все еще любит родную дочь – она чиста, сыта, напоена, хорошо одета. И молча смотрит на меня. Нет нужды говорить – Эбеле понимает всё. Она достаточно умна и выросла в слишком богатой семье, чтобы не знать о последствиях с самого начала.

– Когда всё началось, Бэл? – Садясь на место стражника, задаю первый вопрос, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно строже. Она лишь насмешливо улыбнулась. – Скажи мне. Я должен знать.

– С чего бы? – Прошептала Эбеле, взявшись руками за железные прутья.

– Я потерял друга, Эбеле… Из-за тебя. Готто…

– Готто никогда не был твоим другом, Аджо. – Шепнула она. – Тебе дали друзей. Куда делись парни, с которыми ты попался к Старику? Или, быть может, из банды Фенека? Помнишь такую?.. Не скрипи зубами. Готто слишком много знал и подозревал меня с самого начала, мне в Желтоцветье нужна была защита и я приказала тебе меня защищать. Если бы мой отец был чуть умнее, он бы не послал меня править в Желтоцветье. Мой отец…

– Твой отец – великий человек, Эбеле! – В ярости прошипел я, отскочив на шаг от клетки.

– Мой отец – двуличный убийца, Аджо. – Криво усмехнулась она. – Всю юность он исполнял долг перед сюзереном, забыв о долге пред людьми вверенного ему края. Западный Предел пал и не единожды под натиском лунных братьев. Где был Буру, где были его рабы и вассалы? Усмиряли бакаму на восточной границе? Истребляли речных пиратов на реке Тонго? О нет, я знаю – воевали за отца несравненного гана против мятежных Сарра!

– Он – бвана, его долг – воевать, исполняя приказы господина! – Гневно отвечаю ей.

– Так пусть воюет. – Холодно ответила Эбеле. – Это из-за него твой отец не мог прокормить семью сохой, это из-за него То был отдан в рабство и сбежал, это из-за него Верхний Город превратился в Раввой проклятый Чердак!

– Это из-за него погиб твой сын?..

Эбеле молчит. Мгновения тишины дали передышку. Затем она кивнула, отвечая:

– Нтанай, был великим воином. Он сражался за Буру, вверяя ему жизнь. Когда я родила от него малыша Табо, отец был в бешенстве, он отобрал у нас ребенка, а Нтаная отправил защищать Тасталу. Один из штурмов он не пережил. И Равва покарал предавшего честь бвану.

– Покарал?.. – Непонимающе спрашиваю у нее.

– Лихорадка. – Шепнула Эбеле. – Буру не отпускал малыша, он возил Табо годами в походном лагере, сквозь джунгли, реки и знойные степи. Седьмой год мой сын не пережил.

– То не вина Буру, он… – Я замолчал, глядя в ее стальной, полный холода и ненависти взгляд.

– Всё изменится, Аджо. Святейший То действительно нёс истину в заблудшие души. – В лучах рассветного солнца блеснул ее оскал. – Саггот снял с себя плащ Хозяина Клалва, но ненадолго. Истинная власть воцарится от Тасталы до самого Восточного Предела, а Куруса Фарусид, этот юнец в плаще Гана, будет низвергнут. И когда ложь, в которой живет мой отец, живешь ты и жила я, будет растоптана священной сандалей Шугабы, тогда девы будут счастливы, а детей перестанут отнимать от их груди. А теперь, дорогой мой Аджо, оставь меня. Больше ответов ты не получишь.

Я отшатнулся, ошеломленный, глядя в ее безумные глаза. После чего постучал в пыточную, зовя стражника, и ушел прочь.

***

Поднявшись по мосту, подхожу к дверям в зал Хозяйской Башни. Мгновение-другое и слышу лязг отодвигаемого засова – дверь открывается и на меня, улыбаясь, смотрит Ннамбди, одетый в парадные гвардейские доспехи. Обнявшись, переступаю порог.

Большой Зал выглядит всё так же внушительно – как и в прошлый раз. Но теперь по левую от Буру руку сидят Зарбенгу, Ннамбди и Олэйинка, а по правую – три смутно знакомых мужчины.

Первый – ровесник мне – улыбается. Взгляд его мягок, руки огромны, а шея – как маленький бочонок. Брит налысо, а витиеватое клеймо сомнений не оставляет, он – урожденный Клалва.

– Аджо, мой старший сын – Дакар. Он родился недоношенным, но вырос могучим воином. Его мечу принадлежат пять душ лунных братьев и без счета – еретиков из числа их рабов. У него две жены и пять наложниц, что родили ему двенадцать внуков. – Указывая ладонью, провозгласил Буру. Мои друзья насмешливо переглянулись – видимо, господин не без удовольствия представляет сыновей уже не в первый раз.

Второй – чуть моложе – кривится. Он болезненно худ, но высок и плечист, чем вызывает внутреннее отторжение и нежелание с ним знакомится. Взгляд остр и презрителен, скользит по моему телу столь дотошно, словно перед ним женщина, а не воин.

– А этой мой средний сын – Тхопо. Когда-то он учился у Мунаша грамоте и риторике, знаком с историей и житиями, а его мечу принадлежат души десятков мятежников на восточной границе. У него жена и две наложницы, а у меня от них – три внука. – Переведя на него ладонь, проговорил, улыбнувшись, Буру.

Третий из сидящих – совсем молодой парнишка, явно нашедший общий язык с Ннамбди – они переглядываются и улыбаются друг другу. Необычайно силен, со здоровым волосом, не покрыт шрамами; большерук и статен.

– И, наконец, меньшой сын – Анкома. Ты, верно, знаешь его – именно он угостил тебя куском жареной верблюжатины в клетке. Пока Анкома не прославился удалью, но с последней встречи хоть стал настоящим бваной!

– У меня живот от этой верблюжатины неделю крутило! – Улыбаясь, говорю парню.

– Ты б с голодухи еще б кангу целиком сожрал. – Ответил мне Тхопо неприязненно. Дакар улыбнулся шире.

– Аджо, садись сюда! – Отодвинул мне кресло Зарбенгу подле себя. Широким шагом подхожу, присаживаюсь и жду. Только Ннамбди смотрит с Анкомой друг на друга, лучась светом. Дакар глядит только на отца, а Тхопо, высокомерно обведя каждого из нас взглядом, изучающе уставился на меня. Зарбенгу почтительно чуть наклонил голову, а Олэйинка так и вовсе уткнулась в пол.

– Вы – мой самый ближний круг. – Мягко начал Буру. – А потому слушайте меня внимательно. Мне пришлось недавно лгать, ибо будущее туманнее и хуже, чем многие предполагают. Усилиями Аджо и Зарбенгу мощь и власть Саггота в столице растоптана и уничтожена – в минувшую неделю я награждал отличившихся освободившимися местами в городской страже – там теперь мои люди. Мунаш, мой старый друг, обогател добычей с Чердака и отныне будет исправно получать священную подать, а сбор мирской он возьмет на себя. Усилиями двух моих верных рабов, Кважье Копыто отныне принадлежит мне, но зло успело пустить корни. Сегодня прибудет наш сюзерен и повелитель, Ган Великой Тонго, Куруса Фарусид и пройдет суд над Сагготом. Адед… – Произнеся ее имя, Буру запнулся, переведя взгляд с сыновей на нас. – Она заверила меня, что приговор будет обвинительным и предатели понесут высшую меру наказания. А, уничтожив змею, мы сможем уничтожить и выводок. Мои братья поддержали бы Саггота на выборах нового Хозяина Клалва – в этом я уверен. Мунаш прав – зло глубоко пустило корни в Клалва и моя вина в том, что я столь долго был слеп. Нельзя упускать его. Дакар, Ннамбди, Олэйинка – я доверяю вашим мечам.

Они вонзили в повелителя полные обожания взгляды.

– Олэйинка, ты будешь личным стражем Саггота. Сутки не спускай с него глаз. Ннамбди, бери свой десяток и охраняй подступы к его темнице. Дакар, правь ими и следи в оба.

– Да, господин. – Нестройно пробормотали два голоса – Дакар промолчал, кивнув отцу..

– Зарбенгу, Аджо. – Взглянул он на нас. – Сегодня стражей Нижнего Города командуете вы. Возьмите каждый по два десятка солдат. И… Анкому возьмите с собой.

– Да, хозяин. – Склонив голову, отвечаю ему.

– Тхопо. – Посмотрел он на среднего сына. – Зная о твоей дружбе с Эбеле, я счел важным, чтобы ты успел с ней попрощаться. Охраняй её этим днем.

– Как прикажешь, отец. – Поклонился Тхопо. – Но разве не разумнее было бы…

– Я доверяю тебе, сын. – Отрезал Буру. Вздохнув, он добавил. – Нельзя подозревать даже сыновей, Тхопо. Мы – семья.

– Саггот тоже наша семья. – Невозмутимо ответил тот. – И Эбеле. Но не эта чернь. – Кивком указал он на нас. – И, тем более, не Куруса.

– Довольно! – По столу ударил Дакар. Сжавшись под взглядом старшего брата, Тхопо словно стал меньше… – Отец, если ты доверяешь этим двоим, то и я – тоже. – Указав на Ннамбди и Олэйинку, проговорил Дакар. – Мы не обманем твое доверие.

***

Сначала забили большие барабаны. Удар, удар, удар, гулким эхом отдающиеся в наполненных людом лицах. По уговору с Зарбенгу я встал близ ворот и теперь о том жалею. Меня словно засадили в шуршащий звуками ночной лес, ибо простолюдины, высокомерные и обеспеченные, взволнованно перешептываются между собой. Главная улица пуста – из окон выглядывают женщины, держа на шее младенцев, дабы видели они лик повелителя, что вот-вот войдет в Кважье Копыто во главе беспощадной победоносной армии. На стену взошли музыканты, а у их подножия, теснясь в давке, стоят зажиточные горожане, надеясь первыми застать ожидаемого ими Гана Великой Тонго – Куруса Фарусида.

Следом забили малые барабаны. Удар – стуки, удар – стуки, удар – стуки. Возвышенность момента рвет воздух, шепотки смолкли, словно волна почтения ливнем сезона дождей обрушилась на город, приказывая проявить уважение и смирение перед повелителем. Мои стражники напряглись – эти идиоты пусть и сыны бван, и с оружием обращаться умеют, но строя и команд не знают. Оттого чудно, как за эти дни мне удалось сделать из них подобие стражи! Оцепив толпу по обе стороны от мощеной дороги, подхожу к двустворчатым дверям, уже подготовленных к торжественному моменту.

Наконец, затрещали трещотки. Удар – стуки, треск. Удар – стуки, треск. Удар – стуки, треск. Медленно толкаю ворота – намедни смазанные, створки идут легко и без скрипа.

В голове смешивается музыка, чувствую на спине пытливые взгляды горожан, ноги дрожат от страха совершить ошибку, но врата открываются…

За ними – квагги, одоспешенные плотной тканью. На них – бваны в тяжелых доспехах из кожи буйвола, в шлеме с падающей на шею тканью, в плотных сапогах – прямые вассалы из личной гвардии Гана. И сам повелитель сидит в броне, по правую руку от него Адед. По левую – воин без шлема, чьи карие глаза настороженно оглядывают толпу. На лбу – два треугольника с голубой каймой. Не первенец.

Поклонившись, отхожу в сторону, вверяя город длани повелителя. Мои колени подломились и я поклонился Гану, а следом – стражники и весь собравшийся люд. Лишь когда повелитель взмахнул рукой, я встал, следуя ритуалу, почерпнутому в книгах Мунаша, а следом за мной – весь город.

Адед, в сопровождении неизвестного доверенного Гана и с пятеркой лучших всадников, двинулась первой, образуя круг воинов вокруг Курусы Фарусида. Ужасающие в своем великолепии и мощи идут гвардейцы Гана – стройные ряды квагг, бесконечные, чеканящие шаг пикинеры, положившие на плечо арбалет застрельщики, копейщики и меченосцы. Защищая армию от людей с двух сторон, мы двинулись на ярмарочную площадь, расчищенную и готовую к приему почетных гостей.

***

Ярмарка преобразилась до неузнаваемости. Лишь на ее далеких границах остались торговцы, но продают они то, что нужно собравшимся за пиршественным столом – выпивку, снедь и наложниц. От края до края ломятся от подарков Буру столы – жареные на пульке бананы с карамелью и изюмом, приготовленные на меду ножки канги под маринадом из восточных горных трав и западных специй джунглей, бесчисленные плоши с мясным рагу и утки с овощами, кувшины с пульке, брагой ягодной и травяной, медовухой; знаменитое гнандийское сорговое пиво и даже вино из пальмового сока с далекой Великой Банг, а для знати – кофе, привезенное кораблями с Великой Мбару. Богатство на столах – залог довольства на лицах гостей. Гриоты согнаны со всего города, дабы за золотую монету играть для гостей на барабанах, корах и, конечно же, на лютнях. То здесь, то там воины бросают драхмы сказителям и те, уходя от услаждения всех, поют лишь им песни и сказания. С едой в желудки гостей упала доброта, с вином – лихость, с музыкой – радость. Говор гулом раздается по ярмарке – солдаты дурачатся, братаются с местными бванами, меряются силой и обсуждают живой товар.