355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алекс Тарн » Украсть Ленина » Текст книги (страница 12)
Украсть Ленина
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 18:52

Текст книги "Украсть Ленина"


Автор книги: Алекс Тарн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Так или иначе, но ходить по дорожкам между стеллажами, а уж тем более, сидеть сиднем на полке, Вильям отказывался категорически. Он убегал, сколько себя помнил. Сначала из отцовской каптерки, затем из гарнизона, из области, из страны. Склад претил ему до рвоты. По молодости лет он не мог себе представить, что снаружи его ждет не только такая же страна, но и та же каптерка, а поняв это наконец, не смог, или не захотел смириться.

Фамилию Свиненко он похерил при первой возможности – не столько по причине неблагозвучия, сколько из-за того, что смена фамилии была еще одной формой побега. Вильям Гранатов – неплохо для начала. Но – начала чего? Мир вокруг оставался все тем же грязным и скучным складом, категорически неприемлемым для человека его склада… человека чего? Тьфу!.. Даже тут он вылез, этот склад! Хотя, постой, постой… если уж миру суждено оставаться складом, то пусть он и в самом деле будет соответствовать ему, Вильяму Гранатову, а не гарнизону тупых батек Свиненко! Ну конечно! Можно ведь устроить совсем-совсем другой склад: большой, просторный, с раздвижными стеллажами и морем света, склад, где никто никого не заставляет делать всякие неприятные вещи – например, работать, а матери не бросают своих детей, предварительно нажив их с целым полком ублюдков.

Но как? Как это сделать? Может, просто рассказать, объяснить? И Вильям Гранатов начал писать. А поскольку новый мир должен был прежде всего принадлежать его складу, то и писал Вильям исключительно и только о себе. В то же время, во имя иного взгляда на вещи следовало решительно отказаться от традиционных точек зрения. В полном соответствии с этими двумя требованиями первая книга Гранатова называлась «Через мою задницу».

Он написал ее в крохотном, кромешном, вонючем номере дерьмовой нью-йоркской гостиницы, в конечной точке своего бегства, еще недавно казавшегося нескончаемым. Нью-Йорк вообще являет собой квинтэссенцию конечных точек. Если уж отчаявшемуся где и приходить в свое последнее отчаяние, то именно здесь, в суете нескончаемого праздника, который всегда не с тобой. В городе, который сидит, скрестив ноги, как гигантский ясноликий будда, и просто смотрит в океан, высоко поверх человеческих голов и закипающего в них безвкусного, серого, жидкого варева. В том числе – поверх Вильяма Гранатова, его прозорливой задницы и его книжки, так и не изменившей мир.

Таким образом, Вильям, валявшийся на продавленном матраце в бреду черного горя, замешенного на невыносимой нью-йоркской жаре, всего-навсего разделил судьбу тысяч и тысяч беглецов того же или похожего склада… что, конечно же, служило слабым утешением для любого из них. Многие до Вильяма в такой ситуации открывали газовый рожок, чтобы пропел для них последнюю песню, или покупали пистолет с единственным патроном, или привязывали к батарее скрученную жгутом простыню. Многие еще сделают это после. Многие, но не Вильям.

Все-таки не зря его мамашу называли Валька-Граната. Граната – это вам не капризная винтовка, не танк, не межконтинентальная ракета. Граната неприхотлива, проста и поразительна в своей живучести. Ее можно катать, ронять, топить, забивать ею гвозди. Она может взорваться, но сломаться – никогда. Если, конечно, не была рождена в браке. Вильям Гранатов – не был. Он выжил и сменил программу.

Да, уговорить мир не удалось. Проклятый склад не понимал человеческого языка, не слушал доводов, даже изложенных нетрадиционно, через задницу. Что ж, тем хуже для склада. Ведь существует еще язык силы! Гранатов вернулся на родину, оделся в военную форму, взял в руки автомат и несколько месяцев фотографировался в таком виде, грозно и недвусмысленно намекая на серьезность своих намерений. И снова мир не испугался. Напротив, он прислал своих сатрапов, фараонов и ментов, которые совместными усилиями отобрали автомат у воинственного преобразователя и заключили его в каталажку – безоружного, хотя и по-прежнему в форме.

Вильям не расстроился, справедливо рассудив, что в самом факте заключения уже можно было усмотреть проявление первого внимания к его доселе не замеченной персоне. В самом деле, обвинение в незаконном хранении автомата звучало достаточно нелепо в стране, где огнестрельного оружия не держал только тот, кто имел лазерное. Кратковременная отсидка пошла Гранатову на пользу: впервые в жизни после бегства из отцовского гарнизона он получил регулярное трехразовое питание и гарантированную крышу над головой.

Там-то, в камере, Вильям и вспомнил полусовет – полупредсказание своего главного отца, Христофора Петровича Свиненко, относительно смерти в психушке и политики. Вот оно! Политика! Эта идея привела Гранатова в восторг. Он должен создать свою собственную партию! И не просто партию, но партию решительных и успешных преобразований, по образцу… э-э-э… какая же партия была действительно успешной?

Поразмыслив и покопавшись в тюремной библиотеке, Гранатов обнаружил всего две по-настоящему подходящие партии: большевиков в России и национал-социалистов в Германии. Обе начинали с маленькой группы энтузиастов, с крошечного подслеповатого газетного листка в несколько десятков экземпляров. Обе прошли через внутренние раздоры, расколы и противоречия на пути к сплоченности рядов и непререкаемой диктатуре лидера. Обе провели жирную, ясную черту, разделившую мир на своих и врагов. У большевиков это были трудящиеся и евреи, у нацистов – арийцы и буржуазия. Или наоборот?.. Ну, не важно, детали, главное – принцип.

И та и другая партии действовали решительно и беспощадно. Если враг не сдавался, его уничтожали, причем героически. Если сдавался – уничтожали тоже, хотя и не с такой помпой. Обе ставили своей целью кардинальное преобразование мира по своему складу… опять склад! Ты помнишь, Виля? – склад!.. – причем, если мир не сдавался, то автоматически переходил в статус врага, то есть, подлежал героическому уничтожению. Конечной целью и большевики, и нацисты объявляли всеобщее счастье своих, то есть, трудящихся и арийцев, уцелевших в беспощадной схватке с врагами. По сути дела, речь шла о всеобщем человеческом счастье: ведь врагов в новом, усовершенствованном мире не предполагалось вовсе. Этот гуманистический пафос особенно импонировал Вильяму Гранатову: все-таки, где-то, в глубине души он был неплохим пацаном.

Вопрос заключался лишь в том, какую из партий выбрать за образец. Несмотря на поразительное сходство, они имели разную репутацию. Гранатов не без основания объяснял это не столько историческими причинами, связанными с военным поражением одной партии, сколько блестящим пропагандистским успехом другой, сумевшей мобилизовать на свою сторону даже тех, кого она считала очевидными врагами и планировала уничтожить при первой же возможности. Вроде бы, это склоняло чашу весов в пользу большевиков.

Но, с другой стороны, нацисты отличались явным преимуществом в организации, что, в свою очередь, являлось следствием намного большей, чем у большевиков, отчетливости лозунгов. Определение «трудящихся» в качестве «своих» было слишком расплывчатым. В самом деле: кого считать таковыми? Очевидно, что трудящийся буржуй под своего не канал ни под каким видом. А сын трудящегося буржуя? Тоже нет? Но до какого колена? И считать ли трудящимися, например, адвокатов, только и знающих, что молоть языком? Вопросы, вопросы… А ведь ничто так не губит настоящую партию, как такие тупиковые вопросы!

На этом фоне нацистское определение «своих» отличалось примерной ясностью. Ариец – не ариец… Куда уж проще! В случае сомнений всегда можно было справиться в конторе или в церковной книге, а, на худой конец, вытащить циркуль и замерить череп. Это подкупало.

Кого же выбрать? Гранатов долго колебался, пока не пришел к блестящему решению: выбирать незачем! Он создаст партию, которая счастливо совместит в себе преимущества обоих образцов! Не замедлило родиться и название: Русская Национал-Коммунистическая Партия большевиков-ленинцев, сокращенно РНКП(бл).

Первые шаги новорожденная партия делала исключительно ногами своего основателя – просто потому, что мобилизация членов продвигалась крайне медленно. Как выяснилось, люди всегда стремятся к уже существующей массе, желательно большой, подчиняясь, таким образом, тому же универсальному закону всемирного тяготения, что мусор, брошенный в урну. На большую массу один Вильям Гранатов, увы, не тянул.

Поняв это, он присоединился сам – к аморфной, но зато многочисленной группе бородатых радетелей, в лучших маниловских традициях мечтавших о наведении мостов между двумя континентами, дабы те могли дружить против третьего, попивая вместе чай на балконе. По странному, но знаменательному стечению обстоятельств, наведение мостов происходило исключительно по линии самых гадостных недостатков, свойственных любому большому явлению, а уж континентам тем более. Возможно, это были обычные издержки начального этапа мостостроительства. Не зря ведь говорят, что полработы дуракам не показывают. Так или иначе, но пока что недоброжелатели именовали участников группы «мерзавийцами» – то есть, словом, которое также наводило мост, хотя и не между континентами, а всего лишь между двумя словами, весьма, кстати сказать, неприятными.

Ну и что? Слово не плевок, на вороту не липнет. Особливо, ежели речь идет о косоворотке: там, почитай, и ворота-то нету. Да хоть бы и мерзавцы, да хоть бы и убийцы… Хоть горшком назови, хоть в печь поставь: главное, чтобы кадр вышел хороший, деятельный, чтобы мог решить все, как ему, кадру, и положено.

Гранатовский расчет оказался правильным. Вильям ушел от мерзавийцев всего лишь через год, зато с громким скандалом и не один. Вслед за своим новым лидером сплоченными рядами следовала фаланга верных сторонников, ядро будущей революционной партии. Да, их было немного, не более нескольких десятков. Так что с того? Разве не умещались когда-то великие партии-образцы в обыкновенной мюнхенской пивной или в помещении пыльного брюссельского склада? В тот момент Вильям уже начала издавать газету под названием «Граната». Из крошечной «Искры» когда-то возгорелось пламя? Погодите, погодите, то ли еще получится из настоящей «Гранаты»…

На новом этапе остро требовались деньги, большие деньги. Нужны были настоящие спонсоры, типа Саввы Морозова или Ялмара Шахта, способные оценить потенциал нового движения и отстегнуть миллионы в партийную кассу. Вот только, где их взять, этих спонсоров? Несознательные толстосумы предпочитали выбрасывать деньги на футбольные клубы и океанские яхты. Но Вильям Гранатов не отчаивался. Он знал, что наконец-то поставил на правильную лошадь. По крайней мере, теперь он считался политиком, а следовательно, мог не опасаться подохнуть в психушке.

В настоящее время его намного больше беспокоило не отсутствие денежного спонсора, а совсем другое, непредвиденное обстоятельство. В последние месяцы Гранатов остро страдал от тяжелого раздвоения личности. Решение принять за образец сразу обе партии автоматически привело его к необходимости подражать обоим лидерам одновременно.

Поначалу это выглядело нетрудным: вожди казались Гранатову чрезвычайно похожими друг на друга – в точности, как и их партийные программы. Оба отличались решительностью, жестокостью, нетерпимостью к любому мнению, кроме своего собственного. Оба твердо полагали себя гениальными специалистами по всем вопросам – от строения атомного ядра до посева озимых. Оба являлись последовательными гуманистами, то есть, не останавливались ни перед чем ради достижения благороднейшей цели: всеобщего человеческого счастья… для тех, конечно, кого они сами соглашались считать людьми. Наконец, оба носили усы – непременный атрибут всякого настоящего лидера.

Существовали и различия, но и они, скорее, подчеркивали сходство. Например, один ходил лысым, зато с козлиной бородкой, в то время, как другой компенсировал лысость подбородка челкой – тоже, в некотором роде, козлиной. Только слепец не узрел бы высшего смысла в этом божественном взаимодополняющем козлоподобии. Вильям слепцом не был. Он отрастил бороду, усы и выстриг челку. Он, как первый, постоянно держал обе руки на причинном месте, убирая их оттуда лишь затем, чтобы, как второй, азартным жестом заткнуть большие пальцы за прорези специально заведенного жилета. Он стал говорить резким вождистским фальцетом, размахивая при этом кулаком и брызгая слюной. Он почти физически ощущал, как внутри него прорезается, оживает, ворочается заветная двойня.

Поначалу это чувство было непередаваемо приятным, но затем возникли проблемы. Вожди органически, принципиально не терпели никакой конкуренции, никакого равного добрососедства. Не могло быть и речи о мире между этими близнецами, похожими, как две капли мочи. Они устраивали постоянные свары, вопили, лягались, царапались, изрыгали друг на друга проклятия и брань.

– Подлый плутократ! – орал первый. – Наглая мелкобуржуазная сволочь!

– Подлый плутократ! – эхом отзывался второй. – Наглая жидовская сволочь!

Структура ругани, эпитеты и определения обоих были практически идентичны, а потому выпады оппонента выглядели прямо-таки зеркальной пародией, что, конечно же, раздражало противников еще больше. Все это можно было бы стерпеть, если бы оказалось возможным развести забияк хотя бы по разным комнатам. Увы, ареной их столкновения оставалась все та же многострадальная душа Вильяма Гранатова. Истоптанная, загаженная, заплеванная, усыпанная зубами и обломками вставных челюстей обоих непримиримых борцов, она стонала и требовала отдыха. Такими темпами Гранатов мог запроситься в психушку сам, без всякого принуждения. Вскоре он пришел к неизбежному выводу о необходимости напарника. В одиночку было просто не устоять.

Нет, не устоять. Основатель РНКП(бл) горько покачал головой. Вот только где его взять, напарника? Словно почувствовав настроение хозяина, подошла любимая овчарка Блонди, деликатно ткнулась в руку влажным холодным носом.

– Ах Блонди, Блонди… – вздохнул Гранатов. – Если бы ты могла быть напарником… ты ведь не можешь, а?

Блонди склонила набок длинноухую башку, глянула вопросительно, словно говоря:

– Отчего же не смогу? Для тебя я все смогу, только прикажи…

Гранатов рассмеялся, потрепал собаку по загривку, подошел к окну. В тесный петербургский двор-колодец, едва помещаясь в нем, длинной змеей вползала кавалькада машин с могучим черным «хаммером» во главе. Это прибыл с царственным визитом важный потенциальный спонсор – некоронованный король питерских рынков, непревзойденный мастер вытряхивания денег, называемый оттого императором всея тряси, Цезарь Коба Джукашвили.

Когда гости вошли в комнату, Блонди зарычала, как и положено приличной собаке, а хозяин, как и положено приличному хозяину, притворился, будто сердится на нее за это:

– Блонди! Место! Ты что это…

В ответ она, в свою очередь, притворилась обиженной, троекратно прокрутилась вокруг собственного хвоста и с утробным стоном улеглась рядом с хозяйским стулом. Все было разыграно, как по нотам. Они с хозяином вообще были очень слаженной парой. Блонди положила голосу на пол и, поводя бровями, принялась разглядывать вошедших. Их было трое, но реальной опасности для хозяина они не представляли: Блонди нисколько не сомневалась, что, в случае необходимости, легко справится со всеми. Она даже прикинула примерный порядок действий: сначала можно прыгнуть всеми четырьмя лапами на грудь вожаку и для гарантии полоснуть его клыком по шее; потом, едва приземлившись, следует куснуть под колено вон того красномордого, а затем уже, не торопясь, повернуться к худому. Тогда он, скорее всего, сам убежит. Сразу видно, что слабак – вон, как дружелюбно поглядывает в ее сторону: значит, заискивает, боится… А вдруг не слабак? Вдруг он просто маскируется? Это у собак все понятно, а люди хитры, особенно чужие. Блонди резко подняла морду и пристально вгляделась в глаза худому. К ее негодованию, нахал немедленно подмигнул, так что пришлось снова рыкнуть, хотя и сдержанно, но со значением. Фамильярности Блонди не терпела в принципе.

– Блонди! – снова прикрикнул на нее хозин. – Не стыдно тебе?

Овчарка послушно изобразила глубочайшее раскаяние – в сторону хозяина и одновременно построже зыркнула в сторону худого, чтобы не задавался. Чтобы знал, что, в случае чего, нет такой силы, которая спасла бы его от Блондиных зубов… Возможно, следует начать именно с него: уж больно нахален.

– Прямо не знаю, что это с ней, – с наигранным недоумением сказал хозяин. – Обычно такая спокойная.

– Деянь неузкая! – совсем по-человечески откликнулся непонятный предмет, на который Блонди поначалу не обратила вовсе никакого внимания. – Чуйка!

Хозяин удивленно вскинул брови.

– Чуйка? – переспросил он. – Никогда не слышал о такой породе. Нет, Блонди чистокровная немецкая овчарка. Моя любимая порода.

– Чуйка – это помесь чау-чау и лайки, – пояснил худой, и опять весело подмигнул.

Блонди прикинула, не рыкнуть ли и решила, что не стоит. Гость явно не таил дурных намерений, а наоборот, приглашал к игре. Играть Блонди любила даже больше, чем кровяную колбасу, а уж кровяную колбасу она просто обожала. Овчарка облизнулась.

– Чуйка – это чуйка! – упрямо провозгласил странный предмет. – Не искажайте мои слова.

На вид он был поразительно похож на человека, но только на вид. На запах это была обычная, хотя и сильно ароматизированная, деревяшка, а поскольку носу собаки доверяют намного больше, чем глазам, то за четвертого гостя говорящий чурбан не мог сойти никоим образом. Как ни крути, в комнате вместе с Блонди находились хозяин, трое гостей и чурбан. А может быть, это вовсе не чурбан, а кукла? Хорошо бы… В куклы обычно играют, их можно замечательно грызть и играть в «ну-ка отними!» Вот, наверное, почему худой так завлекающее подмигивает! Блонди подарила худому косой благожелательный взгляд и улыбнулась, далеко вывесив розовый язык с мраморными разводами слюны. Худой с готовностью ответил улыбкой.

– Замечательная у вас собака, – сказал он. – Вот только имя не слишком…

Блонди почувствовала, как хозяин напрягся и перестала улыбаться. Видать, этот худой, и впрямь, не так прост.

– А чем вам не нравится имя?

– Собаку Гитлера звали так же…

– Ну так что? – проговорил хозяин, еще больше напрягаясь. – У вас с этим проблемы?

Лицо у худого вытянулось, он сжал кулаки. Овчарка поднялась одним слитным упругим движением. Если хозяин напрягается, то хорошей собаке положено быть начеку. Тут уже не до кукол.

– Это наш переводчик, – неловко сказал красномордый. – Мы к вам, собственно, по делу. С предложением сотрудничества.

Он повернулся к чурбану.

– Владимир Ильич, пожалуйста.

Чурбан совсем по-человечески фыркнул и сунул руку за пазуху. Блонди утроила бдительность.

– Это ваша газета? – выпалила деревяшка, резким движением выдергивая из внутреннего кармана что-то свернутой трубкой… уж не оружие ли?

Собачьи нервы не выдержали. Не помня себя, Блонди рванулась на защиту хозяина. В следующее мгновение чурбан с деревянным стуком рухнул на пол. По дороге он задел затылком о край стола; раздался особенный шепотливый хруст, как при выламывании старого пня, голова слетела с чурбановых плеч и, недоуменно моргая глазами, покатилась в угол комнаты.

«Конечно, не человек, – окончательно определила Блонди. – Вон и крови нету ни капли. Точно, кукла…»

Она поколебалась, прикидывая, за какую часть хвататься: за тело или за укатившуюся голову? Голова выглядела более пригодной для игры. С другой стороны, думать об игре было еще рано: следовало прежде всего убедиться в отсутствии опасности для хозяина, а в этом смысле тело, конечно же, требовало повышенного внимания. Грозно урча, Блонди ухватила безголовую куклу за бок и потащила ее под кровать. Дерево оказалось совсем легким и мягким на зуб.

– А-а! – дико закричал Вовочка, первым выходя из ступора. – А-а-а-а!..

– Блонди… Блонди… – только и смог вымолвить потрясенный Гранатов.

Челюсть у него отвисла; остановившимся взглядом лидер и основатель РНКП(бл) следил за исчезающими под кроватью ногами одного из гостей. Веня захлопал в ладоши.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Собака не только друг человека! Собака друг человечества!

Цезарь вынул пистолет и направил его на Гранатова.

– Немедленно скажи своей сучке, чтобы вернула нам Ленина.

– Кого? – остолбенело переспросил Гранатов.

– Меня! – послышалось из угла.

Все обернулись на голос. Голова мумии сердито взирала на них, безуспешно пытаясь сдуть с усов налипшую на них паутину.

– Владимир Ильич! Вы живы! – восторженно завопил Вовочка.

Голова брезгливо поморщилась.

– Конечно. Вы что, батенька, в школе не учились? Я жил, жив, и буду жить.

В лице у Гранатова что-то дрогнуло. Он шумно сглотнул слюну и покачнулся.

– Не может быть…

– Может, может, – заверил его Цезарь, опуская пистолет. – Ты собаку уберешь или мне ее пристрелить?

– Господи… – спохватился Гранатов. – Блонди! Фу! Фу! Вон отсюда! Гера! Гера!

Герой звали вовсе не жену и подругу партийного вождя, как можно было бы подумать по совпадению с именем жены и подруги вождя божественного. Герой звали его помощника и ближайшего соратника. Вообще-то, по паспорту он значился как Герасим Скабичевский, но друзья по партии предпочитали именовать его Геринг или, уменьшительно, Гера.

Таким образом, в комнату на зов вождя вбежали в одном лице все трое: и Гера, и Геринг, и Герасим. Последний из них особенно подходил для решения проблем с собаками. Гранатов гневным жестом указал на пристыженную Блонди, понуро сидевшую к тому времени посреди комнаты в позе полнейшего осознания своей ошибки и немедленной готовности все исправить по первому же требованию, хотя бы и ценой собственной жизни.

– Убрать! – заверещал Вильям уже отработанным лидерским фальцетом. – Запереть! Держать! Не пущать!

Перепуганные Герасим и Блонди пулей вылетели за дверь.

– Подходит… – одобрительно заметила голова мумии. – Настоящий вождь…

Голова подмигнула Вовочке, благоговейно сдувавшему с нее последние пылинки.

– Поставьте меня на стол, голубчик. Я хочу побеседовать с этим молодым человеком.

– А как же тело?

– Потом, потом, успеется… – поморщилась голова и скосилась в сторону Гранатова. – Вы мне так и не ответили, батенька: это ваша газета?

Гранатов молчал, ошалело хлопая глазами. Остальные тоже чувствовали себя несколько не в своей тарелке. Голова зловеще прищурилась.

– Да что вы стоите, как истуканы?! Головы потийяли? Товаищ Вознесенский, а ну, поставьте меня на стол! Да не здесь… посеединке поставьте! Вот так. Всем садиться. Я сказал – садиться!

Будь у головы кулак, она непременно бы треснула по столу.

Присутствующие молча расселись. Веня выглядел подавленным. Цезарь озабоченно посматривал под кровать, откуда высовывались ноги другой, очевидно, менее существенной части вождя. Голова прокашлялась и благосклонно уставилась на Гранатова.

– Ну, что же вы молчите, батенька? Вы казались мне уже почти готовым капут еблению…

Гранатов сглотнул.

– Капут чему?

– К употреблению, – перевел Веня. – Дедушка хочет сказать, что вы уже просто готовый вождь, со своим Герасимом и Муму.

– Не своевольничать! – прикрикнула на него голова. – Пей и водите точно! Слово в слово!

Веня скосился на каменное лицо Цезаря и неохотно кивнул. Гранатов незаметно ущипнул себя за ляжку. Нет, все происходило наяву. Прямо перед ним на столе стоял живой… гм… ну, если и не совсем живой, то уж, наверняка, говорящий бюст вождя, очень похожий на тот, который был в свое время установлен в гарнизонной ленинской комнате. Настоящий вождь! С ума сбрендить! А может, ты действительно сбрендил, как еще давно предсказывал отец? Что же делать?.. что же делать?..

Вильям подобрался, сделал глубокий вдох, мысленно прикрикнул на самого себя. Прежде всего, немедленно прекрати этот неуместный мандраж! Ну и что с того, что на столе стоит настоящий вождь? А сам ты – не вождь? Не настоящий? «Вот сейчас и увидим,» – трусливо шепнуло липкое извилистое сомнение откуда-то сзади, из дальних кладовок сознания. А нехрен видеть! Конечно, вождь! Конечно, настоящий! Вон, даже бюст говорит: готов к употреблению. Так что, не бзди, Вилка! Накалывай их, накалывай! Гранатов выпрямился и солидно расправил плечи.

– Да, Владимир Ильич, – произнес он, стараясь не дрогнуть голосом. – Это моя газета. Моя партийная организация и партийная литература. Из искры возгорится пламя, Владимир Ильич.

– Молодец! – восторженно вскричала голова. – Умница! Какая глыба! Какой мать ёый человечище!

Гранатов скромно поклонился. Он чувствовал, как испаряется, исчезает последнее волнение, а с ним и смущение, и неуверенность, и прочие помехи, неуместные для настоящих вождей. Вместо всего этого прямо в душу широкой волной вливалось знакомое безапелляционное воодушевление, так помогающее ему на партийных собраниях и площадных митингах.

– Я рад, что вы заскочили, Владимир Ильич, – развязно сказал он. – Давно хотелось поговорить, обсудить… между нами, вождями.

– Ага… – сощурилась голова. – И что же… между нами?

Гранатов закинул ногу на ногу. По крайней мере, в этом у него имелось явное преимущество перед собеседником.

– Да как вам сказать… времена сейчас немножко не те. Мир, знаете ли, посложнел. Скоростя другие, как говорит мой помощник Геринг. Что раньше канало, то теперь не проходит. Вся эта классовая борьба, мир народам, земля крестьянам… Не то это, не то…

– Ага… а что же нынче «то», батенька?

– Да вот, пиндосы заели. От черножопых не продыхнуть. Жиды, опять же… ну, это, как раз-таки, не ново.

– Это не ново, – подтвердила голова. – А вот насчет остальных не слышал. Это кто же такие?

– Пиндосы – это америкосы, Владимир Ильич, – помог с объяснением Цезарь. – Американцы, то есть. Лезут в душу, сволочи. Ну, а черножопые – это которые вообще нерусские. Азиаты всякие, негры, кавказцы и прочая пакость. Вы их еще чурками называете.

– А! Чуйки! – обрадовалась голова. – Понимаю. Деянь неузкая. Молодец вы, батенька. В этом все дело. Я не ошибся. Так, так…

Голова замолчала, прикрыла глаза веками и, казалось, полностью отключилась от разговора, став, таким образом, еще более похожей на собственный настольный бюст. Остальные терпеливо ждали продолжения.

– Что ж, – произнес вождь, выходя из задумчивости. – Вы явно с нами, милостивый госудай. Но позвольте узнать: как именно вы думаете поднимать массы на бой бу? Сколько у вас членов?

– Не так много… – пожал плечами Гранатов. – Пока что, нас всего несколько сотен. Но народ за нас! Народ, он все видит! Настанет час, когда наши идеи впитаются в толщу народной массы, и тогда…

Он остановился, прерванный резким издевательским смехом головы. Все присутствующие тоже выглядели изумленными. Никому из них еще никогда не приходилось видеть вождя смеющимся.

– Ну насмешили, голубчик… – голова скосилась на Вовочку. – Товаищ Вознесенский, будьте любезны подать мне тело. Мы уходим. Я ошибся. Нам здесь делать нечего.

Вскочив с места, Вовочка принялся вытаскивать из-под кровати тело вождя, отряхивать его, пристраивать на свободный стул. В его деловой денщицкой суете не чувствовалось никакой особенности, как будто просьба «подать тело» ничуть не отличалась от обычного «подать пальто».

– Может быть, все-таки объяснитесь? – проговорил Гранатов, принужденно улыбаясь. – Чем вам так не понравилось…

Голова не ответила: Вовочка как раз пристраивал ее к обрубку шеи, и она нетерпеливо морщилась, покряхтывая и вздыхая. Руки мумии подергивались, как лапки гальванизируемой лягушки. Процесс регенерации большевицкого идола выглядел исключительно неаппетитно. Но, похоже, в собравшейся компании только Веня почувствовал тошноту. Вовочка был при деле, Цезарь, по своему обыкновению, пялился пустыми глазами одновременно в никуда и на все сразу, уязвленный Гранатов нервно постукивал пальцами по столу.

– Так как же, Владимир Ильич?

Мумия со скрипом встала на ноги, подергала подбородком из стороны в сторону, согнула и разогнула локти и, наконец, удовлетворенно кивнула.

– Как новенький! Жил, жив и буду жить… – коротышка бросил быстрый взгляд на Веню.

«Неужели помнит? – подумал Веня, холодея. – Он ведь тогда был в истерике, почти в отключке… А если все-таки помнит? Черт!.. Тогда нужно линять, и немедленно. А как же билеты, документы? Вовочка обещал достать… Ага, как же. Вовочка уже не Вовочка, был да сплыл. Теперь он в денщиках у зомби, да и сам зомбирован на все сто. Не до документов, Веня, ох, не до документов…»

– Владимир Ильич… – почти жалобно повторил Гранатов.

Коротышка резко повернулся к нему. Еще не окончательно приросшая шея жалобно скрипнула.

– Да-с, батенька! – сердито выпалил вождь. – С такими убеждениями нам не по пути! Если вы готовы ждать, пока ваши идеи впитаются в толщу наудных масс, то делайте это без меня. Тогда, возможно, спустя тысячу лет чего-нибудь дождетесь! Восстание нужно поднимать немедленно, сейчас! Сегодня йано? – Завта будет поздно!

Теперь он и в самом деле треснул кулаком по столу. Щеки и губы Гранатова дрогнули синхронно с этим ударом, как будто лежали там, на столе.

– Но, Владимир Ильич… – пробормотал он. – Народные массы пока не готовы. Народные массы…

– Молчать! – выкрикнул коротышка. – Наудные массы! Что вы знаете о наудных массах?! Наудные массы, батенька, похожи на каловые: кинетическую или потенциальную энейгию они объетают только в болезненных состояниях; а в здоовом виде это обычное говно!

Он снова саданул кулаком по столешнице. Все молчали, потрясенные чеканной образностью и нетленным ароматом ленинской мысли.

– Массы не надо готовить! – продолжал вождь. – Массы надо загнать в болезненное состояние, затем тут же, немедленно, возглавить и вести на штуйм, пока не остыли. Понимаете? Вы в состоянии ввести их в болезненное состояние?

Гранатов шумно сглотнул.

– Не могу знать, – отвечал он, отчего-то по старорежимному. – Но готов выслушать старших товарищей.

Коротышка наклонился над столом и обвел взглядом собравшихся, словно призывая их к повышенному вниманию.

– Демон с тацией! Пей ваемая!

В наступившей тишине было ясно слышно, как запертая в соседней комнате Блонди, чешась, стучит лапой по полу.

– Пить что? – беспомощно промямлил Гранатов.

– Переводи, сука! – взревел Цезарь.

– Демонстрацией, – перевел Веня. – Первое мая.

Лица Цезаря и Гранатова просветлели. Вовочка хлопнул себя ладонью по лбу. В самом деле, завтра был праздничный день – Первое мая.

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнул коротышка. – Вы что же, не отмечаете этот день? Не пааводите маевку?

– Да, да, маевку… – задумчиво протянул Гранатов. – Мы ведь и в самом деле намечали на завтра совместную акцию с ВЧК в Приморском парке.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю