Текст книги "Северный ветер (СИ)"

Автор книги: Алекс Крэйтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)

– Дзимитори-доно, – прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо и не в силах более сдерживать те самые слёзы, что копились в её глазах на протяжении всей утренней церемонии, – я боялась… я так боялась, что не увижу тебя более.

– Я обещал вернуться, – отвечал он тихо, гладя её по волосам той же ласковой, невольно дрожащей рукой, – и вот я здесь. Прости, что заставил тебя ждать так долго.

Не размыкая объятий, он опустился на одно колено, раскрывая руки навстречу подошедшим детям, – и первой в эти объятия бросилась Юки, за минувшие два года превратившаяся из робкой, большеглазой девочки в статную, не по годам серьёзную девушку лет одиннадцати, чьи прежние страхи перед странным белокожим человеком давно уже уступили место той же безусловной, дочерней привязанности, что связывала её с родным отцом. Следом, уже с большим достоинством, приличествующим будущему наследнику самурайского дома, приблизился и Кэнскэ, заметно вытянувшийся, раздавшийся в плечах за время долгой разлуки, – и хотя он, сдержал первый порыв броситься к отчиму со всей прежней детской непосредственностью, объятие его, когда он всё же позволил себе его принять, было не менее крепким и не менее искренним, чем у младшей сестры.

И, наконец, там, где ещё не решался ступить самостоятельно, вцепившись обеими ручонками в подол материнского кимоно, стоял маленький Ичиро – тот самый младенец, что не знал прежде лица собственного отца, а теперь, повзрослев настолько, что уже уверенно держался на ногах, разглядывал приближающегося незнакомца с той смесью настороженности и любопытства, что свойственна всякому маленькому ребёнку при виде чужого, хотя и явно расположенного к нему человека.

Дмитрий, глядя на сына – на эти светло-серые, столь похожие на его собственные глаза, на эти тёмно-русые, а вовсе не чёрные, как у большинства японских детей, волосы, – ощутил, как к горлу подступает комок, куда более сильный, чем любое из прежних волнений этого долгого, полного впечатлений дня.

– Ичиро, – произнёс он тихо, протягивая к сыну обе руки.

Мальчик, услышав своё имя, произнесённое незнакомым мужчиной, поглядел сперва на мать, будто ища у неё подтверждения, что незнакомец этот и вправду достоин доверия, а после, получив от О-Тиё ободряющий кивок да ласковое «иди же, это твой отец», сделал несколько неуверенных, но решительных шажков навстречу протянутым рукам и позволил подхватить себя на руки с той доверчивой готовностью, что свойственна детям, ещё не научившимся до конца различать чужих от родных по чему-либо, кроме самого тона голоса да выражения лица.

Дмитрий, прижимая к себе разом и сына, и обнимавшую его за плечи О-Тиё, пока Юки цеплялась за его свободную руку, а Кэнскэ стоял рядом с той сдержанной, но явственной радостью, что позволял себе выказывать теперь куда охотнее, чем в раньше, почувствовал, как по его собственным щекам, вопреки всей самурайской выдержке, что вырабатывал он в себе, покатились наконец те самые слёзы, что копились в нём на протяжении всего этого долгого, растянувшегося на два года странствия, – слёзы не горя, а самой чистой, ничем не омрачённой радости человека, наконец обретшего то, ради чего стоило вынести все выпавшие на его долю испытания.

– Я дома, – прошептал он, ни к кому в отдельности не обращаясь, но так, что услышали его и О-Тиё, и оба старших ребёнка, теснившихся подле него. – Я наконец дома.

Немного погодя, когда первые, самые бурные проявления долгожданной встречи улеглись, уступив место той спокойной, лучащейся радости, что охватывает всякую семью, воссоединившуюся после долгой разлуки, Дмитрий вспомнил о привезённых им подарках – тех самых, что были заботливо отобраны им ещё в Амстердаме да в Москве, с мыслью именно об этой минуте.

Детям достались диковины, каких не видывали прежде ни в одном японском доме: Кэнскэ – небольшой, но отменной работы нож московских оружейников, с костяной рукоятью и маленький, но действующий компас в медном корпусе, разожжённый интерес к устройству которого, как надеялся Дмитрий, мог бы однажды пригодиться будущему хозяину дома в его собственных странствиях; Юки – резную деревянную шкатулку русской работы, расписанную яркими, невиданными прежде в Японии узорами, ярко раскрашенную глиняную свистульку и связку цветных лент для волос, что привели девочку в такой восторг, что она тотчас же принялась примерять их одну за другой, позабыв на время обо всём на свете; Ичиро же, слишком ещё малому для сложных подарков, досталась простая, но искусно вырезанная деревянная лошадка на маленьких колёсиках – игрушка, какую Дмитрий заказал ещё в Архангельске у местного резчика по дереву, вспомнив, быть может, о собственном давнем ремесле, что некогда открыло ему дорогу в этот новый для него мир.

Но главный подарок, привезённый им из-за трёх океанов, предназначался самой О-Тиё, – и когда Дмитрий, отступив на шаг, развернул перед нею тот самый роскошный, подбитый драгоценным русским соболем плащ, что был сшит по его особому заказу ещё в Москве лучшими скорняками государева двора, среди столпившихся неподалёку придворных дам да служанок пронёсся тот самый восхищённый, изумлённый гул, что рождается лишь при виде вещи, превосходящей самые смелые представления о роскоши.

– Дзимитори-доно, – прошептала О-Тиё, осторожно, почти благоговейно проводя рукой по густому, переливающемуся на солнце меху, – я никогда не видела ничего подобного. Это… это слишком роскошно для меня.

– Ничто не может быть слишком роскошным для тебя, – отвечал Дмитрий, помогая ей накинуть плащ на плечи с той же нежной торжественностью, с какой облачал он её когда-то в подвенечное кимоно-широмуку, – после того, что тебе пришлось вынести за эти два года в ожидании моего возвращения.

И когда О-Тиё, облачённая в этот драгоценный, невиданный прежде в Японии мех, выпрямилась во весь рост, гордо стоя рядом с мужем перед взорами всех собравшихся, – среди толпившихся неподалёку жён иных придворных вельмож пронёсся тот же завистливый, восхищённый шёпот, что сопровождал некогда и первое появление самого Дмитрия при дворе сёгуна: шёпот, в котором сквозило теперь не одно лишь любопытство к диковинному чужеземному подарку, но и невольное, хотя и тщательно скрываемое признание того высокого положения, что заняла отныне бывшая простолюдинка, ставшая женою хатамото, вернувшегося из столь славного и опасного странствия.

Отец Феррейра, дожидавшийся своей очереди поприветствовать вернувшегося друга с тем терпеливым достоинством, что было свойственно ему во всяком деле, подошёл к Дмитрию, когда первые, самые пылкие семейные объятия уже несколько улеглись, и обнял его крепко, по-отечески, тем самым объятием, каким обнимал его иезуит в минуты прежних тревог, и в минуты прежних радостей за все три с лишним года их знакомства.

– Дзимитори, друг мой, – произнёс он, отступив на шаг и оглядывая Дмитрия тем внимательным, чуть прищуренным взглядом, каким смотрел он обыкновенно на всякого человека, желая понять, что переменилось в нём за время долгой разлуки, – ты вернулся другим человеком, чем уезжал, – более уверенным, более зрелым, хотя и явно уставшим от тягот столь долгого пути. Расскажешь мне после все подробности, но сейчас скажу лишь одно: я молился о твоём благополучном возвращении каждый вечер, пока тебя не было, и Господь, кажется, услышал эти молитвы.

– Благодарю тебя, отче, – отвечал Дмитрий с той же искренней теплотой, что связывала его с этим человеком с самых первых, полных растерянности дней его жизни на японской земле. – Без твоих наставлений, без твоей мудрости я, быть может, не сумел бы ни правильно составить это посольство, ни благополучно довести его до конца. Многим я обязан именно тебе, – куда большим, чем могу выразить словами. Кстати, вот вам письмо из Макао от его святейшества, какое он просил передать вам.

Феррейра принял свиток с сургучной печатью, как нечто очень ценное, приложил его к губам и истово перекрестился.

– Спасибо Дзимитори, это самый большой подарок для меня получить известия от его светлости. Поспешу поскорее в миссию обрадую братьев.

А у тебя сегодняшний день должен принадлежать твоей семье. Благослови вас господь, дети мои!

И, отступив в сторону с тем же тактом, что отличал его во всяком деле, священник направился прочь, оставляя Дмитрия наедине с тем самым долгожданным, полным тихого счастья дня, ради которого он и вынес все тяготы двухлетнего странствия через три океана и десятки чужих земель.

Дом, куда Дмитрия с семьёй проводили, – тот самый отведённый им в Эдо, где прожили они не одну зиму до самого отплытия посольства, – встретил его знакомым, почти позабытым за долгие месяцы плавания уютом: тем особым запахом свежих татами да курящегося сандалового дерева, что был неотделим для него от самого понятия дома, тем негромким, привычным потрескиванием углей в жаровне, тем видом из окна на небольшой внутренний дворик, где, как и прежде, росла та самая старая слива, а созданный им лично сад камней, чья-то заботливая рука поддерживала в первозданном виде.

Дети, утомлённые долгим, полным впечатлений днём, да к тому же наевшиеся вдоволь всяческих сладостей, что щедро раздавали на пристани в честь такого торжественного случая, заснули почти сразу же, едва их уложили на приготовленные постели, – и Дмитрий, постояв немного у их изголовья, глядя на мирно спящие лица Кэнскэ, Юки и маленького Ичиро, ощутил ту особую, глубокую благодарность судьбе, что доступна лишь человеку, познавшему в полной мере, сколь хрупко и сколь драгоценно всякое семейное счастье.

Когда же дом погрузился наконец в ту тихую, умиротворённую темноту, что наступает после долгого, наполненного событиями дня, Дмитрий и О-Тиё остались вдвоём в своих покоях, – и то, что последовало за этим долгожданным уединением, было вершиной той радости, что копилась в обоих на протяжении двух долгих лет разлуки: радости, не нуждавшейся более ни в словах, ни в объяснениях, но говорившей сама за себя тем древним, не подвластным никакому веку языком, каким говорят друг с другом два человека, наконец обретшие друг друга после долгой и мучительной разлуки.

Много позже, когда за тонкими стенами дома единственным звуком, нарушавшим тишину, был стрекот цикад, Дмитрий и О-Тиё лёжа рядом на разостланных татами, и она, положив голову ему на грудь, водила пальцем по едва заметному, побелевшему уже шраму на его плече – памяти о давней схватке в подмосковном лесу, – а после, тихим, чуть сонным голосом, начала рассказывать ему о том, как прошли для неё эти два долгих года.

– Полгода примерно назад, – начала она, не поднимая головы с его груди, – к нам в дом пришёл человек – голландский матрос с торгового судна, что случайно оказалось у берегов Дэдзимы, – и принёс письмо, написанное твоей рукой. Ты не представляешь, Дзимитори-доно, что значило для меня получить эти несколько строк после стольких месяцев неведения о твоей судьбе. Твои слова дали мне во сто крат больше сил, чем все увещевания отца Феррейры да все заверения Сигэнорри-доно, что с тобою всё будет благополучно. Я перечитывала это письмо, наверное, тысячу раз, пока буквы на нём не начали стираться от прикосновений моих пальцев, – и всякий раз, читая его, я верила, что ты непременно вернёшься.

Дмитрий, слушая этот тихий, полный пережитой тревоги рассказ, вспомнил ту самую записку, что он писал наспех, при неверном свете корабельного фонаря, у острова Святой Елены, вкладывая в неё все слова утешения и надежды, какие только могло подсказать ему истосковавшееся по дому сердце, – записку, что была после завёрнута в промасленную холстину и оставлена под приметным камнем на волю случайных, но, как оказалось, благосклонных к нему обстоятельств.

– А ещё, – продолжала О-Тиё, и голос её при этих словах чуть дрогнул, выдавая пережитый некогда, но теперь уже отступивший страх, – война с Осакой закончилась всего три месяца назад. Я боялась, Дзимитори-доно, – боялась так, как не боялась, наверное, ничего иного за всю свою жизнь, потому что Сигэнорри-доно, Кадзуо, все прочие вассалы дома отправились на эту войну, а я оставалась здесь одна, с детьми, не зная, вернутся ли они, не зная, что станется с нашим домом да с нашей землёй, если дело обернётся к худшему. Но всё разрешилось благополучно, слава ками: Сигэнорри-доно и все его люди вернулись целыми и невредимыми, замок Осака пал, а юный Хидэёри, рассказывают, принял смерть достойно, как то подобает наследнику знатного рода.

– А как же наше поместье, наше хозяйство? – спросил Дмитрий, вспомнив о тех рисовых полях да огородах, что оставил он на попечение верного старика Гэнсукэ, отправляясь в столь долгое странствие.

– В твоём доме я всегда поддерживала должный порядок, – отвечала О-Тиё с той спокойной, деловитой гордостью, что была свойственна ей во всём, что касалось хозяйственных забот. – Слуги и наёмные крестьяне обрабатывали землю в срок, урожай оба года выдался добрым, а доходы с надела я вела в тех же книгах, что вела прежде, пока ты не отбыл в своё странствие, – дабы ты, вернувшись, мог во всём разобраться без лишних хлопот.

Дмитрий, слушая этот тихий, размеренный рассказ, чувствовал, как усталость от долгого дня, от долгих месяцев плавания, от всех пережитых за это время тревог и опасностей начинает наконец брать своё, увлекая его в тот глубокий, спокойный сон, какого он не знал, казалось, вот уже долгие годы, – и последнее, что он помнил из этого вечера, было тихое, ровное дыхание засыпающей рядом с ним О-Тиё да собственная рука, машинально, почти во сне, поглаживающая её спину той нежной, лишённой всякой спешки лаской, что доступна лишь человеку, обретшему наконец полное, ничем не омрачённое спокойствие.

«Я дома», – думал Дмитрий, погружаясь в сон с той последней, ясной мыслью, что вместила в себя весь смысл двух долгих лет странствий, всех перенесённых штормов, всех пережитых опасностей и потерь, всего того трудного, а порою и мучительного выбора меж прошлым, что осталось навеки в другом веке, и настоящим, что стало для него подлинным домом. – И его здесь ждали.

Много дней спустя, когда все посольские дела – и торговые договоры меж двумя великими державами, и распределение привезённых даров, долгие, обстоятельные отчёты перед сёгуном да перед Огосё в далёком Сумпу – были наконец улажены к обоюдному удовлетворению обеих сторон, Дмитрий, выдавшимся свободным вечером, любил уходить в тот самый внутренний дворик своего дома, под старую сливу, где сиживал он, глядя на играющих неподалёку детей да слушая доносящийся из дома негромкий голос О-Тиё, отдающей распоряжения по хозяйству, и подолгу размышлял о пройденном им пути.

Он думал порою о человеке без имени, чья дальнейшая судьба оставалась ему неведома, – думал без гнева, но и без особой тревоги, потому что человек этот, при всех совершённых им злодеяниях, избрал наконец собственную дорогу, столь же отличную от дороги Дмитрия, сколь отличны бывают порою судьбы двух путников, что встретились однажды на распутье, чтобы после разойтись каждый в свою сторону, – и Дмитрий надеялся лишь, хотя и не без некоторого сомнения в искренности этой надежды, что человек этот, обретя в конце концов то, что искал столь долго и столь отчаянно, найдёт вместе с этим и тот самый покой, какого, судя по всему, недоставало ему на протяжении всех прожитых в чужом веке лет.

Он думал и о собственном пути – о том долгом, полном неожиданных поворотов странствии, что началось три с лишним года назад с крушения самолёта, на спасательном плоту в бушующем ночном море, через все испытания и открытия, через все обретения и потери, какие по итогу привели его к этому тихому дворику под старой сливой, к этой семье, что ждала его столь верно и столь долго, к этой жизни, что стала для него подлиннее и роднее той, оставленной навеки в далёком двадцать первом веке. Путь гайдзина, начавшийся с потерянности и отчаяния человека, заброшенного в чужой мир безо всякой надежды на возвращение, привёл его в конце концов не в пустоту чужбины, а туда, где у него было теперь всё, ради чего стоит жить: дело, достойное всей его прежней жизни, и семья, ради которой стоило это дело исполнять как можно лучше.

Ичиро, разыгравшись во дворе вдруг подбежал к нему, что-то радостно лепеча на своём ещё не вполне разборчивом детском наречии, и Дмитрий, подхватив сына на руки, поднял его высоко над головой, слушая его звонкий, счастливый смех, – и в эту минуту, глядя на сияющее детское личико, на подступающую к ним с тёплой, лучащейся улыбкой О-Тиё, на неспешно приближающихся Кэнскэ и Юки, он понял со всей той ясностью, какой не было в нём прежде, что странствие его, долгое и трудное странствие гайдзина, заброшенного судьбою на край света, наконец завершилось – не концом, но обретением, не потерей, но подлинным домом, какого он, быть может, и не чаял найти. У входа перед своим отплытием с посольством, он посадил сакуру. Дерево за два года выросло и окрепло, радуя теперь своим цветением. Она источая нежный аромат своих розовых лепестков какие медленно кружась падали на землю. Дмитрий глядел на них осознав буддийское понимание модзё – непостоянство мира.

Для того, кто прошел через опасность связанную со смертью, опадающая сакура пахла не уходом, а возвращением. Лепестки отрываются от ветви не потому, что их жизнь окончена, а потому что они выполнили своё предназначение – вспыхнули и отдали себя ветру. Дерево встретило его именно этим тихим шёпотом: всё в мире скоротечно, что отдано ветру, не исчезает бесследно. Оно просто возвращается к корням. Как и он сам.