Текст книги "Северный ветер (СИ)"

Автор книги: Алекс Крэйтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Мысль эта, сколь бы горькой она ни была, принесла ему в конце концов то самое успокоение, какого не могли дать долгие раздумья: он простился в эту ночь не с надеждой – надежды этой, по правде говоря, не существовало уже давно, – а с той тайной, робкой виной, что жила в нём все эти годы за то, что нашёл в чужом веке новое счастье, не изменив памяти о старом. И когда над горизонтом забрезжил наконец бледный, немеркнущий свет северной ночи, Дмитрий спустился к себе в каюту и уснул впервые за много дней спокойным, ничем не потревоженным сном.

Оставшуюся часть пути через студёные воды Дмитрий провёл с той лёгкой на сердце решимостью человека, наконец сделавшего трудный выбор. Оставалось лишь одно: понять, каким образом устроить незаметный уход спутника его тайны на японском берегу, и самое главное где будет лучше всего его высадить? В каком порту? – И здесь, сам того не подозревая, помог капитан Ротгирс.

– Помните, Дзимитори-сан, – заметил как-то голландец, разглядывая вместе с Дмитрием карту побережья Хонсю, добытую ещё в Макао у иезуитской миссии, – вы говорили мне однажды о некоей области Кумано, что лежит на южной оконечности того же полуострова, где стоит Осака. Места те, по словам моих знакомцев с Дэдзимы, почитаются у японцев священными: горы усеяны храмами да святилищами, к которым испокон веков стекаются паломники со всей страны, а от берега моря до этих святынь – путь всего в несколько часов, самое большее в день-другой. Тамошний порт лежит как раз на пути к Осакскому заливу, – отчего бы не зайти туда на день-другой, дать людям отдохнуть да пополнить припасы?

Дмитрий, услышав об этом, тотчас сообразил: этот порт, был то чем нужно ему. Оттуда было ближе всего добраться до искомых Чебыкиным поселений отшельников, а кроме там по всей видимости, было много наёмных проводников для паломников, идущих в горы. Он не стал делиться этой мыслью с самим Ротгирсом, ограничившись лишь одобрительным кивком, – но в тот же вечер, отыскав Чебыкина на палубе, передал ему эти сведения так, будто делился обычной новостью о маршруте.

– Кумано, значит, – произнёс тот, выслушав рассказ с прежним прищуром заинтересованного внимания. Он помолчал немного, точно вспоминая нечто, а после прибавил уже тише, скорее самому себе, чем Дмитрию: – Кумано… в тех самых записях, что я собирал в своё время, это имя тоже встречалось – одно из немногих мест на этих островах, откуда, по преданиям, ямабуси начинали свои горные обеты. Если сама судьба указывает мне на это место, было бы глупо пренебречь такой подсказкой. Что ж, если там и вправду в изобилии найдутся проводники для горных троп, лучшего места для моего исчезновения не придумать.

– Дальше уж сам, – заметил Дмитрий. – Я тебе не помощник в этом деле. Моё дело – довезти да не мешать.

– Довольно и этого, – коротко отвечал Чебыкин. Он помолчал немного, глядя куда-то за плечо Дмитрия, на медленно темнеющую линию горизонта, а после добавил, уже с прежней своей насмешливой лёгкостью:

– Знаешь, а ведь ты первый за все эти годы, кто узнал меня по-настоящему и не попытался ни убить, ни использовать в свою пользу. Не думал, что доживу до такого.

– Не обольщайся особо, – отвечал Дмитрий сухо. – Не будь ты мне полезен своим молчанием, я бы, может, рассудил иначе и кормил ты бы сейчас рыб на дне. Так что не дружба это, а простой расчёт с обеих сторон.

– Расчёт так расчёт, – пожал плечами Чебыкин, – я в этом веке иного языка, признаться, почти и не встречал. И на том спасибо.

На этом разговор об их дальнейших, хотя и шатких, договорённостях был исчерпан вплоть до самого прибытия к берегам японского порта.

Саму же остановку в Кумано, хоть до неё плыть было ещё долго, предстояло ещё утвердить сообща со всеми старшими посольства, для чего Ротгирс, посоветовавшись прежде с Манном, вынес своё предложение на общий совет, собранный в кают-компании на следующий же день.

– Место сие, – докладывал он через переводчика Тимофею Юрьевичу да Аргамакову, разложив на столе карту побережья, – лежит удобно на самом пути к Осакскому заливу, и стоянка там займёт от силы день-другой. Люди отдохнут от долгого плавания, а мы пополним воду да свежую снедь, прежде чем идти далее к Ураге.

– А безопасно ли место сие для стольких людей? – осведомился Тимофей Юрьевич, оглядывая карту с той обстоятельной осторожностью, что подобала мужу, коему доверено государево дело. – Не разбойный ли край, не языческое ли капище какое, где христианскому люду и ступить зазорно?

– Место это почитается у японцев святым, – вступил в разговор Дмитрий, – паломники туда испокон веков ходят, а не разбойники. Опаснее нам будет разве что от излишнего любопытства местного люда, какой прежде чужеземцев в таком числе не видывал.

– Ну, коли так, – рассудил Аргамаков, – то и Бог с ним, со святым местом ихним, лишь бы стрельцов моих на берегу не задирали да оружия силой не отбирали, как то иные народы норовят с гостей чужеземных стребовать.

– Того не опасайтесь, – заверил его Дмитрий. – Здесь власть даймё крепка, а закон гостеприимства блюдётся строго.

– Быть по сему, – заключил Тимофей Юрьевич, сворачивая карту тем неспешным движением, что означало окончание разговора. – Зайдём в Кумано на день-другой, а после – прямиком к Ураге, не мешкая долее должного. Государево дело ждать не любит, хоть бы и святые места вокруг стояли.

Дмитрий, выходя с этого совета, чувствовал на душе ту особую, непривычную лёгкость, что приходит к человеку, разом уладившему сразу два трудных дела: и судьбу человека без имени, чья тайна отныне не тяготила его прежним, неразрешимым грузом, и место будущей остановки, что должно было развязать этот узел без крови и без огласки. Впереди оставался ещё долгий путь через два океана – путь, полный своих собственных, покамест неведомых опасностей, – но самое тяжёлое, как ему казалось теперь, осталось позади: решение было принято, и оставалось лишь одно – довести дело до конца, каким бы долгим ни оказался этот конец.

Он поднялся в тот вечер на палубу в последний раз перед сном, чтобы бросить взгляд на удаляющийся норвежский берег, – тот самый берег, за которым начинались уже воды, ведущие прочь от студёного севера, к тёплым землям Голландии, а после и к самому дальнему, самому желанному берегу всего этого долгого странствия. Море было спокойно, ветер дул ровно и попутно, и Дмитрий, глядя на первые звёзды, проступающие сквозь бледнеющие сумерки северного лета, подумал о том, что вот и закончилась ещё одна, самая тяжёлая часть этого пути, – а впереди ждали лишь мили да месяцы, что предстояло теперь просто пройти, шаг за шагом, миля за милей, пока не покажется наконец на горизонте родной японский берег.

Глава 33
Обратный ветер

«Дорога назад никогда не бывает точной копией дороги туда – она проходит через те же воды, но уже другими людьми.»

Дальнейший путь, что оставалось теперь одолеть посольству, – сперва вдоль тёплых уже вод Атлантики, а после и через тропические широты Индийского океана, – отличался от пути первого, памятного ещё по прошлогоднему плаванию из Ураги в Архангельск, не столько направлением – оно было, по сути, тем же самым, лишь пройденным в обратную сторону, – сколько тем особым, неуловимым чувством узнавания, что охватывает всякого путешественника, возвращающегося знакомой дорогой: моряки уже знали, чего ожидать от того или иного отрезка пути, знали, где сыщется безопасная стоянка, а где – коварная мель или переменчивый нрав местных ветров, и знание это, помноженное на немалый уже опыт, позволяло всему каравану идти куда увереннее и, по возможности, быстрее, чем шёл он в первый раз, впервые прокладывая курс через неведомые прежде воды.

От норвежских берегов, оставшихся за кормой уже вскоре после разговора Дмитрия с Чебыкиным о порте Кумано, путь их лежал теперь вдоль побережья на юг, к берегам Голландии, – и первый отрезок этой дороги прошёл без особых происшествий, если не считать двух дней вынужденной стоянки у одного из прибрежных норвежских селений, потребовавшейся для того, чтобы отремонтировать треснувшую мачту на «Северной Звезде» да пополнить запасы пресной воды прежде долгого перехода к берегам Голландии. Амстердам, куда оба судна вошли уже привычным, хоженым фарватером, встретил посольство с куда меньшим удивлением, чем год назад: весть о невиданных прежде японских гостях уже облетела весь город, и потому нынешний визит обошёлся без того столпотворения зевак, что сопровождало первое появление Дмитрия и его дружины на амстердамской пристани, – зато обошёлся он и без долгих проволочек, потому что бургомистр, уже наслышанный об успехе московского посольства и о богатстве привезённого им товара, поспешил оказать японским да русским гостям всяческое содействие, надеясь тем самым застолбить для голландских купцов место в будущей торговле с далёкой восточной страной.

– На этот раз, Дзимитори-сан, – заметил капитан Манн, наблюдая за тем, как трюмы обоих кораблей споро пополняются свежей провизией да припасами под присмотром амстердамских торговцев, – я вижу, что весь город принимает нас за старых знакомых, а не за диковину с другого края света. Слава, как я погляжу, бежит впереди человека куда быстрее самого быстроходного корабля.

Сам бургомистр, наслышанный уже о прошлогоднем визите да о последовавшем за ним успехе московского посольства, пожелал на этот раз принять Тимофея Юрьевича да Дмитрия у себя лично, – приём этот, впрочем, обошёлся без долгих церемоний прошлого года, ограничившись коротким, деловым разговором за кубком доброго рейнского вина.

– Слышал я, – заметил бургомистр, человек грузный, добродушный на вид, но с тем цепким, оценивающим взглядом, что выдавал в нём прирождённого дельца, – что торговля ваша с далёкой Японией уже привлекла внимание и в Лондоне, и здесь, у нас. Не пожелает ли посол московский заключить с городом нашим особый уговор – чтобы товар японский шёл через наши склады прежде, нежели попадёт к иным покупателям?

– О том, почтенный бургомистр, – отвечал Тимофей Юрьевич через Дмитрия с той же неспешной осторожностью, что отличала его во всяком торговом разговоре, – решать не мне одному, а государю моему да Посольскому приказу. Передам ему просьбу вашу в точности, а уж как он рассудит – то его царская воля.

Бургомистр, выслушав этот уклончивый, но вполне учтивый ответ, кивнул с пониманием – ответ такой, судя по всему, был для него делом привычным во всяком разговоре с осторожными посланниками чужих держав, – и на том аудиенция, к обоюдному облегчению обеих сторон, была завершена без дальнейших проволочек.

От Амстердама путь их лежал теперь не на север, как прежде, а на юго-запад – через Узкое море, вдоль знакомых уже английских берегов, а после и вовсе в открытый океан, тем же путём, каким шли карраки Короны Португальской вот уже более столетия, – и здесь-то, на подступах к Азорским островам, посольство впервые за всё обратное плавание столкнулось с той самой угрозой, о какой Дмитрий, признаться, за минувший год почти успел позабыть.

Шведский флаг показался на горизонте на исходе третьей недели пути от берегов Англии – не одинокий пинас, как то было в прошлый раз, а целых два судна, шедших наперерез курсу обоих русско-японских кораблей с той решительностью, что не оставляла сомнений в намерениях их капитанов. Хатта, первым различивший чужие паруса с марса «Святого Михаила», доложил о том Дмитрию без промедления, и вскоре на палубе, вооружившись подзорными трубами, собрались все, кому дело это было по чину: сам Дмитрий, Манн, Аргамаков со своими пятидесятниками, да Тимофей Юрьевич, чьё сухое, обветренное за долгие месяцы плавания лицо приняло при виде чужих парусов то же спокойное, ничем не выдающее тревоги выражение, каким отличалось оно и на всех прежних приёмах в Грановитой палате.

– Опять шведы, – заметил Манн, разглядывая приближающиеся суда с тем же прищуром опытного морехода, с каким разглядывал он год назад пинас капитана Стенбока. – И, похоже, судя по оснастке, один из них – тот самый корабль, что останавливал нас в прошлый раз у берегов Норвегии. Стенбок, если не ошибаюсь, – уж больно приметны эти паруса с косой заплатой на гроте.

Опасение это подтвердилось спустя ещё час, когда одно из шведских судов, приблизившись на расстояние оклика, легло в дрейф борт о борт с «Северной Звездой», и на палубу поднялся сам молодой офицер, тронутый уже за минувший год заметной сединою на висках, – тот самый капитан Стенбок, что год назад безуспешно пытался выведать у Ротгирса содержимое трюмов да намерения посольства.

– Капитан Ротгирс! – воскликнул он с деланой радостью старого знакомого, оглядывая при этом палубу голландского судна с тем цепким, ищущим взглядом, что выдавал истинную цель его визита куда яснее всяких приветствий. – Вот уж не ожидал встретить вас снова в этих водах, да ещё и на обратном пути! Стало быть, дело ваше в далёкой Японии сладилось, раз возвращаетесь с полными трюмами? Не будет ли с моей стороны дерзостью просить дозволения осмотреть груз – обычная формальность, вы понимаете, для всех судов, идущих через воды, где корона наша блюдёт известный порядок.

– Дерзостью не будет, – невозмутимо отвечал Ротгирс, скрестив руки на груди с тем же спокойствием, с каким встречал он и год назад подобные притязания, – да только порядка такого, о котором вы толкуете, капитан Стенбок, в открытом океане, вдалеке от всяких берегов, я, признаться, доселе не встречал ни в одном своде морских законов, какие мне доводилось изучать за без малого тридцать лет хождения по этим водам. А что до груза, – прибавил он, кивнув в сторону выстроившихся на палубе самурайских воинов да полусотни русских стрельцов, чьи бердыши и пищали блестели на солнце куда внушительнее прошлогоднего десятка японской охраны, – то осмотреть его вы, разумеется, можете, если найдёте способ уговорить вот этих добрых людей потесниться да пропустить вас к трюмам.

Стенбок, окинув взглядом это внушительное построение – куда более многочисленное и куда лучше вооружённое, чем то, что встречало его судно год назад, – заметно помрачнел лицом, но не оставил своих притязаний вовсе, а лишь сменил тон на более примирительный, попытавшись зайти с иной стороны.

– Полно, капитан, к чему такая настороженность меж добрыми знакомыми? Я ведь не с пустыми руками пришёл – готов и торг предложить: часть моего груза, привезённого из Стокгольма, на часть вашего, если товар и вправду так хорош, как о нём говорят по всем европейским портам.

– Товар наш, – вмешался в разговор сам Дмитрий, выступив вперёд с тем достоинством, что подобало полномочному послу двух великих государств, – предназначен сёгуну японскому, а не для торга с чужими флагами посреди открытого моря. Ежели угодно вашей короне вести дела с землёю Ниппон, – милости просим к его двору, или в Архангельск или в Москву, к государю российскому, где всякое дело решается по обычаю да по закону, а не силою оружия на пустынных водах, вдалеке от всякого свидетеля.

Слова эти, произнесённые с той спокойной твёрдостью, что Дмитрий выработал за долгие месяцы придворных переговоров что в Эдо, что в Кремле, возымели, по всей видимости, куда большее действие на шведского капитана, чем любые угрозы: Стенбок, смерив взглядом сперва самого Дмитрия, а после и весь строй вооружённых до зубов защитников каравана, лишь развёл руками с видом человека, признающего очевидное поражение, но не желающего терять лицо перед собственной командой.

– Что ж, – произнёс он наконец, – раз так, не смею более задерживать столь важное посольство. Передайте государю вашему, что шведская корона всегда готова к честной торговле, если на то будет добрая воля обеих сторон.

И, откланявшись с той же деланой учтивостью, с какой начинал разговор, Стенбок велел своим людям отчаливать от борта «Северной Звезды», а оба шведских судна, постояв ещё с четверть часа на почтительном расстоянии, точно раздумывая, не рискнуть ли всё же на более решительные действия, в конце концов повернули на север, к родным берегам, оставив посольство продолжать путь без дальнейших помех.

– Не нашли чем поживиться, – заметил Аргамаков с той сдержанной, воинской усмешкой, что позволял он себе крайне редко, – и то слава Богу. С полусотней добрых стрельцов да двумя десятками самурайских клинков всякий швед призадумается, прежде чем на рожон лезть.

– А ведь в прошлый раз, – заметил Дмитрий, глядя вслед удаляющимся шведским парусам, – этот же самый Стенбок держался куда наглее, покуда видел перед собою десяток безоружных с виду японцев да голландский флейт без особой охраны. Ныне же, гляжу, и голос переменил, и повадку.

– Оно и понятно, боярин, – заметил Аргамаков. – Волк на овцу всегда смелее кидается, чем на медведя. А мы теперь, почитай, не овцы вовсе.

Схожая история, хотя и в куда более сдержанной форме, повторилась ещё дважды за время плавания через Индийский океан: голландские и английские суда, встречавшиеся посольству у берегов Африки да у входа в Малаккский пролив, неизменно пытались чинить те или иные препятствия – то требуя показать груз под предлогом досмотра на предмет контрабандного пороха, то настаивая на уплате некоей мнимой пошлины за проход через воды, якобы состоящие под покровительством их собственных торговых компаний, – но всякий раз присутствие капитанов Манна и Ротгирса, чьи имена и репутация были хорошо известны во всех факториях от Гоа до Батавии, меняло весь расклад переговоров куда решительнее, чем могли бы изменить его любые угрозы силой: соотечественники их, сколь бы ни хотели они по указке собственных компаний расстроить невиданное прежде московско-японское дело, не решались всё же идти на открытое столкновение с людьми, чьё слово в самих компаниях этих ценилось весьма высоко, а потому всякий спор оканчивался в конце концов лишь долгими, утомительными переговорами да небольшими уступками с обеих сторон, но никогда – открытым боем.

– Компании наши, – пояснял как-то Ротгирс Дмитрию за вечерней трапезой, – сильны деньгами да связями при дворах, но слабы там, где дело касается чести отдельного капитана. Пусти я слух по всем факториям от Кейптауна до Батавии, что торговый дом такой-то обошёлся со мною бесчестно, задержав безо всякой вины моё судно, – и от этого дома отвернутся многие из тех, с кем мне ещё не раз доведётся вести дела в будущем. Оттого и предпочитают они не связываться с нами открыто, а искать иных, более тонких путей, – а тонкие пути эти, как правило, требуют куда больше времени да терпения, чем есть у них в запасе, пока мы идём своим курсом, не задерживаясь.

Куда меньше, впрочем, было в силах человеческих сделать против самой стихии, – и обратный путь через южные широты Атлантики и Индийского океана принёс каравану испытания, каких не смогли предвидеть заранее ни Манн, ни Ротгирс, при всём их немалом опыте. У самого мыса Доброй Надежды, куда суда подошли уже на исходе третьего месяца плавания от берегов Англии, их застиг шторм, какого, по признанию самого Манна, не видывал он и за все двадцать лет хождения в этих водах, – трёхдневная буря, во время которой оба корабля, разлучённые почти на сутки непроглядной тьмой и ревущим ветром, чудом избежали крушения о прибрежные скалы.

Дмитрий, проведший всю первую ночь этого шторма наверху, у штурвала рядом с Манном, помогая держать корабль носом к волне, запомнил её как одно из самых страшных испытаний за все три года своей жизни в этом веке: волны, вздымавшиеся выше самой грот-мачты, обрушивались на палубу с таким грохотом, что заглушали даже крики боцмана, отдававшего команды в самое ухо ближайшего матроса; снасти стонали и трещали, точно живые существа, испытывающие невыносимую муку; а сам корабль, казавшийся ещё накануне столь надёжным и просторным, теперь швыряло из стороны в сторону с той лёгкостью, с какой швыряет щепку в горном потоке.

– Держитесь, Дзимитори-сан! – прокричал ему в самое ухо Манн, перекрикивая рёв ветра. – Если продержимся до утра – считайте, что прошли самое худшее, а до утра уже недалеко!

Утро и вправду принесло некоторое облегчение – ветер, не стихая вовсе, всё же ослаб настолько, что позволил команде перевести дух да оценить понесённый ущерб, – но не избежал караван за эти три дня и иной, куда более горькой потери: молодой японский матрос из Ураги, чьё имя Дмитрий, к стыду своему, так и не успел за долгие месяцы плавания толком запомнить, сорвался с грот-мачты в разгар шторма, пытаясь закрепить сорванный ветром парус, и был унесён волной прежде, чем товарищи успели прийти ему на помощь, – тело его, как и тело молодого голландца Клааса год назад, так и не нашли.

Задержка у мыса, потребовавшаяся для того, чтобы залатать полученные штормом пробоины да похоронить по морскому обычаю ещё двух стрельцов, скончавшихся за минувшие недели от той изнурительной болезни, что моряки издавна именовали цингой, а лекарь посольства, старик отец Амвросий, приставленный к каравану ещё в Москве по настоянию самого государя, – недостатком в пище свежей зелени да плодов, – заняла добрых десять дней.

Похороны эти, состоявшиеся на третий день стоянки у скалистого, продуваемого всеми ветрами берега, отец Амвросий отслужил с тем истовым усердием, что подобало пастырю, хоронящему паству свою вдали от родной земли, в чужих, неосвящённых водах. Облачившись в потемневшую от времени и морской сырости епитрахиль, какую хранил в особом, обшитом кожей ларце, читал заупокойную молитву над завёрнутыми в парусину телами, и голос его, надтреснутый годами да морской сыростью, разносился над притихшей палубой гладью с той скорбной торжественностью, что заставляла даже иноверцев из числа японской дружины стоять в почтительном, безмолвном внимании.

– Со святыми упокой, Христе, души раб твоих, – произносил он нараспев, крестя опущенные уже в волны тела, – идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Прости им, Господи, вся согрешения вольная и невольная, и приими души их в селениих праведных.

– Далеко от дома легли, – заметил Гаврила тихо, стоя подле Дмитрия с непокрытой головой, как то полагалось при отпевании. – Ни могилки тебе, ни креста над нею, одна вода студёная кругом.

– Не в могилке дело, Гаврила, – отвечал Дмитрий так же тихо, – а в том, что дело своё исполнили честно до самого конца. Того у них никакое море не отнимет.

И Дмитрий, наблюдая за этими похоронами с тем же тягостным чувством, что охватывало его при всякой подобной утрате, невольно вспоминал слова капитана Манна, сказанные ещё в начале первого их плавания: студёное да штормовое море не разбирает чинов и званий, забирая свою дань что с простого матроса, что с посланника двух великих государей.

Не легче далось каравану и пересечение самого Индийского океана: муссонные ветра, что несли их суда попутным ходом на пути в сторону Архангельска год назад, теперь, на обратном пути, дули в противном направлении, вынуждая Манна и Ротгирса, посовещавшись со всеми знающими людьми, какие только нашлись средь голландских лоцманов, нанятых ещё в Батавии, избрать путь более долгий, но и более безопасный – вдоль восточного побережья Африки, а после через воды, омывающие Мадагаскар, минуя по возможности прямой путь через открытый океан, где противный ветер грозил задержать суда на многие недели вовсе без движения.

Именно здесь, у берегов острова, показавшегося на горизонте пышной, покрытой густой зеленью грядой холмов, каравану пришлось выдержать и самое тяжкое, пожалуй, из всех испытаний обратного пути – то, что не имело отношения ни к вражеским парускам, ни к самой стихии: почти три недели штиля, во время которого оба судна простояли на месте, не в силах двинуться ни на румб вперёд при полном безветрии, а запасы пресной воды, и без того истощённые долгим переходом от Африки, начали подходить к концу с той неумолимой быстротой, что заставила даже самых стойких из команды говорить меж собою всё более тревожным шёпотом.

– Не подойти нам к берегу при таком безветрии, Дзимитори-сан, – объяснял Манн, тщетно вглядываясь в неподвижную, точно застывшую в зеркальной глади воду, – а близ этих берегов, сказывают знающие люди, что бывали здесь прежде, водятся такие рифы да мели, каких без верного ветра да доброго лоцмана не одолеть без риска потерять судно вовсе. Придётся ждать перемены погоды, урезав паёк воды до самого скудного предела.

Три дня спустя, когда положение сделалось уже совсем отчаянным, а несколько человек из числа стрельцов да японских матросов слегли от изнурения и жажды, Аргамаков, обходя палубу с ежедневным докладом, не скрывал более охватившей его самого тревоги.

– Плохо дело, боярин, – произнёс он, понизив голос, чтобы не услышали стрельцы. – Люди мои крепки, да не железные же они. Ещё день-другой такого пекла без воды – и начнём терять их не от болезни, а от одной лишь жажды.

– День продержимся, Никита Иванович, – отвечал Дмитрий с той уверенностью, какой на самом деле ощущал в себе куда меньше, нежели показывал, – а там либо ветер переменится, либо придумаем что иное. Не в первый уже раз море испытывает нас на прочность.

– Дай Бог, – вздохнул Аргамаков, – да только терпение моё на молитву одну и уповает, признаться, всё меньше с каждым часом такого пекла.

Налетевший наконец свежий бриз позволил обоим судам подойти к небольшой, укрытой от открытого океана бухте, где нашлась, по счастью, пресноводная речка, впадавшая в море меж двух невысоких скал, – и вода эта, пусть отдававшая лёгким привкусом тины да ила, показалась всей изнурённой команде слаще самого лучшего вина, что доводилось пробовать иным из них при дворах европейских государей.

Считая все эти задержки – и трёхдневный шторм у мыса Доброй Надежды, и десять дней вынужденного ремонта, и три недели гибельного штиля у берегов Мадагаскара, и ещё добрую неделю, потраченную на пополнение припасов да починку такелажа в водах Малаккского пролива, – обратный путь от берегов Архангельска до японских вод занял без малого девять месяцев, – срок хотя и немалый, но всё же на месяц с лишним короче того времени, что потребовалось на путь в противоположную сторону, так как теперь, оба капитана могли выбирать путь свой увереннее прежнего, минуя порою те гавани, что в первый раз казались необходимыми для отдыха, то теперь, при трезвом расчёте, представлялись лишь напрасной тратой драгоценного времени. Так, минули стороной и Макао, и Гоа, где в первый раз посольство провело добрую неделю в ожидании попутного муссона, – на этот раз лишь бросив якорь на день-другой для самой краткой стоянки да пополнения воды. В Макао, впрочем, Дмитрий всё же улучил час, чтобы навестить иезуитскую миссию, где помнили ещё его прошлогодний приезд по письмам отца Феррейры, – и настоятель миссии, старый, сгорбленный годами падре Симоэнс, узнав о скором возвращении чужеземного хатамото домой, вручил ему запечатанное послание для передачи Феррейре, да прибавил при этом с той характерной для иезуитов проницательностью, что не укрылась от Дмитрия ещё при первой их встрече:

– Передайте отцу Феррейре, что здесь, в Макао, весть о вашем посольстве наделала немало шума среди наших собратьев, что подвизаются при дворе сёгуна. Иные видят в успехе вашем угрозу для дела миссии, иные же – напротив, надежду на то, что земля Ниппон откроется отныне для торговли и веры куда шире прежнего. Передайте отцу Феррейре, что я, со своей стороны, молюсь за второй из этих двух исходов.

– Передам непременно, падре, – отвечал Дмитрий, принимая письмо с должной почтительностью, – и благодарю за добрые слова.

Дальнейший путь за время обратного пути, от студёных вод Белого моря до тёплых, напоённых пряным ароматом воды у берегов Японии, посольство потеряло, ещё троих человек: одного из голландских канониров, унесённого горячечной лихорадкой в водах близ Мадагаскара, да двух русских служилых людей, сгинувших вместе с небольшой шлюпкой, посланной за водой к негостеприимному берегу Суматры, где на них, по всей видимости, напали местные дикари, – весть об этой последней потере, привезённая уцелевшими гребцами в самом плачевном состоянии, легла тяжким камнем на душу всего каравана, но не смогла, по счастью, поколебать общей решимости довести дело до конца, столь близкого уже к своему завершению.

Земля показалась на горизонте – теперь уже не английский меловой берег, а знакомые, пусть и виденные однажды, очертания японского побережья, – на исходе девятого месяца плавания, в один из тех ясных, безветренных дней, что выдаются порою даже посреди самого бурного океана словно в награду за все перенесённые тяготы, и весть эта, разнёсшаяся по обоим кораблям с той стремительностью, с какой разносится по морю всякая долгожданная новость, вызвала на палубах такое ликование, какого Дмитрий не видел со времени первого, столь же радостного открытия английских берегов год с лишним назад.

– Земля! Земля! – кричал вперёдсмотрящий с фок-мачты «Святого Михаила», и крик этот, подхваченный десятками голосов, разнёсся над водой с той неудержимой радостью, что понятна без перевода на любом языке. Стрельцы, побросав свои обычные дела, столпились у борта, вглядываясь в едва различимую полосу на горизонте, а самурайская дружина, при всей своей обычной сдержанности, не удержалась от того, чтобы не обменяться короткими, но полными искреннего облегчения возгласами.

– Дошли, Дзимитори-доно! – воскликнул Такэда, не в силах более сдерживать распиравшую его радость. – Дошли всё-таки!

– Дошли, – подтвердил Дмитрий, чувствуя, как и в его собственной груди разливается то же самое, ни с чем не сравнимое облегчение человека, чьё многомесячное странствие подходит наконец к своему завершению.

Порт Кумано, куда оба судна вошли тремя днями позже, миновав уже узкий, усеянный рыбачьими лодками пролив меж южной оконечностью Хонсю и грядой мелких, покрытых густым лесом островков, оказался именно таким, каким описывал его капитан Ротгирс со слов своих знакомцев с Дэдзимы: невеликая, но удобная бухта, укрытая с моря высокими, поросшими соснами скалами, а с суши – подступающими почти к самой воде отрогами тех священных гор, что тянулись отсюда в глубину полуострова на многие вёрсты, скрывая в своей зелёной, туманной глубине древние храмы да святилища, к которым испокон веков стекались паломники со всех концов страны.

Весть о прибытии невиданных прежде кораблей – тех самых, о которых уже не первый месяц ходили по всей Японии смутные, обрастающие всё новыми подробностями слухи, – облетела окрестные деревни быстрее, чем успели бросить якорь, и к тому времени, как первая шлюпка с Дмитрием, несколькими воинами дружины да русскими послами достигла берега, на пристани уже толпилось изрядное число местных жителей: рыбаки, оставившие свои сети, крестьяне из окрестных деревень, монахи в белых одеждах паломников да торговцы всякой мелкой снедью, что мгновенно, с той расторопностью, что свойственна торговому люду во всяком уголке земли, принялись раскладывать свой товар прямо на пристани, завидев столь непривычную глазу публику.