Текст книги "Злоключения славного Аджо (СИ)"

Автор книги: Александр Бутримов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

У камина

– Господин… – Слышу сквозь сон. – Господин, проснитесь…

На лицо брызнуло красным, просыпаюсь, вынимаю из ножен кинжал, приставил его к горлу девке.

– Прошу не надо… – В ее глазах слезы, она захрипела от ужаса. – Вы кричали, господин.

Сглатываю, убираю кинжал. Немилосердным жестким движением притягиваю служанку к себе. Меня ждет ночь утех. Должна ждать.

***

Буру объяснил, что мне нечего спать с Эбеле. Его приказом мы с Зарбенгу, Ннамбди и господином отныне живем в особняке, а женщины – в гостинице.

– Ты – Клеймённый-Господином. – Объяснил он нам как-то за ужином, уминая ягненка. – Женщина сродни оружию – защитит на пиру и в печали будет рядом. Но горе мечнику, пошедшему в бой с луком и горе воину, женившемуся на мхарану.

– Неужто вы нам выбрали невест? – С улыбкой подал голос Зарбенгу, отставив кубок с травяным отваром. Буру промолчал, вытирая жирные руки о льняное полотенце. Закончив, он сменил тему:

– Вы доказали свою способность отстоять честь Клалва. Я жажду услышать подробности!

– Желтоцветье… Желтоцветный был на грани разорения. – Начал Зарбенгу. – В городе хозяйничали низкорожденные бваны – они пользовались доверчивостью черни и пополняли мошну, облагая честный люд несправедливыми налогами. Богатые богатели, остальных низвели до рабства. Свободолюбивых изгоняли – как моих родителей, как меня. В хекалу же сидел мтава с Запада, ставленник Патриарха. Оттого люди и отвернулись от истинной веры.

– Занятно, занятно… – Ухмыляясь, перебил его Буру, отпив ягодной браги. – Аджо, я понимаю, как ты завоевал расположение Эбеле… – Мы захохотали. – …Но как ты организовал войско?

– Набрал туземцев, раздал копья, вышколил. – Пожимаю плечами, допив пульке. Служанка с пышными грудями, низко наклонившись, налила мне еще. Я шлепнул её по крупной заднице, цыкнул и продолжил. – Эти скотоводы набили руку на летнем грабеже, с оружием они обращаться уже умели. Всё, что нужно было – единообразие, дисциплина и обещание награды. Я – простой парень и методы у меня простые!

Буру сдержанно улыбнулся.

– Ну а ты, Ннамбди? – Кивнул он в сторону молча догрызающего цыплячью ножку Парниши.

– А я… Я… Я должен кое в чем признаться, мой господин. – Медленно проговорил Ннамбди. Мы с Зарбенгу напряглись и обменялись тревожными взглядами. – Аджо убил Готто.

– Я знаю. – Добродушно махнул рукой Буру, но в его глазах я уловил напряжение. – Всё Желтоцветное об этом трубит! Как один Клеймённый-Господином свернул шею другому.

– Всё было не так, Господин! – Настойчиво и запинаясь ответил Ннамбди. Я напрягся сильнее, а он продолжил. – Я был с Готто всё то время. Он… Он подозревал Эбеле в измене. Постоянно говорил мне держаться настороже. Я подслушивал многие разговоры. Когда Аджо пришел к нему, он рассказал, что Ваша дочь отправила гонца в Белое Гнездо! Олэйинка тогда пришла к богачам-предателям и ей нужно было завоевать расположение – она сдала гонца, он был умерщвлен, а письмо – похищено. Я не знаю, что в нем было, но когда его прочитал Зарбенгу… – Тут уже напрягся Зарбенгу. – …То убил мтаву, обезглавив круг предателей. Они не договорились о новом лидере и Олэйинка… Каким-то образом захватила власть.

– Ну, всё ведь замечательно! – Натужно улыбнулся Буру. Затем перевел взгляд на Зарбенгу, добавив. – Ведь так, Ннамбди?

– Обо всём этом не ведал Аджо. Его ноги обвила змея-Эбеле и глаза его были слепы! – Последнюю фразу Ннамбди выпалил с гневом. – Он увидел в друзьях врагов, он убил друга ради этой… этой…

Голос и руки парня задрожали от бурлящей крови.

– Она – мхарану, но она – моя дочь, Ннамбди! – Тихо произнес Буру. Мы почувствовали угрозу и опустили глаза. Парниша закивал.

– Оо, приведи сюда Эбеле. – Обратился Буру к служанке, чья грудь и попка мне так понравились.

– Мой Господин. – Оо встала на колени, опустив голову. – Там ночь и… И ливень.

– Значит, оденься! – Раздраженно ответил он. – Ты будешь ведома словом Клалва, оно защитит тебя от злых духов.

– Да, мой Господин. – Поклонилась Оо и, встав, засеменила к выходу.

Повисло тягостное молчание. Барабанят капли дождя, слышен вой ветра. Буру вздохнул.

– Аджо, чего я не знаю об Эбеле? – Нарочито спокойным голосом произнес он.

– Я не… – Начал было говорить и осёкся. Да, Эбеле прекрасна, но стоит ли её защита моей жизни? Олэйинка точно знает, знает ли Ннамбди? – Мой Господин, в бойцовских ямах Белого Гнезда я видел ее – неузнанная, она наслаждалась… – Зарбенгу хрюкнул, с трудом сдерживая смешок. – …Ненасытным общением с одним из первенцев хозяина Изумрудных братьев.

– С Эбеле я поговорю сам, друзья мои. – Вздохнул Буру, вернувшись к ягненку. – Аджо… Готто и Зарбенгу уничтожили заговорщиков изнутри. Они не только убили мтаву и завербовали предателей посулами, но сделали нечто большее – отправили в их ряды женщину. Но помни, если живая душа посмеет поднять руку на моих рабов, то отправится к Равве раньше срока. И ты, Аджо, жив только потому, что Готто выстрелил первым.

***

На меня смотрит… Восьмидесятый. Я перерезал ему глотку в день, когда на особняк ночью напали предатели. Он был моим солдатом. Я обучал его. Я убил его…

– Господин, проснитесь! – Оо бьет меня по щекам. Снова. – Вы… У вас что-то на щеке…

Смахиваю влагу, натужно улыбаясь.

– Мой Господин желает… – Она пожала плечиками, отчего ее громадная грудь всколыхнулась.

– Желает! – Зло рявкаю, стряхивая остатки слабины.

***

Первую неделю мы с друзьями упивались наслаждениями. Саед всё так же гонял солдат – в ливень, в слякоть, в сумерки. Дождь лил без конца, словно небеса разверзлись над рабами Раввы и мы, окруженные служанками и слугами, солдатами и властью, не горели желанием покидать особняк – успеется!

Зарбенгу, обучившись азбуке у Этана, читал, водя пальцем по строчкам, бормоча. Его комната пропахла табаком, постель теплая от Они – тощей низкорослой девки, больше похожей на девочку, чем на женщину, коей являлась. Зарбенгу проводил с ней много времени – та знала грамоту, а потому оказалась еще и интересным собеседником. По словам Оо, от Они теперь воняет табаком, а высокомерию не стало предела.

Буру часто уезжал за стену. С кем встречался и что делал – не ведомо никому, но служанки сплетничали о женских благовониях, приносимых им по возвращении.

Ннамбди после того ужина терпит наши шутки. Однажды, уболтав Оо и Они привести к парнише своих сестер, ждали, что его страсть к Олэйинке даст слабину, но тот лишь с гневом выгнал их. Он всё больше пропадать стал в гостинице, но, по словам подруг-служанок Оо, навещая не девок, а солдат, что привел Господин с собой в Желтоцветное. Губкой впитывая всякое умение, Ннамбди слушает их мудрость и учится стрельбе из лука и бою на мечах.

На исходе недели ливни сменились дождем. Здесь, в саваннах, зеленый сезон совсем короток и длится не более двух недель. Природа цветет, благоухает, дразнит ароматами и красотой, но капли приносят холод, сырость и разруху. Если не прятать скот, он замерзнет, исхудает, подохнет. Слишком долгие дожди грозят забрать из земли всю силу, похоронив надежду об обильном урожае. О, Равва, как славно, что я теперь могу об этом не думать!

Сидя в кресле у камина в главном зале на первом этаже, кручу в руке свинцовые шарики пращи, задумчиво глядя на языки пламени. Грузно, не торопясь, спускается по ступеням Зарбенгу. Укрывшись пледом из овечьей шерсти, он открывает книгу, распластав ее на коленях.

Бормотание. Бормотание. Бормотание…

– О, Равва! – Восклицаю. – Что там такого, что ты не расстаешься с ней даже здесь?! Чем тебя забавляют эти значки на пергаменте?!

– Ты управляем настолько, насколько ты невежественен, мой дорогой друг. – Ухмыльнулся Зарбенгу в ответ.

– Говорит человек, признавший мое превосходство. – Бурчу недовольно.

– Потому что городу нужен был лидер. – Парировал он. Не дождавшись расспросов, Зарбенгу продолжил. – Ты чувствуешь, а я – мыслю. Человек до боли предсказуем, Аджо. Например, я знал, что ты не доверяешь Готто. Я знал, что ты раздавишь Ннамбди авторитетом. Поэтому я и отправил его к тебе, битком набитого той информацией, что приведет тебя в ярость. К нам. Поэтому арбалетчики были наготове. Потому что ты… Слишком предсказуем!

– Бред бешеной гиены! – Фыркаю в ответ. – Ты не мог предсказать, приду ль я сразу или чуть позже, приведу с собой солдат или нет, захочу власти или пойду на диалог.

– Ошибаешься. – Пожал плечами Зарбенгу. – Мы во власть страстей и в каждом властвует одна – минимум одна! Кто-то ведом алчностью, кто-то – гордыней, а ты – страхом. Аджо, ты боишься смерти, ты стремишься выжить, любой ценой. Безопасность же ищешь в достатке и власти, как раньше искал в свободе. И Эбеле ты выбрал, не способную покуситься на твою жизнь, по этой же причине, не так ли?

Молчу. Усмехнувшись, Зарбенгу продолжил:

– Ты догадывался, что тебя предал Адонго и ты знал, что солдаты пойдут за тобой, горя жаждой мщения за длинный дом и поруганные огороды. Одним ударом ты решил бы все проблемы, победив всех нас, собравшихся в одном месте. Сразу! Не откладывая! Пока кровь солдатская кипит! Верно?

– И я решил их! – Повышаю голос. – Я убил того, кто поднял на меня руку! Я стал хозяином города!

– Ты не туда смотришь, Аджо… – Издевательский смешок от Зарбенгу наиболее обиден. – Если ты не видишь всей картины, властен ли ты над своей судьбой? Властен ли я над моей судьбой? И кто кукловод всех кукловодов?!

Молчу. Зарбенгу уткнулся текст и снова бормочет.

– Ты узнал это из книг?.. – Тихонько спрашиваю у него. Он кивнул. Я восхищенно щелкнул языком. – Теперь ты просто обязан научить меня читать!

Дверь скрипнула и я разомкнул глаза, отрываясь от сладострастия. На пороге стоит Эбеле, ее взгляд испуган, походка тихая, плечи сгорблены – она больше не похожа на хозяйку, коей была в отсутствие Буру. Служанка ее не замечает, продолжая доставлять мне удовольствие. Взгляд Эбеле полон отчаяния и печали, но я не хочу на это смотреть. Отворачиваюсь. Слышу скрипучие шаги…

– Это я! – Испуганно пискнула Оо, когда я проснулся и сел. На этот раз, без ножа. Сквозь звезды в окно пробиваются первые лучи рассвета. Служанка, прибирая мою комнату, скрипит досками. Успокоившись – видимо, я перестал смотреть на нее разъяренным взглядом – она раздвинула уголки губ в простецкой милой улыбке. – Господин, вы видите?

Непонимающе смотрю на нее. Она кивнула на окно. Я посмотрел вновь.

Дождь кончился.

***

Мы отправились налегке. Из нас четверых на квагге не умеет ездить лишь Ннамбди – парниша вырос в большом городе и отродясь на кваггах не катался. После недельного обучения я худо-бедно мог держаться на скакуне с копьем наперевес, а Зарбенгу – махать мечом в одной руке. Взяв снеди и пульке на три дня пути, мы двинулись в столицу.

Как и всё в Клалва, Кважье Копыто – главный город клана – выдержал проверку времени, возмужал и укрепился тремя кольцами стен. Буру как-то поделился историей его основания. После смерти Кхато Завоевателя десятки кланов саванн вступили в кровавую усобицу. В те времена, как пишут в летописях, весь мир воевал – то была Малая замятня. Клалва одержали легендарную победу – без интриг, но мощью кважьих всадников. Побежденные теряли голову, их женщины – честь, а дети изгонялись на восток, в земли великого клана Гнанда. Враги Клалва пытались объединиться, но слишком поздно. Когда же это произошло, армия из тридцати тысяч воинов встретилась лицом к лицу с десятитысячным войском предков Буру. Прирожденные всадники, многие Клалва до сих пор не терпят жизни в одном месте, а тогда они и вовсе не знали оседлости. Кважья лавина рассеяла фланг врага, а подоспевшая черноногая пехота вклинилась в разрушенные ряды, заставив сопротивляющиеся кланы позорно бежать. На месте того боя и стоит ныне Кважье Копыто, ибо ему принадлежала и принадлежит сия земля.

После зеленого сезона некогда высушенные поля саванн мягки, сыры и грязны. Трава и деревья зелены, ручьи полны и журчат всюду, а зной сменила приятная прохлада. Дополняя радость воскресшей природы стуком копыт квагг, мы едем по каменистой дорожке, приближаясь к караван-сараю на полпути в столицу.

Мне караван-сараи всегда казались чарующим местом – каждый деревенщина хаживал хотя бы в один. Его выстраивают вокруг безопасного источника воды, дабы, отдыхая, не впустить в нутро мерзких насекомых. Хозяин обычно при деньгах – либо отслуживший солдат, либо отшельник из числа костоправов или алхимиков, но нередко – и те, и другие, вскладчину, ибо первые охраняют, а вторые – проверяют воду. Дальше нанимают деревенщину из сел вокруг, а из города выписывают каменщиков и зодчих. Нередко приглашаются знакомые мхарану, дабы они поставили клановый знак защиты и помочь деньгами.

Караван-сарай – форт. Стены вокруг источника защищают не только от дикого зверья, но и от разбойников, ибо вчерашние строители могут шепнуть друзьям о новых богатых соседях. Не знаю, как в других землях, но близ моей деревни караван-сарай маленький – треугольная стена, двухэтажный трактир, купеческие шатры, домики лучных дел мастера, оружейника и заводчика квагг. Здесь же – полноценная крепость!

Зарбенгу обмолвился, что караван-сараи придумали строить на юге в их нынешнем виде. Большие замки должны вмещать в себя армию бван, кормить и поить их, чистить оружие и доспехи, менять тетивы луков и самострелов на новые, а также истрепанные кожаные панцири. Гонцы находят здесь свежих квагг и нежных девок, деревенщина – гвозди и подработку, а восставшая чернь – кров и перекованные в оружие инструменты. Оттого каждый хозяин караван-сарая рано или поздно женится на красавице-мхарану правящего клана, дабы снабжать его первенцев и бван ценными сведениями.

Створки ворот открыты настежь – войны нет, врага тоже, а бандитов прогонят наемники. Внутри – толпы, снуют меж палаток по узким улочкам, галдят, зазывают, торгуются, покупают. Стойкие запахи кважьего и верблюжьего навоза, немытых тел и – изредка – лакомств из трактиров, смешиваясь, заставляют вспомнить бесславные деньки, проведенные в Белом Гнезде.

– Как вам толпа? – Лыбясь, кивнул Ннамбди на неклейменную чернь. – Зуб даю, почти половина из них – из окрестных сел!

– Да все! – Хохотнув, отвечаю. – Кроме вон тех парней с копьями. Давай, парень, посчитай, сколько в этих домах солдат разместить можно?

– Ну… – Ннамбди задумался. – Я не знаю… Тысяч сто?

Мы с Зарбенгу заржали.

– Три-пять, если не готовиться. – Бросил тот, качая головой. – Но в случае войны – до двадцати. Где-то на неделю, не дольше.

– А дольше и не нужно. – Пожимаю плечами. – Во всем Клалва столько бван не наберется.

– Ты забываешь про вассалов. – Не согласился Зарбенгу. – А еще про безземельных бван, что увяжутся за добычей. Я читал, что далеко на юге караван-сараи еще больше и вмещают до десяти тысяч солдат и в мирное время.

– Брешут! – Ору в удивлении, перекрикивая базарный гам. Зарбенгу промолчал.

Тут некий шустрый мальчуган, воспользовавшись нашей болтовней, врезался в кваггу Ннамбди. Кланяясь и извиняясь, он было убежал, но парнишка схватил его за грязные патлы отточенным движением прирожденного акробата. Мальчугану не больше шести лет, он заверещал дурным голосом, но Ннамбди, напрягая мышцы, взвалил его поперек квагги – даром, что та низкорослая – приставив к горлу кинжал. Зарбенгу с интересом смотрит на нашего горе-всадник.

– Забери назад кошель и поехали! – Кричу ему, но потом понимаю в чем дело.

Верещащий мальчишка явно перепугался до смерти, его кулак мертвой хваткой сжимает мошну Ннамбди. А тот и так еле держится на квагге один, так теперь он одной рукой пытается удержать мальчишку, другой – нож у его горла. Так и едут они вдвоем, дрожа в страхе, на качающейся квагге.

– Было бы забавно, если б ребенок его кошель не вырвал, а срезал. – Хмыкнул Зарбенгу. – Хотя я бы не доверил ребенку нож до первого его юбилея.

– Ты поаккуратнее в следующий раз! – Смеюсь, глядя на Ннамбди. – Либо сразу режь мальчишке глотку, либо отпускай. А то ты его схватишь, а он тебе в бок заточку воткнет по рукоять. Тебе оно надо?

Ннамбди выругался. Убрав нож, он выкинул мальчугана прочь, вместе с ворованными деньгами и обеими руками схватился за ремни, находя, наконец, равновесие.

– Затопчут… – Протянул Зарбенгу, обернувшись на ребенка, пытающегося встать в базарной давке толпы, все так же сжимающего мертвой хваткой кошель.

– Да не… – Зло ответил Ннамбди, глядя перед собой. – Выкарабкается, гиены выродок.

***

Исполинское, выполненное из камня четырехэтажное здание в центре караван-сарая возвышается над шатрами, мастерскими и лавками подобно колоссу. У него нет названия – как землю великого клана называют его именем, так и это строение – караван-сарай. Впрочем, чернь привычно называет это здание гнездом. Для верности, оно окружено собственным двухметровым кольцом глиняных стен, столь толстых, что по ней свободно вышагивали стражники с короткими луками. Я насчитал не менее восьми баллист, эффективная дальность которых переваливает за площадь всего караван-сарая. Приблизившись к вратам гнезда, Буру Клалва, как и должно господину, молча ждет, пока торопливая стража ему откроет – не я один умею читать татуировки и клейма.

Внутренний дворик, шириной в пять метров – бесчисленные сады и выложенные булыжниками декоративные тропинки. Ядро караван-сарая – прямоугольное монументальное кирпичное строение, украшенное затейливыми цветными рисунками – линиями, многоугольниками, овалами, формирующих стилизованные события из священных текстов. Первый этаж без окон и ставней с крохотной дверцей, из которой к нам выпорхнул привратник в шелковых одеждах с юнцом-слугой, кланяясь и предлагая отдать поводья квагг. Повинуясь дозволительному кивку господина, мы спустились на землю. Затем Зарбенгу представил повелителя, после чего привратник церемониально пригласил нас в гости. Лишь после этого Буру Клалва слез, отдал поводья слуге привратника и первым зашел в гнездо.

Внутреннее убранство роскошное, притом не мерзотно-приторно, а сдержанно-красиво. Темное дерево, именованные черепа убитых при защите караван-сарая врагов, оружие, принадлежавшее воителям минувших лет, украшенные скатертями и резьбой столы, журчащие фонтаны и ручейки с декором из камней и плавающими в них рыбками. Но галдеж стоит как в простецкой таверне, заглушаемый лишь музицирующими нагими красавицами; только вырывается из глоток мужчин, что щупают девок, раскуривают трубки и благовония, пьют ягодные наливки, травяные настойки и пожирают жареное мясо. Все они – бваны, мхарану или же очень богатая чернь. Но мы прошли вслед за Буру к винтовой лестнице, где он принял поклоны хозяина караван-сарая, его жены, старшего сына и старшей дочери. Властелин собственного замка – улыбчивый пузатый седеющий человечек с добрыми впалыми глазками, гладкой блестящей и лоснящейся темно-бурой кожей и в дорогом до вульгарности шелковом платье. Рядом с ним – в парадных строгих одеждах хозяйка. Высокая – на полторы головы выше мужа, с точеным тощим телом, угловатыми чертами лица, суровым взглядом холодных глаз, бледной сухой кожей. Их сын – маленький богатырь лет двенадцати – застенчиво упер глаза в пол, а вот дочурка возраста Ннамбди изучающе и без тени смущения разглядывает нас. Уж о ее я запомню надолго, ибо прекрасные непокрытые черные локоны чарующей волной падают до пояса, а взгляд голубых глаз трогает до глубины души. Вся семья клеймена двумя треугольниками с личным почерком Буру.

– Приветствую в Чаше-на-Роднике первенца Нгози Клалва, хозяина Западного Предела равнин ису, господина Белого Гнезда, Острого Пика, Тасталы, Кесталы и Исуталы, и… – Он запнулся всего на миг. – …И Желтоцветного, хозяина нашего Буру Клалва. Закон подданнического гостеприимства обязывает меня предложить вам мою прекрасную Ифе, встретившую первый юбилей семь лет назад. – Низко склонившись, проговорил хозяин, его же семья встала на колени.

– Я – хозяин твой, ты – клеймённый мной и воля моя – не брать твою дочь. – Так же церемониально ответил Буру. – Фарадж, я принимаю твое гостеприимство, как принимают и рабы мои – Аджо, Зарбенгу и Ннамбди.

– Субира, распорядись подготовить ягодную брагу и зажарить ягненка Господину! – Бодро отдал приказ жене Фарадж. – Ифе, принеси перец для трапезы. Хленджив… – Хозяин караван-сарая внимательно посмотрел на сына и вздохнул. – Помоги матери.

Они встали, поклонились хозяину и Буру и ушли. Мы с Зарбенгу вздохнули спокойно – церемониал закончен.

Фарадж с удовольствием привел нас в каменные покои, поднявшись по лестнице на третий этаж. В центре – колоссальная постель, за бумажной шторой – несколько небольших кроваток для прислуги. Вдоль стен – резная деревянная мебель, сундуки, умывальный таз, письменный стол, на полу – удивительный широчайший ковер из нежнейшего меха, дабы наслаждаться им босым. Холоден не зажженный камин.

– Мне не нужны ни женщины, ни слуги. – Негромко приказал Буру. – И рабов моих посели с той же заботой, что и господина, в отдельных покоях. Ты же мне нужен. Сейчас.

Фарадж низко поклонился. Мы увидели Ифе – одетая в шелковое платьице, открывающее девичьи тонкие бедра, она вспорхнула по ступенькам следом за нами, держа в руках шкатулку с перцем.

– Дочь, покажи гостям их покои и размести. – Приказал ей Фарадж, повинуясь требовательному взгляду Буру. – Господин требует меня.

Они зашли внутрь и плотно закрыли дверь. Мы с Зарбенгу тревожно переглянулись, стараясь не замечать ничем не прикрытого вожделения Ннамбди, не сводящего взгляда с Ифе.

***

Вечером, когда Фараджа и след простыл, а мы, борясь с искушением, отпустили Ифе восвояси – дабы не обижать гостеприимного хозяина – поев, двинулись к господину. Встав у закрытой двери мы переглянулись. Поймав взгляды друзей, вздыхаю и открываю.

Ожидаю, что господин кушает. Не удивился бы, если бы Буру писал письмо сыновьям. Сохранил бы самообладание, увидев внутри нагую Ифе, услаждающую первенца Клалва. Но…

Склонившись в поклоне, он заканчивал вечернюю молитву. Зрелище настолько неожиданное, что я замешкался и начал было закрывать дверь, но поймал взгляд Буру. Он медленно встал и движением руки пригласил меня войти.

Когда мы зашли, сели на ковер близ камина, поджав колени. Буру же – в нескольких метрах перед нами, свободно и ухмыляясь. Молчим.

– Ифе вот уже два года не может забеременеть. – Неожиданно сказал он. – Ее отец ищет парней с хорошими мозгами и сильными мышцами, ожидая получить достойное… Или хотя бы крепкое потомство. Но, как видите, сам Равва против него.

Мы с Зарбенгу улыбнулись, расслабившись, глядя на удивленное лицо Ннамбди. Буру продолжил.

– Фарадж передал мне письма сыновей. Лунные братья разорили не только Белое Гнездо. Восемнадцать деревень и Тастала стали их жертвами, последняя даже сменила подданичество и теперь принадлежит Врагу. Караван же Патриарха встал в Кважьем Копыте, запертый дождями.

Мы молчим. Буру смотрит в языки пламени.

– У меня много вассалов. У меня есть сыновья. Но мне были нужны другие люди – надежные, чужие и зависимые. Для… Для действительно трудного дела. Упрям как Клалва – так говорят про нас. – Слова даются ему тяжело. – Слушайте меня внимательно, рабы. Четыреста восемьдесят пять лет назад родился Кхато. Ему суждено было стать последним, тринадцатым из героев, из богорожденных – людей, несущих в себе кровь Раввы Всемогущего. Лишь к двадцати годам принял он родство с Богом и тогда же первосвященник всея правоверных провел над ним первый из обрядов – ритуал богоравности. Для праздничных ежегодных ритуалов достаточно одного священного животного – верблюда или квагги. На свадьбах и похоронах режут их обоих. Воззвание к герою с мольбой о защите рода или села требует зарезать трех священных существ – еще и буйвола. Когда взывают к Равве, умерщвляют четырех животных – еще и человека. И, наконец, на важнейшем из ритуалов – ритуале богоравности – нужно зарезать пятерых тварей, имеющих душу. Кваггу, верблюда, буйвола, человека и носорога. Знаете, что означает ритуал?

– Человек становится хозяином, по образу и подобию Раввы. – Смиренно ответил Зарбенгу.

– Патриарх рассуждает иначе. В священных текстах более двухсот лет на старошайянском было писано: “В центр звезды из пяти священных концов возлег Кхато и кровь пяти священных тварей омыла его тело, а души – душу. И так, плоть от плоти Раввы Всемогущего, тринадцатый и последний из героев был скован волею человеческой, что обязала его служит себе”. В центре Арфии – к западу от Клалва – раскинулась его священная империя. И росла она до тех пор, пока Первородный не потребовал от Патриарха клятвы верности.

Буру на несколько томительных мгновений замолчал.

– Великая замятня истребила много великих родов и закончилась всеобщим разорением. Всесильный Патриарх по прежнему держит руках право лишать бвану богоравности, но отныне Первородный может встать на защиту своего вассала. А его вассал – на защиту своего вассала. И каждый хозяин обязуется защищать своих рабов, как я защищаю вас. И каждый раб обязуется приходить на зов хозяина, как вы приходите на мой. На том стоит порядок. И никто не восстает, ибо восстание – смерть, ибо мятеж сулит лишь поглощение ложным учением Патриарха.

Мы слушаем внимательно, не перебивая.

– Клубок противоречий начал закручиваться еще во времена моего деда. Сколь бы ни были огромны мои владения, все они – десятая доля Клалва. Как бы ни простирались от горизонта до горизонта земли Клалвы, но правим мы лишь на стыке Нижнеземья и Среднеземья полноводнейшей из рек – Великой Тонго. И хозяин наш – Ган всея Великой Тонго, Его Высокородие Куруса, сын Малвахира, внук Фаруса из рода… – Буру запнулся на мгновение. – …Фарусидов. Золотой единственный сын двадцати четырех лет от роду, он меньше года назад взошел на престол, заботливо уступленный ему папашей. Забыв заветы предков, он впустил караван Патриарха на земли Великой Тонго, поправ древние обычаи и соберет он со всей Великой Тонго священную десятину. Десятки тысяч золотых драхм потекут не в сундуки Властелина, а в казну Врага. – Голос Буру стал жестче, он повторяет то, что давным-давно обдумал. – Чернь с любовью встречающая караван и молящаяся на Запад, не понимает, что лунные братья кормятся с ладони Патриарха, а все наши беды проистекают из его Престола.

Я прерывисто вздохнул. Случайно поймав встревоженный взгляд Зарбенгу, дернул головой. А Буру, не отрываясь от языков пламени, продолжил:

– Сейчас лидер Клалва – мой младший брат, Саггот. Он поклялся мне именем Раввы, что поднимет восстание и сбросит иго внука горного дикаря и сына раба, что волею судьбы стал Ганом. На юге же правит достойнейший Ган, чей род велик, праведен и уходит корнями в века, чей отпрыск величав и мудр. Саггот… Он приказал мне отправить сыновей за первенцами и поднять мятеж против Гана Великой Тонго. Против Курусы Фарусида. Против моего сюзерена.

Буру замолчал вновь. Мгновение шло за мгновением, пока он, наконец, не прошептал:

– Но никто не должен идти против господина. На том стоит порядок.

Я непонимающе посмотрел на Зарбенгу и заметил его широко раскрытые глаза. Он всё понял.

– Саггота надо убить. – Прошептал Буру.