Текст книги "Северный ветер (СИ)"
Автор книги: Алекс Крэйтон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц)
– Он говорит, что земля, откуда пришёл ты, быть может, роднее ему, чем земля южных островов, где правит ваш сёгун. Говорит, что готов будет говорить с тобой как с человеком снега и холода, а не как с человеком риса и шёлка, – если явишься к ним с честными намерениями, а не с одними лишь бумагами да печатями. – Мацумаэ помедлил и добавил, понизив голос: – Он хочет сказать, что видит в тебе не японца, а своего. Для него ты – почти сородич, хоть и явился в чужом платье.
Дмитрий, тронутый этими простыми, но по-своему весомыми словами куда сильнее, чем самыми пышными речами придворных, склонился перед стариком в поклоне, какой счёл наиболее уместным, – не в японском, церемонном обычае, но так, как поклонился бы равному, чуть согнув корпус и положив правую руку на грудь, – и произнёс через переводчика, что почтёт за честь однажды прийти в их земли не как завоеватель, но как гость, ищущий пути к честной и взаимовыгодной дружбе. Старик, услышав этот ответ, долго молчал, глядя на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами, а затем коротко, отрывисто что-то сказал, и перевод прозвучал так: «Имя моё – Айн-э-куру, из рода тех, кто живёт у подножия горы, где зимуют медведи. Когда придёшь, ищи меня – я скажу вождям, что ты пришёл не как чужак». Он протянул Дмитрию небольшую костяную фигурку медведя, искусно вырезанную и с тёмным отверстием для шнурка – знак, который, как объяснил позже Мацумаэ, означал у айнов обещание защиты и гостеприимства.
Обратный путь в Эдо занял ещё три недели, и всё это время Дмитрий, стоя на палубе или лёжа в тесной каюте зафрахтованного судна, обдумывал услышанное и виденное, всё яснее понимая, что дело, доверенное ему Огосё, – не безрассудная авантюра, навязанная ему хитроумными иезуитами, но предприятие, способное, при должной подготовке к неведомой прежде земле, принести пользу не одному лишь сёгунату, но и самим айнам, и, быть может, – эта мысль приходила ему всё чаще, – открыть в конце концов путь и в те далёкие северные земли, откуда был родом он сам (формально конечно, если исходить из нынешних реалий). Он часто доставал из-за пазухи подаренную стариком фигурку и вертел её в пальцах, вглядываясь в грубо, но с какой-то трогательной тщательностью вырезанные уши и лапы зверя, и думал о том, что этот кусочек кости, возможно, станет для него более важным пропуском в неведомые земли, чем любые бумаги с печатями сёгуна.
Мысль о том, что он сможет увидеть воочию Россию начала XVII века – не ту, которую он знал из школьных учебников да несколько случайных книг по истории, которые читал много лет назад в том, другом мире, а настоящую, живую, с её царём, боярами, купцами и казаками, с её медленными реками и бесконечными лесами – одновременно страшила и будоражила его. О ней он знал не больше, чем про средневековую Японию, когда очнулся там. И теперь ему предстояло стать в прямом смысле первопроходцем в налаживание культурных и торговых связей между двумя странами, стать дипломатом и представителем правителя Японии… – от одного этого уже начинала кружиться голова, и он в который раз с горькой усмешкой про себя отмечал, что когда-то там… в другом мире, где жил и работал, обычный столяр Дмитрий Волков, какой мечтал о переменах в своей жизни… Перемены пришли, да такие, что он едва теперь поспевает за ними, не зная, радоваться им или наоборот. Временами ему казалось, что он провалился в бесконечную череду зеркал, где каждое отражение показывает ему нового человека – то японского самурая, то русского посла, то просто растерянного чужака, пытающегося удержать равновесие между двумя мирами.
По возвращении в Эдо его ждало новое известие, привезённое гонцом из владений Сакакибара: О-Тиё, оставшаяся дома с детьми на время его отлучки, писала – не своей рукой, ибо грамоте она владела ещё нетвёрдо, но рукой одного из домашних писцов, – что ждёт ребёнка, их общего, первого, что должен был появиться на свет уже к исходу лета. Известие это, застигшее Дмитрия в дороге, всего в двух днях пути от столицы, поразило его сильнее, чем любая из услышанных за последние месяцы придворных новостей: он долго сидел в придорожном постоялом дворе – в маленькой, пропахшей табаком и сыростью комнате, где единственным украшением служил потёртый свиток с каллиграфией, – перечитывая скупые, старательно выведенные строки письма, пока за окном не начало темнеть и ветер не принялся шуршать ставнями. Он вдруг остро, почти болезненно ощутил, как далеко забросила его судьба от того дома, где его ждали теперь не просто служанки и вассалы, но женщина, которая носила под сердцем его дитя, и двое приёмных детей, уже привыкших звать его отцом. Впервые с той ясностью, какой прежде не находил в себе, ощутил всю тяжесть предстоящего выбора – между делом, доверенным ему Огосё, и домом, что становился для него с каждым месяцем всё дороже и всё неотвратимее связанным с самой его новой судьбой.
– Ты не можешь отказаться от посольства теперь, когда сам добился для него должного снаряжения, – заметил Феррейра, когда Дмитрий, вернувшись наконец в Эдо, поделился с ним и радостной вестью, и одолевавшими его сомнениями. Они сидели в кабинете у иезуита, где пахло книгами, пылью и сушёными травами, и за окном уже начинался вечерний дождь, ровно и монотонно стучавший по деревянным карнизам. – Но и не должен вовсе забывать о доме ради дела, сколь бы важным оно ни было. Помни, друг мой: путь на север займёт по меньшей мере год, а то и больше, и это не считая времени на подготовку и само плавание туда, и обратно. Ребёнок твой родится и подрастёт достаточно, чтобы узнать отца, к твоему возвращению, – но лишь если ты вернёшься, а вернёшься ты тем вернее, чем тщательнее подготовишься сейчас, вместо того чтобы теряться в тревогах о том, чего изменить уже не в силах. – Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, застарелую грусть. – Я тоже покидал свой дом когда-то, Дмитрий. И не вернулся в него уже никогда. Так что не повторяй моих ошибок – думай о жизни, а не о смерти, когда строишь планы.
Слова эти, суровые в своей прямоте, но исполненные той же спокойной мудрости, что не раз уже помогала Дмитрию в минуты сомнений, заставили его вновь обратиться к делу с прежним усердием: в последующие месяцы он почти безвыездно пропадал на верфях Урага, где наблюдал, как под надзором двух голландских и двух английских матросов – людей с грубыми, обветренными лицами, которые ругались на каких-то смешанных наречиях и первыми забирались на мачты, когда нужно было проверить оснастку, – шло полным ходом переоборудование под северное плавание двух суден, какие обрастали двойной обшивкой для защиты от льдов, дополнительными балластными отсеками для устойчивости в штормовых водах и другими усовершенствованиями, какие могли бы помочь дойти до точки назначения и вернуться обратно. Пахло здесь смолой, свежеструганым деревом, дёгтем и застоялой водой, а шум молотков, визг пил и отрывистые команды сплетались в какой-то особый, мучительный для уха, но успокаивающий душу ритм. Дмитрий сам проверял толщину досок, сам влезал в трюм, где было темно и пахло сыростью, ощупывая шпангоуты и следя за тем, чтобы голландские плотники не халтурили в тех местах, где их не видно, – и эта физическая, тяжёлая работа, от которой ломило спину и гудели руки, помогала ему не думать о том, что ждёт его дома и на севере.
Тем временем над страной, всё явственнее, точно дальний, но неуклонно приближающийся раскат грозы, сгущалась тень иной, куда более грозной беды, нежели придворные козни или опасности северного моря: слухи о неизбежном столкновении между домом Токугава и последним оплотом сторонников юного Тоётоми Хидэёри в осакском замке крепли день ото дня, и Дмитрий, поглощённый заботами о снаряжении посольства, всё же не мог не замечать, с какой тревогой обсуждают эти вести и Феррейра, и Сигэнорри, и даже сам невозмутимый обыкновенно Кадзуо, всё чаще, при случайных встречах во дворе усадьбы, обменивавшийся с прочими старшими вассалами короткими, но многозначительными взглядами. В Эдо по ночам стали чаще зажигать фонари на углах, и на улицах появилось больше патрулей, а в придворных коридорах всё громче шептались о том, что Осака готовится к осаде, и что сам сёгун, говорят, уже отдал тайный приказ о сборе войск. По вечерам, возвращаясь в свою усадьбу, Дмитрий слышал через тонкие стены, как его слуги – те, что постарше, – обсуждали между собой неизбежность войны, и в их голосах звучала та же сдержанная, глухая тревога, которая пробиралась теперь в каждый уголок столицы, точно утренний туман с залива. Он понимал, что его собственное предприятие, каким бы важным оно ни казалось ему самому, в глазах большинства придворных было всего лишь далёкой периферией на фоне надвигавшегося столкновения, и от этого осознания ему становилось и тревожно, и странно легко одновременно: может быть, именно потому, что его дело находилось так далеко от политических дрязг, ему и давали такую свободу действовать, пока все взоры были устремлены на юг, на осакские стены.
Глава 5
Сад камней
«Иногда, чтобы понять, где твой путь, нужно остановиться и дать камням рассказать свою историю.»
Ветер перемен, что начал дуть над Японией ещё весной, к середине лета превратился в настоящий ураган, способный смести всё на своём пути. Слухи о грядущем столкновении между домом Токугава и осакским замком Тоётоми перестали быть слухами – они сделались явью, о которой говорили открыто, на которую готовились, от которой уже нельзя было отвернуться. Сам Огосё, покинув своё тихое убежище в Сумпу, прибыл в Эдо, и его появление в столице было красноречивее любых указов: старый правитель готовился лично возглавить кампанию против последнего оплота своих врагов, и это означало, что война, которую предрекали уже не один год, наконец вот-вот разразится.
Сбор войск шёл полным ходом. По всем трактам, ведущим из провинций к Эдо и далее на запад, к Осака, тянулись бесконечные колонны самураев в доспехах, обозов с припасами, отрядов асигару с длинными пиками и знамёнами, на которых красовались гербы десятков кланов, присягнувших дому Токугава. Даймё со всех концов страны, кто не был ещё под знамёнами сёгуна, спешили засвидетельствовать свою верность, боясь опоздать и тем самым навлечь на себя подозрения в нелояльности. В столице воцарилась та особая, лихорадочная атмосфера, какая всегда предшествует большому походу: люди говорили громче обычного, смеялись чаще, но в глазах у всех читалась одна и та же сдержанная тревога.
Феррейра, зайдя к Дмитрию в один из июльских вечеров, выглядел более озабоченным, чем когда-либо прежде.
– Всё решится в ближайшие недели, – произнёс он, присаживаясь на веранде дома Дмитрия в Эдо, откуда открывался вид на небольшой сад, где уже распустились летние цветы. – Огосё отдал приказ о выступлении. Он лично поведёт войска на Осака, хотя многие советовали ему остаться в столице. Но Иэясу не из тех, кто наблюдает за битвой издалека. К осаде готовятся основательно – будут строить укрепления, рыть траншеи, возводить насыпи. Говорят, он намерен взять замок любой ценой, даже если осада затянется на месяцы.
– И многие из моих знакомых отправятся туда? – спросил Дмитрий, глядя на тени, что удлинялись в саду по мере того, как солнце клонилось к закату.
– Почти все, кто способен носить оружие, Дзимитори. Сигэнорри, разумеется, поведёт своих людей – он уже получил соответствующий приказ. Кадзуо, Хатано, Кэнсиро, все старшие вассалы твоего бывшего господина будут в первых рядах.
Дмитрий помолчал, чувствовп, как в груди разрастается тоскливая тяжесть. Война, которая надвигалась на страну, была его войной лишь отчасти – он был чужеземцем, он не вырос в этих распрях, его предки не гибли под стенами ни Нагасино, ни Осаки, его род не вёл счёта старым обидам на протяжении столетий. И всё же люди, ставшие ему близкими, – те, кто делил с ним кров, кто сражался рядом с ним у редута из тел, кто признал его своим, – все они теперь уходили на юг, в самое сердце грядущей бури, и он не мог не чувствовать, что оставаться в стороне от этого – значит в какой-то мере предавать ту новую жизнь, которую он сам для себя построил.
– А что насчёт меня? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Есть ли у меня выбор, или мне тоже предстоит взять в руки меч и присоединиться к осаде?
Феррейра взглянул на него с выражением, которое Дмитрий не мог сразу прочитать – смесь облегчения, тревоги и какой-то особой, скрытой радости.
– На этот счёт у меня есть новости, и, должен признаться, довольно неожиданные. Вчера я был на аудиенции у Хонды Масадзуми – он спрашивал меня о ходе подготовки твоего северного посольства. И я упомянул в разговоре, что многие из твоих людей, включая тебя самого, могут быть призваны в армию, что задержит отправку и, возможно, сорвёт всё предприятие.
– И что он ответил?
– Он ответил, что Огосё уже принял решение, хотя и не объявлял его публично. Твоя служба на севере, как и всё, что ты сделал для укрепления обороны страны, признана делом государственной важности. Иэясу издал указ, в котором хатамото Дзимитори и его люди освобождаются от участия в осадных работах и военных действиях до завершения северной экспедиции. Ты нужен ему живым, Дзимитори, и ты нужен ему на том посту, который ты сам для себя выбрал.
Дмитрий почувствовал, как у него отлегло от сердца – одновременно с этим в душе шевельнулось что-то похожее на укор совести, будто он избегал долга, но голос разума тотчас заглушил это чувство.
– Значит, я не пойду на войну, – произнёс он, скорее утверждая, нежели спрашивая.
– Ты не пойдёшь на войну, – подтвердил Феррейра. – Ты останешься в Эдо, будешь следить за подготовкой кораблей, будешь ждать возвращения Сигэнорри и его людей – и, надеюсь, будешь заботиться о том, чтобы твоя семья не тревожилась понапрасну. Кстати, о семье… О-Тиё, как я слышал, скоро должна родить?
– Лекари говорят к середине августа, – ответил Дмитрий, и при одном упоминании об этом его лицо осветилось той внутренней, с трудом сдерживаемой радостью, которую не могли омрачить никакие вести о войне. – они говорят, что всё идёт хорошо.
– Радуйся этому, Дзимитори, – сказал священник, положив руку ему на плечо. – В мире, где столько смертей, появление новой жизни – это то, за что стоит держаться. И помни: я всегда рядом, если понадобится мой совет или помощь.
Оставшиеся до предполагаемого срока родов дни пролетели незаметно в хлопотах и в напряжённом ожидании. Дом Дмитрия, хотя и скромный по меркам столичных вельмож, представлял собой теперь вполне обустроенное поместье, доставшееся ему как хатамото – часть того самого земельного надела в провинции Мусаси, что пожаловал ему Огосё. Расположенное неподалёку от западных окраин Эдо, в невысоком холмистом районе, где воздух был чище, чем в самом городе, поместье состояло из главного деревянного дома с черепичной крышей, двух хозяйственных построек, небольшого, но ухоженного сада и нескольких полей риса, что простирались к югу до самого ручья, чьи воды орошали крестьянские наделы в сезон дождей.
Дом сам по себе был просторнее того, в котором Дмитрий жил прежде при дворе Сигэнорри: четыре комнаты вместо двух, с раздвижными перегородками-сёдзи, покрытыми бумагой тончайшей выделки, на которой художник-каллиграф, приглашённый специально по такому случаю, изобразил сосны и журавлей – символы долголетия и стойкости. Полы были покрыты свежими татами, пахнувшими травой и соломой; в главном зале, где Дмитрий принимал гостей, стоял невысокий, покрытый тёмным лаком столик, а в углу – подставка для мечей с двумя его клинками, подаренные Сигэнорри два года назад, когда сделал его самураем и ещё одной парой, изготовленной по специальному заказу в Эдо, с гербом хатамото – три стрелы в круге, – украшавшим теперь и ножны, и рукояти.
К дому примыкала небольшая кухня с очагом, где две служанки, приставленные к хозяйству, готовили пищу для всей семьи и для тех, кто постоянно пребывал в поместье. Отдельно, на некотором отдалении, стояла мастерская Дмитрия, куда он удалялся, когда хотел поработать над своими проектами, – просторная комната с большим столом, заваленным чертежами, инструментами и образцами древесины. В углу мастерской стоял небольшой станок, на котором Дмитрий иногда вытачивал детали для своих проектов – и это занятие, монотонное и требующее сосредоточенности, было для него лучшим лекарством от тревог.
Но главным богатством его нового поместья были не постройки и не земли, а люди. Двадцать воинов, что принесли ему клятву верности, составляли его личную дружину – число, не столь большое, как у иных хатамото, но достаточное для того, чтобы чувствовать себя защищённым. Все они были отобраны лично Дмитрием по совету Кадзуо и Сигэнорри: ветераны, прошедшие не одну кампанию, надёжные и не склонные к пустым разговорам. Среди них было несколько человек, служивших прежде под началом самого Кадзуо, – в том числе невысокий, но коренастый самурай по имени Морита, чьё обветренное лицо и шрам через всю щёку говорили о долгой военной жизни, и совсем юный, почти мальчик, Такэда, сын одного из павших при осаде южной границы воинов, которого Кадзуо рекомендовал в личную дружину «для воспитания в верности».
Обряд принесения клятвы состоялся в начале лета, когда поместье было уже полностью готово к приёму новых обитателей. Дмитрий, облачившись в парадное кимоно цвета индиго с вышитыми гербами, восседал в главном зале, а перед ним, опустившись на одно колено и склонив головы в глубоком поклоне, стояли все двадцать его будущих вассалов. Руководил церемонией старый мастер Тюдзаэмон, который, несмотря на свой преклонный возраст, согласился взять на себя роль церемониймейстера в новом доме хатамото. Воины по очереди произносили слова клятвы – древние, освящённые веками формулы, в которых обещали верность, защиту и готовность отдать жизнь за своего господина. И когда последний из них произнёс положенные слова, Дмитрий, чувствуя, как колотится сердце, ответил каждому поимённо, принимая их службу и обещая им своё покровительство. После церемонии, уже в неформальной обстановке, за чашей сакэ, выяснилось, что большинство из них слышали о нём достаточно, чтобы уважать его не за титул, а за дела – и эта простая человеческая признательность значила для Дмитрия больше, чем любые похвалы от придворных.
Крестьяне, обрабатывавшие поля риса, были наняты через посредников из окрестных деревень – люди эти не были его вассалами в самурайском смысле, но знали, что земля, на которой они работают, принадлежит хатамото Дзимитори, и что их доля урожая будет честно поделена, как и положено по обычаям. Вместе с рисовыми полями в надел входил и небольшой участок под овощи, где работники выращивали редьку дайкон, баклажаны и зелень для дома. Дмитрий, поначалу старавшийся вникать во все дела лично, со временем доверил хозяйственные заботы О-Тиё и старшему из крестьян, седому деду по имени Гэнсукэ, который управлял работами на полях с той же основательностью, с какой любой старый воин управлял бы своим отрядом.
Сама О-Тиё, сделавшись полноправной хозяйкой дома, проявила себя женщиной не только заботливой, но и деловой: она вела учёт расходов и доходов, следила за служанками, договаривалась с торговцами о поставках риса и рыбы, и делала всё это с той спокойной уверенностью, какая появляется у человека, знающего, что его положение теперь достаточно прочно, чтобы не опасаться внезапных перемен. Дети её – Кэнскэ и Юки – росли в этом доме, как и положено детям самурая: Кэнскэ, которому исполнилось уже десять лет, брал уроки фехтования у одного из воинов дружины, Мориты, и делал, как говорили учителя, заметные успехи; Юки, девочка лет восьми, больше тянулась к матери, помогала по хозяйству и училась читать и писать под присмотром одного из писарей, которые иногда наведывались в поместье по делам. И хотя ни Кэнскэ, ни Юки не были родными детьми Дмитрия по крови, в доме никто не делал между ними различия: служанки и вассалы обращались к ним с почтением, подобающим детям хатамото, а сам Дмитрий, глядя, как Кэнскэ старательно отрабатывает удары с деревянным мечом во дворе, чувствовал себя их настоящим отцом – возможно, даже более настоящим, чем если бы они были его кровными детьми.
И вот, в середине августа, когда жара стала спадать и вечера начали приносить с собой долгожданную прохладу, в доме Дмитрия случилось то событие, которое он ждал с таким нетерпением и трепетом: О-Тиё родила сына.
Роды прошли без осложнений, хотя, как потом рассказывала сама О-Тиё, схватки были долгими и мучительными. Дмитрий, не в силах усидеть в мастерской, где он пытался делать вид, что работает над чертежами, всю ночь провёл в беспокойном ожидании, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из той части дома, где находилась роженица. С ним рядом сидел Феррейра, который, несмотря на свои религиозные убеждения, не раз уже присутствовал при родах в семьях японских христиан и знал, как поддержать человека в такой момент.
– Всё будет хорошо, Дзимитори, – говорил он, видя, как тот мечется из угла в угол. – Женщины рожают на протяжении тысяч лет, и твоя О-Тиё – женщина крепкая, здоровая. Доверься судьбе.
Наконец, когда уже начало светать, из комнаты раздался пронзительный крик новорождённого. Дмитрий вскочил, готовый бежать туда, но дверь открыла повитуха – пожилая женщина с усталым, но довольным лицом – и произнесла:
– Поздравляю, господин. У вас родился сын. Сын, – повторила она с особым ударением, – здоровый, крепкий мальчик.
Когда Дмитрия наконец впустили в комнату, он увидел О-Тиё, бледную, уставшую, но счастливую, с маленьким свёртком на руках. Она подняла на него взгляд, и в её глазах блестели слёзы от той особой, всепоглощающей радости, какую может дать лишь чудо рождения новой жизни.
– Посмотри на него, Дзимитори, – прошептала она, чуть приподнимая младенца. – Он похож на тебя.
Дмитрий, приблизившись, осторожно взял сына на руки – первый раз в этой по сути чужой для него жизни он держал собственного ребёнка, плоть от плоти своей, кровь от крови своей, продолжение его рода, его семьи. Младенец, крошечный и беззащитный, приоткрыл глазки – и Дмитрий увидел, что они были светло-серыми, почти такими же, как у него самого, не тёмными, не карими, какие были у О-Тиё. Волосёнки на головке, тонкие и ещё влажные, имели странный оттенок, который при свете утра казался скорее тёмно-русым, чем чёрным, и во всей этой неповторимой, уникальной комбинации черт Дмитрий с изумлением узнавал самого себя – того человека, которым он был когда-то, там, в другой жизни, и которого теперь, в этом далёком от всех его корней мире, продолжал его собственный сын.
– Он похож на меня, – проговорил Дмитрий, не в силах сдержать улыбку. – О-Тиё, он действительно похож на меня. Как такое возможно?
– Это судьба, – ответила она с той тихой, загадочной улыбкой. – Судьба дала нам его таким, чтобы ты никогда не сомневался, что он твой.
В этот момент в комнату, прошмыгнув через щель, проскользнула Юки, державшая за руку Кэнскэ, который был, как видно, разбужен шумом и плачем и, не в силах больше ждать, решил прорваться к матери вопреки запретам прислуги.
– Мама, мама, – зашептала девочка, подбегая к ней и заглядывая в свёрток. – Это правда наш маленький братик?
– Правда, Юки, – ответила О-Тиё, поглаживая дочь по голове. – Иди сюда, посмотри на него. Он теперь будет жить с нами, и ты должна помогать мне заботиться о нём.
Кэнскэ, более сдержанный и степенный, подошёл медленнее, остановился в шаге и, взглянув на младенца, произнёс со всей серьёзностью, какую можно было ожидать от десятилетнего мальчика, взявшего на себя роль старшего брата:
– Я буду защищать его. Когда он вырастет, я научу его владеть мечом, как учит меня Морита-сэнсэй. И никто не посмеет его обидеть.
Дмитрий, глядя на эту сцену, почувствовал, что его сердце переполняется такой полнотой чувств, какой он не испытывал, наверное, никогда в своей жизни, даже в той, прошлой, что осталась так далеко за пределами этого мира. Мысли о жене и двух погибших дочерях, конечно сжимала спазмом горло, но жизнь дала ему новую возможность ощутить радость отцовства. У него был сын, рождённый в этом чужом, но ставшем родным мире; у него были приёмные дети, искренне считавшие его отцом; у него была женщина, которая делила с ним его судьбу и дарила ему это счастье, и у него было дело, которое наполняло его дни смыслом, – всё это сплеталось в какой-то немыслимый, прекрасный узор, в котором он, бывший плотник из будущего, бывший асигару, стал наконец тем, кого он и сам не смел бы назвать иначе, как счастливым человеком.
Первым из тех, кто не входил в дом и в число слуг, кто пришёл поздравить Дмитрия с рождением сына, стал Феррейра. Он явился на следующее утро, когда Дмитрий ещё сидел у постели О-Тиё, держа на руках спящего младенца, и принёс с собой небольшой свёрток – в нём оказалась тонкая книга в кожаном переплёте, на латыни, с гравюрами растений.
– Это травник, – пояснил он, – я привёз его из Европы много лет назад. Здесь описаны лекарственные травы, которые могут пригодиться тебе и твоей семье. Возможно, когда твой сын подрастёт, он заинтересуется этими знаниями. А пока пусть это будет моим скромным даром на его рождение.
– Ты очень добр, отец Феррейра, – сказал Дмитрий, принимая подарок с искренней благодарностью.
– Это не доброта, Дзимитори, это радость – видеть, как новый человек приходит в этот мир, особенно в такое неспокойное время, когда вокруг одни лишь смерть и разрушение. Пусть этот мальчик проживёт долгую и счастливую жизнь.
Вслед за священником в тот же день, ближе к вечеру, в поместье прибыл посыльный от Сигэнорри с письмом. Сам даймё, как стало известно, уже выступил с войсками к Осаке, но, услышав о родах О-Тиё и о рождении сына у своего бывшего вассала, прислал гонца с поздравлениями и подарком – небольшим мечом, детским, но сделанным по всем правилам, с настоящим клинком из дамасской стали, миниатюрной копией тех дайсё, что Дмитрий получил от него, когда стал самураем…
– Господин Сигэнорри приказал передать, – объявил гонец, – что этот клинок он заказал в кузнице мастера Канэюки сразу после того, как узнал о беременности твоей супруги. Он надеется, что твой сын будет расти с этим мечом и однажды станет достойным воином, как его отец. И ещё… – гонец помедлил, видимо припоминая точные слова даймё, – господин Сигэнорри сказал: «Пусть этот мальчик никогда не знает, что такое измена, и пусть верность будет его главным оружием, как она стала главным оружием его отца».
Дмитрий принял подарок с волнением, которое трудно было скрыть. То, что Сигэнорри, несмотря на все свои заботы о грядущей войне, нашёл время подумать о будущем его сына, значило для него больше, чем любой другой жест – это было признание того, что он, чужеземец, стал частью клана, частью истории, частью того мира, который он уже не считал чужим.
На следующий день пришли вести и от других – от Хатано и Кэнсиро, которые передали через того же гонца слова поздравлений; и даже от самого Тюдзаэмона, который пришёл на следующий день с небольшим, но искусно сделанным деревянным ящичком, в котором хранился набор кистей для каллиграфии, изготовленных из лучшего бамбука и волоса, сказав при этом:
– Пусть этот мальчик, когда вырастет, не только владеет мечом, но и умеет писать красиво и правильно. Ибо даже самый сильный воин должен уметь выражать свои мысли, чтобы не уподобиться зверю.
На третий день в доме состоялась церемония официального наречения имени, которую в Японии проводили на седьмой день после рождения – о-сития, «седьмая ночь». Обряд этот, по обычаю, проходил в присутствии ближайших родственников и друзей семьи, и хотя у Дмитрия не было здесь ни кровной родни, ни друзей из той, прошлой жизни, зал был полон людей, которых он мог назвать своими: Феррейра, старый Тюдзаэмон, несколько воинов из его дружины во главе с Моритой и Такэдой, две служанки, что вели хозяйство, а также Гэнсукэ, старый крестьянин, который управлял полями – тот пришёл с небольшой корзинкой свежих овощей и смущённо, но с искренней радостью в глазах, произнёс несколько слов о том, что в его деревне все молятся за здоровье маленького господина.
Сам обряд был несложным: по традиции, в центре комнаты устанавливали небольшой столик с рисовыми лепёшками и подношением божествам; затем один из присутствующих – им оказался Феррейра, который, несмотря на свою веру, относился к японским обычаям с глубоким уважением – произнёс короткую молитву, после чего Дмитрий, держа на руках сына, назвал его имя.
– Я нарекаю тебя, – произнёс он, стараясь говорить чётко и ясно, чтобы все слышали, – именем Ичиро. Пусть оно будет началом твоего пути, и пусть ты, как и твоё имя, будешь первым во всём, к чему приложишь свои руки и свои помыслы.
О-Тиё, сидевшая рядом, тихо улыбнулась – имя, которое они выбрали вместе за несколько недель до родов, отдавало дань и японской традиции, и личным чувствам Дмитрия. Ичиро – «первый сын» – так просто, так ясно, и всё же в этом имени скрывалось нечто большее: это был первый его ребёнок, первый, кто соединил в себе две крови – его собственную, пришедшую из далёкой Московии, и кровь этой страны, ставшей его домом.
После обряда все присутствующие по очереди подходили, чтобы поклониться новорожденному и подарить что-то от себя: воины принесли монетки для удачи, служанки – вышитые пелёнки, старый Тюдзаэмон – кусок шёлка для первого кимоно мальчика. А когда гости разошлись, и Дмитрий остался наедине с О-Тиё и спящим Ичиро, он почувствовал внутри такую полноту и тишину, какую не испытывал никогда прежде.
«Теперь я отец, – подумал он, глядя на маленькое личико сына. – Настоящий отец. Я должен защитить его, вырастить, научить всему, что знаю сам. И когда я вернусь из своего плавания на север, он уже будет ходить и говорить, и я сделаю всё, чтобы он был счастлив».
Время, отпущенное Дмитрию до отплытия на север, медленно, но неуклонно истекало, и хотя подготовка кораблей в Урага шла полным ходом, а снаряжение собиралось в достаточном количестве, сам Дмитрий понимал, что для такого дела, как посольство в неведомые земли, одних материальных приготовлений было недостаточно. Ему нужно было нечто другое – внутренняя уверенность, покой, то особое состояние духа, в котором человек способен принять любую опасность, не позволяя страху затуманить рассудок.
Именно в эти дни Феррейра, который, как оказалось, знал о Дмитрии больше, чем тот сам о себе подозревал, предложил ему познакомиться с одним человеком, который мог бы помочь ему обрести это состояние.
