Текст книги "Северный ветер (СИ)"

Автор книги: Алекс Крэйтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

– Вон оно что, – произнёс он мрачно, оглядывая пепелище с высоты седла. – Тут они и погуляли, окаянные. Малый выселок это был, две-три семьи всего, отшельники здешние, что от мира подале жить хотели. Видать, набрели на них давеча те же, чей след мы приметили, – да и пожгли на всякий случай, чтоб некому было упредить.

Дмитрий, спустившись с саней и подойдя к остаткам пожарища вместе с Хаттой, увидел то, чего успел уже привычно, хотя и с неизменным внутренним содроганием, ожидать от этого сурового века: обугленные венцы двух изб, брошенную, замёрзшую уже собачью тушу у порога, следы поспешного, но, к некоторому облегчению всех присутствующих, не самого свежего разорения – судя по успевшему заледенеть пеплу, случилось это по меньшей мере сутки назад. Живых на пепелище не оказалось – ни тел, ни, к счастью, следов недавней резни, – из чего Бахтеяров заключил, что обитателей хутора либо угнали в полон, либо, что было вероятнее для столь малого и небогатого поселения, попросту разогнали, не сочтя добычей, достойной кровопролития.

Дальнейший путь этого дня прошёл без новых происшествий, если не считать одного случая, заставившего, впрочем, весь обоз на добрую четверть часа замереть в напряжённом ожидании: уже в сумерках, когда лошади, устав от долгого перехода, начали заметно сбавлять ход, а сотник, поглядывая на темнеющее небо, всё чаще упоминал о необходимости искать ночлег, из леса по левую сторону от дороги внезапно вынеслись трое всадников – стремительно, почти бесшумно, будто вырвавшись прямо из-под снежного полога, – и, придержав коней в полусотне шагов от обоза, замерли, оценивающе разглядывая вооружённую, готовую к отпору колонну. Долгую, томительную минуту обе стороны стояли неподвижно, меряя друг друга взглядом сквозь морозные сумерки, – покуда один из всадников, разглядев, надо думать, и число стрельцов, и грозный, ощетинившийся клинками строй самураев, не развернул коня и, свистнув товарищам, не увёл их прочь тем же стремительным, беззвучным галопом, каким они появились, скрывшись за пеленой заснеженных елей столь же внезапно, как и возникли из неё.

– Пронесло, – выдохнул Бахтеяров, опуская лук, который держал наготове с той самой минуты, как заметил всадников. – Числом не вышли, вот и не рискнули. Малый то был разъезд, разведка ихняя – большая ватага небось где-то поблизости хоронится, да только на такую силу, как наша, они, видать, не сговаривались нападать. Одначе ночевать здесь, боярин, я бы не советовал – версты через три погост будет, тамошний дьячок с малой дружиной хоть какой-никакой, а всё ж защитой сможет послужить, коли что.

Ночь в упомянутом погосте прошла спокойно, хотя и не без выставленных на всю ночь караулов – предосторожность, которую Дмитрий, наученный горьким опытом засады под Вагой, отныне полагал необходимой при всяком ночлеге в этих неспокойных краях, сколь бы мирным ни казалось на первый взгляд само селение. Оставшиеся два дня пути прошли без новых тревог: обоз, миновав ещё несколько небольших деревень и одну переправу через скованную льдом, но всё ещё внушавшую опасения своей толщиной реку, где Бахтеяров лично, с шестом в руках, промерял прочность льда перед тем, как пустить по нему тяжело гружённые сани, приближался наконец к цели своего пути – и по мере того, как леса вокруг дороги редели, сменяясь всё более обжитыми, распаханными по-летнему местами, а сами деревни попадались всё чаще и выглядели всё зажиточнее, Дмитрий чувствовал, как в самом воздухе меняется что-то неуловимое, предвещающее близость большого, значимого города.

На исходе пятого дня, когда солнце, клонясь к закату, окрасило снежные поля в тот же розовато-лиловый оттенок, что видел Дмитрий по пути в Холмогоры, дорога взошла на очередной, чуть более высокий, чем прежние, увал – и внизу, за пологим спуском, за широкой, скованной льдом лентой большой реки, открылся вид, заставивший даже невозмутимого Хатту невольно натянуть поводья.

– Волга, – произнёс Бахтеяров с той гордостью, с какой всякий русский человек произносил и произносит по сей день это имя, – а вон и Ярославль сам, боярин. Почитай, добрались.

Город, открывшийся взгляду с этой возвышенности, был не чета ни молодому Архангельску, ни разорённой ещё Вологде, ни даже почтенным, но провинциальным Холмогорам: за высокими, увенчанными многочисленными башнями земляными валами и рублеными стенами кремля – «Рубленого города», как называли его, по объяснению Бахтеярова, сами жители, – теснились десятки, если не сотни церковных маковок, золочёных и просто крытых лемехом(кровельная черепица из дерева, представляющая собой небольшие изогнутые дощечки, вытесанные вручную), среди которых выделялась своей мощью и обширностью белокаменная громада Спасо-Преображенского монастыря, чьи стены и башни, обнесённые собственным, отдельным от городского валом, походили скорее на настоящую крепость, чем на обитель. За кремлём, вдоль обоих берегов Волги, тянулись обширные посады, где даже издали различались не только привычные уже деревянные постройки, но и немалое число каменных палат – редкость, каковой не мог похвастать ни один из виденных прежде Дмитрием северных городов, – а сама Волга, широкая, скованная у берегов крепким уже льдом, но темневшая на середине руслом ещё не замёрзшей стремнины, поразила его воображение куда сильнее, чем поразила прежде и морская гладь Белого моря: не потому, что была шире или величественнее, а потому, что в самом звучании этого имени, знакомого ему с детства по школьным урокам географии и старым песням, слышалось нечто, связывавшее его нынешнее, полусказочное существование с той далёкой, полузабытой жизнью, что осталась за гранью памяти прежде, чем шторм выбросил его на чужой берег иного времени.

– Вот это город, Дзимитори-доно, – произнёс Сирокани, разглядывая открывшуюся панораму с тем же благоговейным, почти детским восторгом, с каким разглядывал прежде и Архангельск, и Холмогоры, но теперь к этому восторгу примешивалось и нечто новое – невольное сравнение с виденными им прежде городами Ямато. – Больше Осаки, пожалуй, не будет, но и не меньше иного крупного удела. Неужто и вправду это простой торговый город, а не столица?

– Здесь всё ещё не столица, юноша, – отвечал Дмитрий, чувствуя, как против воли в груди его теснится странное, тёплое волнение при виде этого богатого, полного жизни города, – но город этот, если верить рассказам воеводы Ивана Никитича в Холмогорах, сыграл не так давно роль почти столичную: именно отсюда, из Ярославля, шло не так давно освобождение всей земли от разорителей, здесь стояло земское войско, а совсем недавно, всего минувшей весной, здесь же держал путь к московскому трону и сам новоизбранный государь.

Хатта, слушавший этот разговор с обычным своим сдержанным вниманием, оглядел мощные валы и башни ярославского кремля взглядом человека, привыкшего оценивать всякую крепость прежде всего с точки зрения её обороноспособности, и заметил не без одобрения:

– Вот здесь, по крайней мере, о защите позаботились не в пример прежним деревенькам, Дзимитори-доно. Такие стены и такой ров не всякий враг с налёта возьмёт.

К самому городу, до которого от места последнего привала оставалось не более двух часов пути, обоз подошёл уже в глубоких вечерних сумерках, когда над крышами посада заструились сотни печных дымков, а редкие огни свечей замерцали в слюдяных да бычьих окнах немногих богатых изб. Известие о приближении посольства, отправленное Бахтеяровым вперёд с гонцом ещё накануне, у последнего перед городом постоялого двора, успело, судя по всему, дойти до воеводского двора заблаговременно: у самой городской заставы, освещённой чадящими смоляными факелами, обоз встретил конный отряд из десятка ярославских стрельцов в добротных, явно не по-вологодски справных кафтанах, во главе с молодым, расторопным сыном боярским, назвавшимся Фёдором Оладьиным и объявившим с той церемонной торжественностью, что выдавала долгую, специально подготовленную к этому случаю речь, что окольничий и воевода Семён Васильевич Головин ожидает высокого гостя в своих палатах и велел проводить посольство до самого кремля с надлежащими почестями.

Проезд через посад, а затем и через сам «Рубленый город» – так называли ярославцы старую, укреплённую валом часть города, – превратился для Дмитрия и его дружины в подлинное шествие, куда более многолюдное, чем всё, виденное ими прежде: весть о невиданных чужеземных воинах, судя по всему, успела разлететься по городу быстрее, чем сам обоз достиг его окраин, и улицы, несмотря на поздний час и трескучий мороз, были полны любопытствующего, толпящегося у самой дороги народа. Дмитрий, привыкший уже к подобному вниманию по прежним городам, всё же не мог не отметить разительную перемену в самом характере этого любопытства: если в Архангельске и Холмогорах толпа взирала на них по большей части с суеверным, почти испуганным изумлением, то здесь, в куда более обжитом и повидавшем виды городе, недавно принимавшем в своих стенах и польских интервентов, и земское войско, и самого нового государя, любопытство горожан было более деловитым, более осведомлённым – то и дело из толпы долетали до слуха слова вроде «японские послы» или даже «царёвы гости», из чего следовало, что слух о цели их путешествия успел, вопреки всем ожиданиям, опередить их самих на добрую сотню вёрст.

Воеводский двор, к которому подъехал наконец обоз, представлял собой обширные каменные и деревянные палаты, куда более пышные, чем всё виденное Дмитрием на его пути от самого Архангельска, – и на высоком, обнесённом резными перилами крыльце, освещённом уже целой шеренгой факелов, ожидал сам хозяин: Семён Васильевич Головин, мужчина лет тридцати пяти, статный, в богатой, шитой серебром шубе поверх узорчатого кафтана, с тем открытым, привыкшим повелевать взглядом, что выдавал в нём не столько провинциального воеводу, сколько человека, уже искушённого в делах большой, столичной политики. Рядом с ним, чуть поодаль, толпилась многочисленная свита – дьяки, дворяне, духовные лица в чёрных рясах, среди которых выделялся своим саном и осанистой важностью настоятель одного из ярославских монастырей, – и весь этот двор, при появлении из саней сначала Хатты, за ним прочих воинов в чёрных лакированных доспехах, и, наконец, самого Дмитрия, застыл на мгновение в том же почтительном, хотя и куда менее испуганном, чем в прежних городах, молчании.

– Милости прошу, боярин, – произнёс Головин, первым нарушив паузу и сходя навстречу гостю с крыльца тем размеренным, полным достоинства шагом, что подобал человеку его положения. – Весть о посольстве твоём донёс мне ещё вчера гонец из Вологды, а Пётр Иванович в грамоте своей просил принять тебя со всем возможным радушием – и я, признаться, ждал этой встречи с немалым любопытством, ибо о делах твоих наслышан уже не только по здешним слухам. Не побрезгуй, боярин, скромным нашим гостеприимством – а после отдыха потолкуем и о деле, что тебя в эти края привело, и о том, как половчее да поскорее домчать тебя до самой Москвы, покуда государь ещё не позабыл о том, кого ему обещали привезти с далёкого Студёного моря.

Дмитрий, отвечая на это приветствие с той же смесью старинной книжной торжественности и живой, современной ему речи, к какой прибегал уже во всех прежних встречах, коротко поблагодарил воеводу за радушный приём и упомянул, не без некоторой доли расчётливой прямоты, о нападении под Вагой и о том уроне, что понесла его дружина, – известие, выслушанное Головиным с тем же помрачневшим вниманием, что и прежде Селифонтовым, и завершившееся коротким, но твёрдым обещанием снарядить дальше до Москвы охрану не в пример прежней – «не десяток, а полсотни добрых конных, да ещё и своего человека пошлю наперёд, дабы в Москве знали заранее о вашем прибытии и подготовили встречу, достойную посольства государева уровня».

Вечер того дня, проведённый в просторной, ярко освещённой множеством свечей воеводской горнице, показался Дмитрию едва ли не самым пышным приёмом за всё время его путешествия по этой земле: столы ломились от блюд, каких не видел он даже в Холмогорах, – тут были и осетрина заливная, и снова лебеди жареные, украшенные по обычаю собственным опереньем, и традиционные всевозможные пироги, и заморские, диковинные для этих широт фрукты в патоке, привезённые, по объяснению самого Головина, ещё до Смуты голландскими купцами и хранившиеся с тех пор в ледниках как редкость особого случая, – а сам воевода, разливая гостю хмельной мёд, не уставал расспрашивать его то о самом посольстве, то о нравах и обычаях далёкой Японии, то, наконец, о самом сражении под Вагой, слушая ответы с тем цепким, запоминающим всякую деталь вниманием человека, для которого подобные сведения могли впоследствии оказаться не бесполезными в делах государственной службы.

Уже глубокой ночью, когда большая часть гостей разошлась, а сам Дмитрий, утомлённый долгим переходом и не менее долгим застольем, готовился наконец отойти ко сну в отведённых ему покоях, Головин, задержав его на минуту у дверей горницы, произнёс тем низким тоном, каким говорят обыкновенно о вещах, не предназначенных для лишних ушей:

– Ты уж прости, боярин, что докучаю на ночь глядя, да токмо знай: путь твой отсюда до Москвы, хоть и короче всего пройденного, но лежит уже ближе к тем местам, где ещё не так давно бесчинствовали и литва, и казаки Заруцкого, и всякий иной лихой люд, – а по весне, сказывают, паны Лисовского вновь зашевелились у наших рубежей. Я дам тебе провожатых, каких смогу, да грамоты во все города по пути, но и ты сам, я вижу, человек уже бывалый – так что упреждаю не из недоверия к твоей осторожности, а токмо из желания, чтоб путь твой, начатый столь достойно, столь же достойно и завершился – в самой Москве, пред очами государя, а не в каком-нибудь безвестном сугробе на большой дороге.

Дмитрий, поблагодарив воеводу за прямоту и за заботу, ответил, что готов принять любую осторожность, какую подскажет ему многоопытный хозяин, – и, оставшись наконец один в отведённой ему тёплой, натопленной горнице, долго лежал без сна, глядя на пляшущие по бревенчатому потолку отсветы затухающей свечи и думая о том, что путь его, завершившийся сегодня в этом богатом, повидавшем и славу, и разорение волжском городе, стал ещё одной ступенью на той долгой, петляющей дороге, что вела его через чужие страны и две вовсе разные жизни, – а теперь туда, где ждала его последняя и, быть может, самая важная встреча: с царским троном древней Москвы, вживую увидеть того, кто после войдёт в аналы истории, о том кого в 20–21 веке школьники будут изучать по учебникам истории.

Глава 16
Дорога государева

«Всякая дорога рано или поздно приводит путника туда, куда он давно должен был прийти, – вопрос лишь в том, узнает ли он это место, когда наконец его увидит».

Утро выдалось морозным и ясным. Небо над Ярославлем стояло высокое, бледно-голубое, будто выцветшее от холода, а дым из печных труб поднимался прямыми ленивыми столбами. Дмитрий проснулся ещё затемно от голосов во дворе – там уже кипела обычная предотъездная суета: скрипели полозья вытаскиваемых из-под навеса саней, фыркали застоявшиеся за ночь лошади, переругивались вполголоса дворовые люди, увязывая тюки и укладывая в короба провизию.

Головин поднялся ещё раньше самого Дмитрия и с рассветом уже распоряжался во дворе лично, кутаясь в лёгкую шубу поверх домашнего платья и покрикивая на нерасторопных холопов с той беззлобной властностью, с какой хозяин большого дома командует в день важного отъезда. Увидев Дмитрия, вышедшего на крыльцо в сопровождении Хатты и ещё двух самураев, воевода прервал распоряжения и подошёл сам.

– Выспался, боярин? – спросил он, разглядывая гостя с тем же цепким вниманием, что и накануне вечером. – Путь тебе предстоит хоть и не самый долгий из всего пройденного, да не самый лёгкий: до Москвы вёрст двести с небольшим, а зима нынче такая, что иную версту за две считать впору.

Он повёл Дмитрия к возам, уже наполовину нагруженным, и показал, что именно велено уложить в дорогу: три воза с зерном и мукой – на случай, если постоялые дворы окажутся скудны; бочонок солёной рыбы и другой – квашеной капусты; связки вяленого мяса; несколько кругов воска и сальных свечей; ещё одну тёплую медвежью полость для саней самого Дмитрия и волчьи да заячьи шкуры для остальных седоков; наконец – окованный железом ларец, куда под личным присмотром Головина уложили дары сёгуна, переложенные соломой и рогожей, чтобы не разбились в дороге лаковые шкатулки и не помялись свитки шёлка.

– А охрану дам, как обещал, – продолжал воевода. – Полсотни конных, все люди бывалые – иные ещё под Троицей от литвы отбивались, так что не сироты, а воины настоящие. Поведёт их сотником Прохор Веригин, человек надёжный, дорогу эту знает как свои пять пальцев. Стрельцов твоих прежних, что от Ваги уцелели, тоже к нему определил – пусть с новыми людьми поближе сойдутся, оно в дороге сподручнее. А гонца своего, как и обещал, ещё третьего дня отправил налегке, на подставных лошадях, – он у меня, поди, уже вёрст сто отмахал, так что в Москве о вас, надо думать, уже наслышаны.

Дмитрий слушал эти обстоятельные распоряжения и невольно ловил себя на мысли, что вся эта хозяйственная деловитость – возы с провизией, счёт вёрст, наказы сотникам – говорит о приближающейся Москве куда красноречивее любых торжественных речей. Эта страна умела принять гостя с пышностью, но умела и снарядить его в путь с той трезвой хозяйской рачительностью, за которой угадывалась многовековая привычка к дальним дорогам и суровым зимам.

Прохор Веригин, невысокий, кряжистый мужчина лет сорока, с обветренным лицом и левой рукой, чуть согнутой в локте – давняя рана, видно, навсегда придала ей эту форму, – подошёл представиться сам, поклонившись с той сдержанной почтительностью, что положена служилому человеку перед вельможей, чьё истинное звание он сам для себя ещё не вполне уяснил.

– Не сумлевайся, боярин, – сказал он без предисловий, оглядывая сани и людей уже опытным хозяйским взглядом. – До Москвы доведу в целости, коли Бог даст. Дорога знакомая – через Ростов Великий, через Переславль, а после и до самой Троицы рукой подать. Там заночуем в последний раз, а от Троицы до Москвы вёрст семьдесят, за один длинный день осилим, коли лошади не подведут.

– Сколько всего дней в пути? – спросил Дмитрий, прикидывая в уме, как когда-то прикидывал сроки корабельных переходов.

– Дён пять, боярин, может, шесть, коли метель заставит где отсидеться. В Ростове одну ночь простоим, в Переславле другую, в Троице третью – а там уж, считай, и дома.

Прежде чем тронуться в путь, Дмитрий ещё раз заглянул в возок с дарами – не столько по необходимости, сколько из того же внутреннего беспокойства, что не отпускало его. Хатта, приподняв край рогожи, придирчиво осмотрел уложенные внутри свёртки – два меча в лаковых ножнах, отдельно упакованный панцирь, тюки шёлка, – и удовлетворённо кивнул.

– Крепко уложено, Дзимитори-доно. Доедет в целости, если дорогу снова не перекроют разбойники.

– Будем надеяться, что второй раз нам такая удача не выпадет, – ответил Дмитрий, вспоминая пострадавшие от битвы сани и перевязанные головы стрельцов под Вагой.

Выехали, когда солнце едва поднялось над кровлями ярославских церквей, окрасив снег на них в бледно-розовый цвет – тот самый, что Дмитрий помнил ещё по холмогорским утрам. Головин проводил обоз до самых городских ворот верхом и на прощание крепко, по-мужски, обнял Дмитрия – жест, показавшийся тому неожиданно тёплым после стольких церемонных поклонов, – а потом отступил и сказал негромко, чтобы слышал только гость:

– Даст Бог, свидимся ещё, боярин, – при дворе ли, здесь ли. Сдаётся мне, судьба твоя ещё не раз сведёт нас на одной дороге. А покуда – с Богом.

Дорога от Ярославля до Ростова, вопреки ожиданиям Дмитрия, оказалась куда оживлённее прежних, архангельских и вологодских трактов. Навстречу то и дело попадались обозы: купеческие сани с рогожными кулями, гружённые то солью, то пенькой, то замороженной рыбой; крестьянские розвальни с дровами или сеном; изредка – верховые гонцы, проносившиеся мимо с той стремительностью, что выдавала спешное поручение. Земля здесь, несмотря на памятные годы Смуты, выглядела обжитой и ухоженной куда больше, чем суровые северные пределы: деревни встречались чаще, дымы над ними поднимались гуще, а поля под снегом угадывались по ровным, размеренным очертаниям межей.

Хатта ехал верхом рядом с санями – обычай, заведённый ещё с самого Архангельска: долгое сидение в санях он считал делом непривычным и не вполне достойным воина, – и то и дело показывал плетью на замеченные по сторонам дороги диковины: то на резной, украшенный деревянной вязью амбар, каких он прежде не видел, то на одинокую деревянную часовню с луковичной главкой посреди снежного поля – простую и строгую в своей плотницкой соразмерности, – сооружения, вызывавшие в нём смесь недоумения и невольного плотницкого уважения.

– У вас на Руси, Дзимитори-доно, – заметил он однажды, разглядывая проезжаемую деревню, – дерево кладут иначе, чем у нас: не столбами да балками, а целыми брёвнами, одно на другое, будто складывают короб. Крепко, должно быть, только зачем такая толщина стен, если мороз не такой уж сильный?

– Оттого и толщина, что зимы здесь долгие, – отвечал Дмитрий, невольно улыбаясь этому слегка наивному любопытству старого воина. – А лес, не в пример вашему, японскому: сосна да ель растут здесь в таком изобилии, что об экономии бревна никто и не заботится.

На первом привале, устроенном ближе к полудню у придорожной корчмы, к их костру подсел Аким – тот самый стрелецкий десятник, что уцелел под Вагой и теперь ехал в свите Веригина, – и, погревшись немного, кивнул в сторону Хатты, чистившего в стороне свой меч.

– Дозволь спросить, боярин, – начал он, обращаясь к Дмитрию с той осторожной прямотой, что свойственна человеку невысокого чина, вынужденному заговорить с вельможей. – Вот воин твой, самурай этот. Правда ли, что у них там, за морем, коли меч сломается или опозорится воин – так он себе брюхо вспарывает, честь свою спасаючи?

Дмитрий, помедлив, ответил со всей серьёзностью, какой заслуживал вопрос:

– Правда, Аким, только это дело нечастое, и не по всякому поводу так делают. Скорее уж крайняя мера, когда иначе честь не спасти.

– Дикий обычай, прости Господи, – пробормотал стрелец, крестясь, но тут же, помолчав, прибавил уже другим тоном: – А только под Вагой я видел, как эти твои самураи дрались – не за страх, а по чести, будто и вправду смерти не боятся. Наши-то стрельцы тоже не трусы, а таких я ещё не видывал.

– Они с детства к этому готовятся, – сказал Дмитрий. – У нас на Руси иначе воспитывают.

– Оно и видно, – согласился Аким и, поднявшись, отправился проверять коней, оставив Дмитрия наедине с мыслью о том, как причудливо и вместе с тем естественно начинают сближаться люди, ещё неделю назад стоявшие друг напротив друга по разные стороны совершенно разных миров.

Первую ночь провели в Ростове Великом – городе, представшем перед Дмитрием ещё издали суровым, приземистым силуэтом кремлёвских стен на самом берегу огромного, скованного льдом озера, простиравшегося до горизонта белой равниной. Местный воевода, наскоро предупреждённый гонцом Головина, встретил посольство с той же смесью растерянности и почтительности, что и все прежние хозяева по пути, – но самого Дмитрия в тот вечер куда сильнее занял не приём в воеводских палатах, а сам город: мощные земляные валы, белокаменные стены, а за ними – увенчанные множеством глав соборы, показавшиеся ему, повидавшему уже японские замки и укрепления, зрелищем совершенно особого, непривычного величия – не столько военного, сколько молитвенного.

Перед ужином один из местных священников, разговорившись с Дмитрием во дворе, предложил показать гостю соборную звонницу – не столько из любезности, сколько, как показалось Дмитрию, из желания самому лишний раз взглянуть на диковинного чужеземца вблизи. Поднявшись по обледенелым ступеням на невысокую звонницу, Дмитрий увидел ряд огромных, потемневших от времени колоколов, и священник, любовно похлопав рукой по самому большому, пояснил:

– Этому колоколу без малого сто лет, боярин. Голос у него такой, что в ясную погоду за пятнадцать вёрст слыхать.

– А в Японии колокола другие, – сказал Дмитрий, – не бьют языком внутри, а бьют по ним снаружи особым бревном.

– Это как же? – удивился священник, и Дмитрий, как мог, описал устройство буддийского храмового колокола, чем привёл собеседника в состояние тихого, почти детского изумления, надолго занявшего того больше, чем сам вид самурайских доспехов.

Наутро, перед самым отъездом, Дмитрий вышел один на озёрный берег – постоять несколько минут в морозной тишине, глядя на бескрайнюю снежную гладь озера Неро, над которой поднималось багровое, ещё не набравшее полной силы солнце, и на силуэты соборных глав, черневшие на фоне светлеющего неба, как строй древних безмолвных стражей. Это было первое за много дней мгновение, когда он позволил себе просто смотреть, не думая ни о посольстве, ни о царе, ни о собственном, так причудливо сложившемся пути.

Дальнейший путь через Переславль-Залесский пролёг вдоль ещё одного огромного озера – Плещеева. Берега его, рассказал Дмитрию встретившийся по дороге разговорчивый купец, везший в Москву обоз с мёдом и воском, ещё при Иване Грозном служили местом «потешных флотов», хотя об этом мало кто теперь помнил.

Дмитрию почему-то подумалось, глядя на скованную льдом гладь озера, что места эти хранят в себе некое ещё не проявившееся предназначение: пройдёт лет восемьдесят, и на этих самых водах юный государь по имени Пётр начнёт строить свою «потешную флотилию», с которой начнётся русский флот.

Тот же купец, разговорившись у общего костра, поделился с Дмитрием и свежими московскими новостями – вернее, тем, что сам слышал третьими устами от проезжих людей: что государь-де молод ещё и делами правит покамест более по совету матери да ближних бояр, что отец его, митрополит Филарет, всё ещё в польском плену томится и о судьбе его при дворе говорят с тревогой, что Дума собирается часто, а казна после Смуты пуста, и оттого всякое новое посольство, что сулит прибыток или диковинный товар, встречают при дворе не в пример радушнее, чем встречали бы в спокойные времена.

– Так что ты, боярин, вовремя, надо думать, едешь, – заключил купец с той купеческой прямотой, что не признаёт чинов. – Казне сейчас всякая новая нить надобна.

Дмитрий, поблагодарив за откровенность, невольно отметил про себя, что сведения эти – пусть и с чужих слов – куда полезнее для него, чем самые обстоятельные придворные наставления: не всякий думный дьяк рассказал бы иноземному послу о пустой казне и о тревогах вокруг пленного митрополита.

В Переславле их встретил уже не воевода, а настоятель одного из городских монастырей – крепкий не по годам старец с пронзительным, неулыбчивым взглядом. Он принял гостей со сдержанным, почти суровым гостеприимством человека, для которого всякое земное диво меркло перед постоянством молитвенного правила. За скромным монастырским ужином – рыбой, кашей и квасом, без хмельных медов и заморских разносолов – старец долго и пристально разглядывал Хатту и других самураев, отказавшихся, по обычаю, снимать мечи даже за трапезой, и наконец произнёс, ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Много дивного повидал я на своём веку, а такого не видывал: люди в железе, что твои древние ратники, а лица – не наши, не басурманские, а вовсе иные, будто из иной какой земли, о коей и не слыхивал никто. Не к добру ли такое диво в наши смутные ещё времена, или, напротив, знак Божьего промысла?

Дмитрий, наученный уже прежними встречами не удивляться подобным речам, отвечал со всей возможной почтительностью, что послы его прибыли не с бранью, а с миром, и что дело у них доброе, царёво, – ответ, принятый старцем с медленным, задумчивым кивком, не разрешившим, впрочем, всей тревоги в его взгляде.

Один из младших монахов, прислуживающий за трапезой, набравшись смелости уже под конец ужина, тихо спросил Дмитрия, правда ли, что в той земле, откуда он прибыл люди поклоняются идолам, – вопрос, заданный без всякой враждебности, а скорее с той же простодушной пытливостью, с какой сам Дмитрий когда-то, попав в Японию, расспрашивал Феррейру о буддийских обычаях. Дмитрий, стараясь не вдаваться в тонкости, которых сам не вполне понимал, ответил, что вера в тех землях иная, но что люди там не менее почтительны к своим святыням, чем здесь – к своим, – ответ, принятый монахом с тихим, задумчивым кивком.

Третью ночёвку сделали в Троице-Сергиевом монастыре – обители, самый вид которой произвёл на Дмитрия впечатление куда более сильное, чем все виденные им прежде по дороге города: мощная кирпичная стена с гранёными башнями, за которой золотом и синевой сверкали купола Успенского собора, а над всем этим монастырским городом стояла та особая, намоленная веками тишина, которую не нарушали ни скрип полозьев, ни голоса многочисленных богомольцев у Святых ворот.

Хатта, впервые за всю дорогу увидевший столь обширное каменное сооружение, долго не мог отвести взгляда от монастырских стен, и по его лицу – обычно сдержанному, как и подобает самураю, – пробежало то самое выражение, какое Дмитрий видел прежде лишь однажды: в тот миг, когда сам он много лет назад впервые увидел японский замок во всём его величии.

– Крепость эта, Дзимитори-доно, – произнёс наконец Хатта, – крепче иного замка даймё. А строили её, говоришь, не воины, а монахи?

– Монахи, да не только, – ответил Дмитрий. – Не раз эти стены выдерживали настоящую осаду – от той же польской литвы, что и по сей день ещё рыщет в здешних лесах. Лет пять назад литовцы почти два года держали монастырь в осаде – и не взяли.

– Два года? – переспросил Хатта с недоверием, в котором, впрочем, угадывалось и уважение. – И выстояли одни монахи?

– Не одни монахи, конечно, – были там и стрельцы, и окрестные крестьяне, что укрылись за этими стенами. Но да, выстояли.

Архимандрит, принявший посольство в тот вечер, оказался человеком иного склада, нежели переславльский настоятель, – не суровым, а радушным, с живым любопытным взглядом, расспрашивавшим Дмитрия за трапезой не столько о самой Японии, сколько о том, крепко ли в тех землях стоит вера православная и не притесняют ли там христиан. На этот вопрос Дмитрию пришлось отвечать с особой осторожностью – упомянул о католических миссионерах-иезуитах, но умолчал о собственном, весьма запутанном отношении к вере, так причудливо перемешавшейся за минувшие годы между православным воспитанием юности и буддийско-синтоистскими обычаями новой родины.