Текст книги "Чужаки"

Автор книги: Алекс Мак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Неожиданно кто-то с силой хлопнул его по плечу.

– Дружище! – произнес заплетающийся голос.

Сайлас обернулся, и его рука невольно дернулась по направлению к кинжалу. «Нервы ни к черту», – пронеслось у него в голове. Он сощурился и в дымном чаду харчевни умудрился-таки рассмотреть и узнать давешнего знакомца – итальянца.

– Тьфу ты, – сказал он с облегчением, – месье, вы меня напугали! Нельзя же так подкрадываться к людям.

– Я присяду? – сказал абсолютно пьяный итальянец, падая на вовремя пододвинутое расторопным хозяином сиденье. – А давайте выпьем?! Эй там, вина мне и моему лучшему другу!

Принесли вина, и итальянец, которого, кстати, звали дон Толомео, начал рассказывать Сайласу бесконечную скабрезную историю о какой-то даме, с которой он был тесно знаком в Париже, пока ее муж не расстроил эту нежную дружбу, после чего несчастному дону пришлось чуть ли не в одном нижнем белье бежать за границу. Бонсайт слушал его вполуха, он уже начинал немного пьянеть, и его все больше и больше охватывало нервное возбуждение и беспокойство. Ему почему-то казалось, что именно сегодня, вот почти сейчас, он обязательно встретит своего подопечного. Первого человека из списка Эллины. Человека, заметки которого он читал, характер и устремления которого живо представлял себе, но которого никогда не видел. «А вдруг я его не узнаю? – спрашивал себя лорд, опрокидывая в глотку очередную порцию спиртного. – Нет, должен, просто обязан. Он будет выделяться из толпы, и я сразу узнаю его». Так убеждал себя Бонсайт, сидя почти в обнимку с итальянским другом и обводя помещение харчевни остановившимся, стекленеющим от выпитого взглядом.

Вдруг дверь славного «Трюмильера» распахнулась, и внутрь ввалилась целая толпа, как показалось Сайласу, разодетых, разряженных и очень-очень веселых людей. Немедленно заполнив собой все пространство, они с неслыханной наглостью и развязностью стали приставать к посетителям, пить вино из чужих кружек, лапать вертевшихся здесь же девиц легкого поведения и петь песни. Кавардак начался невообразимый, впрочем, присутствующим, кажется, все это очень нравилось, по крайней мере никто не рискнул высказать протест. Ведь буйные гуляки были прекрасно вооружены. Это были участники процессии, так называемого «дураческого праздника», буффонады, безобразия, насмешки над всем и вся, шутовских насмешек над самым почитаемым и даже святым. Эти процессии еще называли «мир кувырком». В них принимали участие самые бесшабашные жители Парижа: в основном артистическая богема и школяры.

Безобразие продолжалось. Участники «праздника» хором затянули песню о мяснике и его жене, ее подхватили все остальные, песенка была, видимо, популярной. В круг выскочил невысокий чернявый человек, который с большим артистизмом начал показывать по очереди и толстого мясника, и его красавицу жену. Пение все время прерывалось громким хохотом собравшихся. Подвыпивший Сайлас с умилением смотрел на средневековое шутовское бесчинство. Рядом, положив голову на стол, сном младенца спал дон Толомео.

Песня закончилась, и кто-то из толпы выкрикнул:

– Эй, Тюржи, давай куплеты! Общество требует высокой поэзии!

Тот самый чернявый человечек, который с таким успехом изображал персонажей песенки, вскочил на стол и, подняв кружку, жестом потребовал тишины. Немного поволновавшись и пошумев, все наконец успокоились, и установилась почти тишина, нарушаемая храпом итальянца. Одетый в костюм шута, Тюржи начал, подыгрывая себе на струнном музыкальном инструменте, названия которого Сайлас не знал, а может, забыл. У него был приятный голос и нескромные, но смешные куплеты. Они касались, судя по всему, известных личностей, поскольку упоминание того или иного имени вызывало яростный хохот у собравшихся и одобрительные выкрики. Тюржи пользовался огромным успехом и, кажется, был любим горожанами за талант и острый язык.

Сайлас его в этот момент обожал. Едва услышав имя «Тюржи», он моментально протрезвел и теперь смотрел на поэта, как на любимое детище. «Это надо же, как повезло, – думал он. – В первый же день. В первый же вечер. Это судьба. Ведь я мог месяцами, да что там месяцами, годами искать его в этом городе. Кажется, сейчас здесь около семидесяти тысяч жителей!»

Тюржи под гомерический хохот слушателей закончил свое выступление, и на стол стал взбираться очередной участник праздника, желающий побаловать аудиторию плодами своего творчества. Но он был настолько пьян, что несколько раз падал со стола, к детской радости своих товарищей. Воспользовавшись моментом, Сайлас подошел к Тюржи, который вместе со всеми погибал от смеха, глядя на ужимки своего нетрезвого собрата.

– Я являюсь давним почитателем вашего творчества, – сказал он. – Не соизволите ли вы…

– Я соизволю, – со всей силы хлопая лорда по плечу, немедленно согласился поэт, – а когда соизволю, то соизволю еще. И тогда уж точно тоже стану почитателем чего ты там назвал? А! Моего творчества! Выпьем же за это!

Сайлас понял, что избрал неправильный тон, и, чтобы загладить свою «бестактность», немедленно заказал выпивку. После третьей кружки они были лучшими друзьями.

– Понимаешь, – с трудом произнося слова, говорил Тюржи. – Все ле-е-тит к чертям. Все прогнило: общество, церковь – все. Остается только пить! И сме-е-яться над этим дурацким миром!

– Я понимаю, – тоже заплетающимся языком вторил ему Бонсайт. – Но нужно же думать о будущем. Нужно же помнить о своих потомках. Нужно к чему-то стремиться, в конце концов. Вы же умный человек…

– Я – дурак! – отрезал его собеседник, одним движением смахивая кружку на пол. – Дураком родился, дураком умру. Умный! Если бы я был умным, я бы сидел сейчас за фолиантом и доискивался до сути вещей. А я не хочу фолиант, я хочу выпить… И отлить, – неожиданно закончил он, пошатываясь и поднимаясь из-за стола.

Сайлас, как бы пьян он ни был, немедленно поднялся следом, упустить такую волшебную удачу, потерять этого человека было бы непростительной глупостью. Они вышли во двор, и, справив надобность, Тюржи нетвердой походкой направился в сторону рынка. Поздравляя себя с такой предусмотрительностью, Бонсайт направился следом и едва успел подхватить своего нового «друга», когда тот поскользнулся на остатках гнилых овощей, оставшихся после торгов.

– А, эт-то ты, – только и сказал Тюржи. Но потом встрепенулся и продолжил: – А знаешь, пошли ко мне. Продолжим вечер. У меня есть вино и хлеб. Ви-и-но и хле-е-еб… – затянул он на всю улицу.

Так, распевая во все горло, они и добрались до обиталища поэта. Он жил в нескольких комнатах под самой крышей. Войдя, Тюржи зажег огарок свечи, в неясном пламени которой Сайлас смог разглядеть то, что вежливо называется «художественный беспорядок», а в просторечье полный бардак. Гремя посудой, гостеприимный хозяин откопал где-то бутыль вина и, отбив горлышко, разлил напиток в разномастные бокалы.

– За тебя, друг, – сказал он торжественно, немедленно осушил свой бокал и тут же упал на кушетку в состоянии опьянения, которое именуется мертвецким. Сайлас не спеша допил вино, потом с огарком в руках обошел комнату. На столе валялись клочки тряпичной бумаги с обрывками записей. Тут были и начатые стихи, и наброски, и чертежи, даже несколько химических формул. Небрежно перебирая все это, лорд думал: «Да, разносторонняя личность. Что только мне с ним делать. Если следовать моему плану, я должен помочь ему выжить и реализовать несколько его особенно прогрессивных идей. В то же время я должен не дать ему попасть в руки Эллины. Лучше всего спрятать его где-нибудь до поры до времени».

Предаваясь таким мыслям, Сайлас поудобнее уселся в единственном не заваленном вещами кресле и, незаметно для себя самого, уснул.

Проснулся он от колокольного звона, возвещавшего начало утра. Сквозь закрытые ставни просачивался утренний свет, при котором все предметы в комнате казались призрачными. Он помнил, что ему что-то снилось, но никак не мог вспомнить что. Вообще после того сеанса «промывки мозгов» ему перестали сниться сны. О чем он, правда, не жалел. Он всегда считал сновидения неким проявлением слабости духа, когда сокровенные мысли и желания берут верх над трезвым человеческим разумом. «А может, и не я так считал, – потягиваясь, подумал он, – может, так мой отец считал. Впрочем, не важно. Наступил день, а значит, время действовать. Для начала нужно забрать Челнок и найти себе новое пристанище, поближе к нашему подопечному». Он подошел к спящему Тюржи и по его позе, а также крепкому запаху алкоголя определил, что его хозяин проспит как минимум до второй половины дня. И, успокоенный этим, Сайлас вышел на улицу.

Свежий ветер с легкой примесью навоза взбодрил его, и он решительно направился к постоялому двору, на котором остановился. Лорд с удивлением отметил, что проспал дольше намеченного – на улицах вовсю кипела жизнь. О чем недвусмысленно намекал и шум, доносившийся с рыночной площади. Торги были в самом разгаре.

Выйдя на рыночную площадь, Сайлас увидел, что давешний проповедник уже тоже занял свое место и надрывается, пытаясь донести до слушателей «истину». Выглядел монах усталым и даже больным. Вокруг него собралась небольшая толпа горожан. Проходя мимо, Бонсайт решил на минутку остановиться и послушать, о чем сегодня вещает святой отец.

– Опомнитесь, – опять кричал проповедник, – настал Судный день.

Вдруг он захрипел, упал с камня, на котором стоял, и забился в конвульсиях на пыльной мостовой. Толпа отпрянула. Сайлас вышел вперед и, не веря в происходящее перед его глазами, протянул руку пощупать несчастному пульс. В этот момент монах последний раз дернулся и затих. Пульса не было. Лорд приподнял веки лежащему на земле еще только что живому телу, реакции зрачков не было.

– Умер, – удивленно протянул он, оборачиваясь к зевакам, которые в молчаливом ужасе наблюдали за его действиями.

Неожиданная догадка осенила лорда. Он провел рукой под горлом умершего и легко коснулся края подмышечных впадин. Рука наткнулась на твердые образования в этих местах.

– Бубоны, – севшим голосом про себя сказал Сайлас. – Чума…

Он, еще вчера с такой легкостью рассуждавший сам с собой о будущих смертях от чумы, никак не ожидал вот так столкнуться с ней лицом к лицу в этот погожий весенний день. Услышав эти слова, передние ряды в ужасе попытались отступить как можно дальше, но стоявшие сзади и пытавшиеся разглядеть происходящее люди не пустили их. Истерически закричала женщина. Другая трясущейся рукой указала на Сайласа и завопила с такой силой, что ее, наверное, услышала вся площадь:

– Колдун! Колдун! Он убил монаха! Он вызвал чуму! Помогите! Колдун!

Люди бросились врассыпную, давя и толкая друг друга. Только один детина с туповатым лицом и огромными буграми мышц то ли от скудоумия, то ли от бесстрашия, этим скудоумием порожденного, подскочил к Сайласу и, прежде чем тот успел прийти в себя, обхватил его здоровенными ручищами.

– Я поймал колдуна! – взревел детина торжествующе. – Я держу колдуна!

Сайлас попытался вырваться, но его соперник был очень силен. Сквозь толпу отбежавших на приличное расстояние, но не разбежавшихся окончательно горожан стали продираться стражники. Бонсайт в отчаянии оглядывался вокруг, пытаясь найти хоть какую-нибудь лазейку из создавшейся ситуации, как услышал:

– Сжечь колдуна! Смерь ему!

Больше чумы боявшиеся колдовства парижане подхватили:

– Сжечь! Сжечь! Смерть ему! На костер!

Если бы не было давно известно, что колдуна можно уничтожить только огнем, славные жители разорвали бы его на кусочки прямо на месте.

Тут внимание Сайласа привлекло одно лицо в толпе. Это была та самая женщина, которая первая объявила его колдуном. Теперь она спокойно стояла в стороне и невозмутимо, даже как-то оценивающе смотрела на лорда, барахтающегося в объятиях силача. Неожиданно по ее лицу прошла судорога, как будто тысячи образов пытались выбраться наружу.

– Эллина, – заорал Сайлас, удваивая свои усилия. – Я узнал тебя! Я убью тебя!

Женщина спокойно усмехнулась, поправила волосы и неспешной походкой направилась прочь, оглянувшись только однажды.

Бонсайт смотрел на толпу, окружившую его, вглядывался в лица. Бледно-землистые, уродливые, отекшие, беззубые, со слезящимися глазами, ни одного молодого, свежего лица! Только одно оживляло их, только одно чувство вызывало краску на щеках – ярость. Ярость и страх. Они ненавидели его, они боялись его. Боялись как носителя неведомого, а потому изначально опасного и враждебного знания. Они готовы были растерзать его, поскольку толпа всегда готова кого-нибудь терзать, насилие – основная функция толпы. Стражники наконец смогли добраться до него и подхватили его под локти, сделав знак детине разжать свои могучие объятья. Это был единственный момент, когда лорд мог попробовать бежать. И именно в этот благословенный момент с диким криком в центр круга выскочил человек, бешено крича что-то на итальянском и размахивая шпагой со скоростью крутящихся крыльев ветряной мельницы. Приглядевшись, Сайлас узнал дона Толомео, так бестактно забытого им спящим за столом харчевни вчера вечером.

Лорд воспользовался моментом и ловким приемом свалил стражников одного за другим. Те даже не успели ничего понять, не то что воспользоваться оружием. Выхватив свой кинжал («Нужно приобрести что-нибудь более серьезное», – мелькнуло в голове), Бонсайт вместе с итальянцем бросились на толпу. Несмотря на численное превосходство, люди отступили. Каждый боялся сам за себя, но в масштабах толпы – боялась вся толпа. Ярость улетучилась, ведь пленник был свободен и вооружен! «А вдруг он достанет именно меня?» – думал каждый и отступал. Без особых проблем беглецы выбрались с площади и спустя совсем небольшое время потные и запыхавшиеся ввалились на постоялый двор.

– Хозяин, вина, – еле проговорил итальянец.

Хозяин проворно исполнил требуемое и с любопытством уставился на вошедших.

– А я уж думал, что с вами, мессир, что-то случилось, – подобострастно кланяясь и блестя жирной физиономией, сказал он, пока гости утоляли жажду. – Но вещички ваши в полной целости и сохранности, будьте спокойны.

– А я спокоен, – невозмутимо ответил Сайлас. – Поскольку, если бы с моими вещами что-нибудь случилось бы, я бы зарезал тебя, выпотрошил, зажарил и подал бы на стол в твоей собственной забегаловке!

Хозяин притих, даже вроде как обиделся, но избавил их от своего общества, скрывшись в кухне. Допив вино и отдышавшись, они поднялись наверх, в комнату Сайласа. Он отметил, что в комнате на этот раз не рылись, но решил немедленно собрать вещи и искать себе другое пристанище.

Собравшись, Бонсайт обратился к итальянцу:

– Я не успел вас поблагодарить за столь своевременную помощь. Вот моя рука, я ваш должник навеки.

– Ну что вы, – отмахнулся итальянец, пожимая протянутую руку, – не стоит благодарности. Я не мог спокойно смотреть, как эта чернь нападает на благородного сеньора. Вы на моем месте поступили бы также.

– От этого моя благодарность не становится меньше, – сказал Сайлас, продолжая упаковывать вещи в сумку, – и я вам это докажу, как только мы покинем этот отвратительный притон.

– Я бы не стал торопиться, милорд Бонсайт, – неожиданно произнес без малейшего акцента дон Толомео. – У нас есть еще несколько тем для разговора.

Сайлас резко обернулся. Итальянец стоял рядом с кроватью, и странная усмешка змеила его губы. В руках он держал Челнок, который был упакован в экранирующий чехол и поэтому был практически невидим, только немного светились края чехла.

– Вот оно, значит, как, – протянул Бонсайт, незаметно нащупывая кинжал. – Вот оно, значит, как. Спаситель, значит. От рук разъяренной толпы, значит.

Не произнося больше ни слова, он бросился на недавнего приятеля. Тот ловко увернулся, не выпуская Челнок из рук. Сайлас сделал обманный финт и, поскольку противнику сильно мешал чехол с аппаратом, тот не успел уйти от острия кинжала. Удар пришелся поперек мышц руки, и итальянец невольно выпустил свою добычу, зажимая рану, из которой показалась кровь. Стремясь закрепить полученное преимущество, Бонсайт бросился на него, тесня к открытому по случаю теплой погоды окну и пытаясь нанести удар в живот. По-прежнему придерживая одной рукой другую, чужак начал меняться, и Сайласу опять пришлось любоваться отвратительным зрелищем, как тысячи образов пытаются одновременно выбраться наружу. Он на секунду отвел глаза, и именно в этот момент пришелец странно изогнулся и по дуге выпал из окна. Немедленно подскочив к нему и высунувшись на улицу, Сайлас увидел падающего человека. Он падал спиной и неминуемо должен был разбиться о камни мостовой, но в следующую долю секунды исчез. Вот он был, и вот его нет.

– Телепортация, мать твою, – вслух сказал Бонсайт, возвращаясь в комнату.

Некоторое время он пытался собраться с мыслями. Телепортация была известна уже в его время, точнее, было известно, что когда-то она была кем-то теоретически обоснована, и даже якобы существовал некий прибор, который мог переносить несколько граммов вещества на очень незначительное расстояние. Но даже эти знания были утрачены и теперь превратились не более чем в научную сказку для романтиков и чудаков. А тут такая масса тела, в секунду и неизвестно как далеко. Поистине возможности пришельцев впечатляли. Но Сайлас всегда жил по принципу, что на каждого хитреца найдется другой хитрец. Поэтому, немного подумав, он решил просто быть максимально осторожным и как можно быстрее упрятать куда-нибудь Тюржи.

«Итальянец мог меня убить, когда я ничего не подозревал, но не убил. Он мог не спасать меня там, на площади, но зачем-то спас. Что они затевают?» – мелькнуло у него в голове, но Сайлас решительно отмахнулся от этих мыслей, решив подумать об этом попозже, как-нибудь в другой раз.

Он подхватил Челнок, сумку, быстро расплатился с недовольным хозяином, пока тот не понял, что второй гость неизвестно куда исчез, и вышел на улицу. Ему следовало торопиться: Тюржи мог проснуться и отправиться по своим делам, тогда неизвестно, что могло случиться с ним и планами Сайласа. К тому же теперь лорд начал опасаться даже собственной тени. Ведь кто угодно мог оказаться чужаком. Вон та торговка рыбой или эта гулящая девица, невесть почему так рано отправившаяся на свой промысел. Вдруг он вспомнил, что его могут опознать как колдуна, и второй раз уйти ему уже не удастся. «Нужно срочно изменить внешность», – решил лорд и отправился к лавке портного.

Через несколько часов по улице важно вышагивал богато одетый вельможа, при виде которого простолюдины и торговцы склоняли головы ниже, поэтому никто не мог и предположить в знатном человеке колдуна, которого чуть не растерзали недавно на площади. Сайлас важно посматривал на прохожих, а сам мучительно пытался вычислить Эллину и ее приспешников.

«Это не ты и это не ты, но ты где-то рядом, я чувствую», – думал он.

Так он добрался до улицы, где жил объект его внимания – Тюржи. Поднявшись по узкой лестнице и постучав в дверь, Бонсайт услышал бодрое: «Войдите!» Он вошел и был встречен хозяином, на лице которого не только не было видно никаких следов вчерашней попойки, напротив, он был жив и весел, как птичка.

– Вы что-то хотели? – спросил Тюржи, не узнавая своего давешнего собутыльника.

– Ну вот, – с притворной обидой, падая в кресло, сказал Сайлас. – Еще вчера друзья не разлей вода, а сегодня и нос воротим?

– Бог ты мой! – наконец признал его Робер. – Я в жизни не узнал бы вас в этом богатом господине. Куда это вы так вырядились?

– У меня были некоторые неприятности на площади, – беспечно ответил лорд. – Пришлось переодеться, чтобы меня не узнали.

– А я смотрю, денежки у тебя водятся, – смеясь, перешел на «ты» Тюржи, у которого тоже неоднократно возникали «неприятности» на площади, на улице, в харчевне, а также во многих других местах. – За это я люблю тебя еще больше. У меня таких вещей не бывает. Выпьем!

– Постой, – остановил его Сайлас, в намерения которого не входило напиваться каждый вечер, а особенно сегодня. – Нам нужно поговорить.

– Да брось, – попытался отвертеться от всяческих разговоров Тюржи. – Сначала выпьем, а все разговоры потом.

Но Бонсайт насильно усадил его в кресло.

– Сначала послушай меня, а потом будем веселиться, если ты уж так хочешь.

Сайлас встал и прошелся по комнате, Тюржи смотрел на него с недоумением.

– Я случайно знаю, только не спрашивай, откуда, но знаю совершенно точно, что тебе грозит смертельная опасность. Она тем страшней, что неизвестно, откуда она придет и в какие формы выльется. К тому же сегодня на улице я видел человека, который умер от чумы. В Париж пришла смерть. Она не пощадит никого. Единственный выход из этой ситуации, какой я вижу, – это немедленно покинуть столицу и уехать куда-нибудь в деревню. Я понимаю, что ты плохо знаешь меня, говорю я не очень убедительно и не могу привести никаких доказательств для своих слов, но ты должен поверить мне.

Тюржи смотрел на Бонсайта с легкой усмешкой, которая, по мере того как последний говорил, превращалась в жесткую и недобрую.

– Ты абсолютно прав, – выслушав все, что хотел ему сказать Сайлас, произнес он, – я совсем тебя не знаю. Но даже если бы ты был моим родным братом-близнецом, то и тогда не мог бы указывать мне, что делать.

Он резко поднялся на ноги.

– И уж точно я не побегу от призрачных опасностей или от реальной смерти. А ты, если хочешь быть моим другом, то пойдем и напьемся. А если собираешься бежать в деревню, то скатертью дорога. Я тебе не попутчик.

Он выжидающе посмотрел на лорда. Тот плюнул с досады, но, понимая, что он или согласится с Робером, или отправится восвояси, кивнул головой, и они вышли из захламленного обиталища поэта.

По дороге Тюржи болтал, приставал к проходящим девицам и вообще вел себя так, как будто не было никакого разговора. Сайлас, досадуя на себя и на него, в то же время не мог не поддаться неукротимой веселости, которая, судя по всему, была единственным способом существования поэта в этом мире.

Вечер опять прошел в бесшабашном веселье. Тюржи познакомил Сайласа с некоторыми своими друзьями, такими же отчаянными шалопаями, как он сам. Было много вина, песен и дурацких выходок. Поздней ночью они возвращались домой к Роберу, в круговерти этого дня Сайлас так и не успел присмотреть себе жилье.

Весело распевая песни, они шли по мокрой после дождя мостовой, освещенной ярким лунным светом. До дома Тюржи оставалась буквально сотня шагов, когда полувздох, полухрип донесся до их ушей. На дорогу из ближайших дверей на улицу выползла человеческая фигура. Гуляки моментально отрезвели, столь ужасно и фантасмагорично выглядело это явление в призрачных лунных лучах.

– Спасите, – прошептало существо.

Сайлас с Тюржи подошли поближе. На мостовой в луже, наполненной отражением луны, лежала небогато одетая женщина. Ее лицо было обращено к небу, блестели белки глаз, она была мертва.

– Как же это, – растерянно сказал Робер. – Ведь она только что говорила…

– Так бывает, – хмуро ответил Сайлас. – Не вздумай подходить к ней близко, а тем более прикасаться. Стой здесь, отойди подальше от нее и стой на месте. Не вздумай подходить! Я сейчас.

Бонсайт зашел в дом, из которого появилась больная. При неясном свете огарка свечи он увидел на постели мертвого мужчину, лицо его было искажено, из угла рта вытекала тонкая струйка крови. Платок, лежавший рядом, был весь в кровавых пятнах. «Умер буквально только что», – с тоской подумал Сайлас. Он был привит от всех возможных во времени инфекций, но все равно близость столь ужасной смерти пугала его до невозможности. Внезапно он услышал еще какой-то звук, в кроватке лежала маленькая девочка, она задыхалась, кашляла кровью, все ее лицо и тело пошло отвратительными красно-черными пятнами, было видно, что в самое ближайшее время она отправится вслед за родителями. Поддавшись острому приступу жалости к маленькому умирающему существу, Сайлас достал из-за пазухи тщательно спрятанную аптечку и приложил прибор к плечу девочки. Та вздрогнула от прикосновения холодного пластика и на мгновение пришла в себя.

– Кто вы? – спросила она. – Где моя мама? У меня болит…

Но сказать, что именно у нее болит, несчастная не успела, снова впав в забытье. Аптечка деловито жужжала, потом сделала несколько инъекций и равнодушно замолкла. Бонсайт спрятал ее под одежду и некоторое время смотрел, как лицо девочки приобретает нормальный цвет, а дыхание становится ровным.

– Как ты это сделал? – послышался за его спиной полный восторга и ужаса голос Тюржи.

– Черт тебя подери! – взорвался лорд. – Я же велел тебе стоять на улице и никуда не ходить! Ты что, хочешь закончить, как та женщина на улице?! Мало мне забот, еще следить за тобой, как за несмышленым ребенком. Если тебе сказали, стой и не двигайся, значит стой и старайся даже не дышать!

Выпустив пар, Сайлас немного успокоился.

– Та женщина, ну, на улице, – полушепотом после такого натиска сказал Робер, – она вся почернела. Я такого никогда не видел…

– Да знаю я, знаю, – подталкивая его к выходу, пробормотал Бонсайт. – Именно поэтому ее и называют «черная смерть». Ничего страшного. Ты иди давай. Как думаешь, за девочкой присмотрят?

– К-конечно, – ответил поэт. – Кто же бросит ребенка, оставшегося без родителей в такое время.

– Ты романтик и идеалист, – вздохнул лорд. – Именно в такое время.

Он подтащил женщину ближе к дверям и усадил, прислонив к стене. Что еще сделать, он не знал, поэтому сделал знак своему спутнику, и они отправились дальше по улице.

Какое-то время они шли молча. Сайлас последними словами ругал себя за неуместный приступ жалости. «Ты прекрасно знаешь, что всех не вылечить. Ты, остолоп этакий, прекрасно знаешь, что сыворотки у тебя только на несколько инъекций. Знаешь, но не можешь держать в узде свои дурацкие эмоции. Вот увидишь, будет случай крайней необходимости, а у тебя ничего не останется!» Несмотря на этот внутренний нагоняй, он был непонятно почему доволен собой и чувствовал необъяснимую легкость на сердце. Тюржи тоже молчал, судя по всему, переваривая произошедшее.

Когда они вошли в квартиру, он было налил себе вина, но потом с отвращением посмотрел на кружку и поставил обратно на стол.

– Я пойду спать, – заявил он. – Располагайся, где тебе удобнее.

После ухода Робера Сайлас осмотрелся по сторонам, приглядел для себя свободное местечко на полу у камина и расстелил там покрывало, снятое с ближайшего кресла. Усевшись по-турецки, он долгое время смотрел на огонь, а потом, решив, что хозяин уже видит третий сон, достал неказистую жестянку, и вот перед ним уже раскрылся полупрозрачный экран компьютера.

– Итак, посмотрим, что мы имеем на сегодняшний день, – сказал он сам себе, пробегая пальцами по невидимой клавиатуре.

Он не выключал анализатор весь день, и машина смогла собрать немного информации. Теперь она просчитывала ответы на задаваемые лордом вопросы, основываясь на полученных данных.

По всему выходило, что эпидемия будет разрастаться с невиданной скоростью и в ближайшее время заразится и погибнет около трети населения города. Никаких действенных мер по борьбе с пандемией в данном времени не существует. Вероятность того, что в числе заболевших окажется Тюржи, составляла 93,7 %. В случае, если он немедленно не покинет город.

Сайлас в раздумье сидел перед экраном, когда за его спиной послышались шаги и судорожный вздох. Обернувшись, он увидел Робера, который смотрел на него с нескрываемым ужасом.

– Скажи мне, кто ты, – сдавленным голосом потребовал он.

Сайлас поднялся на ноги, но Тюржи отпрянул от него, зайдя для верности за спинку кресла.

– Не подходи, – с искаженным лицом сказал он. – Не смей подходить ко мне. Ты колдун? Отвечай, ты колдун? Или ты сам дьявол? Не молчи, отвечай мне!

В его трясущейся руке появился кинжал, который он угрожающе выставил перед собой.

– Спокойно, спокойно. – Сайлас выставил вперед пустые ладони, пытаясь продемонстрировать свои мирные намерения. – Я не колдун, и я не причиню тебе зла. Опусти оружие. Если я колдун – оно тебе не поможет, если я дьявол, то тем более, а если я человек, то ты просто ранишь или убьешь невинного.

Тюржи, несмотря на весь свой ужас, выслушал его внимательно и кинжал, после некоторого раздумья, убрал, но вместе с креслом передвинулся поближе к камину. Видимо, в непосредственной близости от очищающего огня он чувствовал себя лучше.

– Я жду объяснений, – сказал он.

Бонсайт оказался в сложном положении. Гораздо скорее средневековый человек поверит в то, что он действительно дьявол, чем в рассказы о пришельце из будущего. Этого он, скорее всего, просто не поймет. Нужно было экстренно придумать что-то правдоподобное.

– Ты прав. В чем-то, – начал он. – Я что-то вроде колдуна.

Тюржи напрягся, и на сцене снова появился кинжал.

– Но я не такой колдун, как обычно, – с трудом подбирая слова, продолжил Сайлас. – Я был учеником у колдуна, но однажды в его дом ударила молния. Это было наказание Божье. Моего наставника убило на месте, а я сильно обгорел. Но когда вокруг бушевало пламя, я услышал голос ангела: «Если ты встанешь на путь истины и вернешься в лоно святой церкви, то сможешь творить невероятное и исцелять людей». Я внял этому голосу и с тех пор стал чем-то вроде белого колдуна. Я не творю зла. Ты же сам видел, я исцелил ту девочку…

Сайлас говорил и сам внимательно прислушивался к своим словам. Достоверно ли все это звучит, или сейчас Тюржи отбросит свои страхи и прирежет его как свинью? На лице последнего явственно читалось недоверие. Тогда Сайлас решился на последнее средство.

– Смотри, – сказал он, проделывая манипуляции с «жестянкой».

На экране возникло изображение цветущего луга, послышалось пение птиц, воздух в комнате наполнился ароматами цветов. Неожиданно луг устремился им навстречу, возникло ощущение полета… Кинжал выпал из рук пораженного Тюржи.

– Что это? – шептал он. – Как ты это делаешь?

– Это одно из небольших чудес, которые мне позволено совершать, – осторожно ответил лорд, поднимая кинжал и убирая его подальше в сторону.

Экран погас. Но в воздухе еще долго стоял аромат трав. Тюржи медленно обошел кресло и обессилено опустился в него.

– Я ничего не понимаю. Ты, больной ребенок… Теперь это…

– Тебе не нужно ничего понимать, – устало сказал Бонсайт. – Ты должен просто довериться мне. На город надвигается страшное бедствие. Чума не пощадит никого. В Авиньоне умерло почти все население. Римский папа заперся у себя, целыми днями жжет огонь и никого к себе не допускает. Он освятил воды Роны, и теперь трупы сбрасывают прямо в реку. Поверь мне, это только ускоряет распространение болезни. Париж ждет то же самое. Ты должен уехать отсюда, пока не поздно, или тебя ждет такая же участь. Ты должен собраться немедленно! Утром мы покинем город.