Текст книги "Жена моего мужа"

Автор книги: Адель Паркс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 36 ЛЮСИ

Пятница, 10 ноября 2006 года

Прошлой ночью я опять спала в свободной комнате. Я приехала домой только в четыре утра и не хотела разбудить Питера или побеспокоить Ориол. Утром я проигнорировала все призывы вставать и держала голову в безопасности под подушкой до тех пор, пока не услышала, что Питер ушел на работу, а Ева с Ориол отправились в школу. Только когда звук их шагов замер вдали, я рискнула пошевелиться.

Волны тошноты захлестывали меня. Я успела добежать до ванной, но, к сожалению, не до туалета, прежде чем меня вырвало. Моя уютная ванная в минималистском стиле Филиппа Старка с рассеянным светом и мозаичными плитками венецианского стекла тотчас же превратилась в нечто ужасное, достойное стать сценой из фильма Тарантино. Я тщательно удалила остатки вчерашнего праздника, залившие пол моей ванной, а также мою жизнь, затряслась и заплакала.

Я приняла душ, но запах грязи вчерашней ночи, казалось, прилип ко мне. Я рассчитывала, что Ева вернется из супермаркета по крайней мере через полтора часа, а если она передумает и на всех нарах примчится домой? Не могу рисковать наткнуться на нее. Не хочу никого видеть. Я послала сообщение Джулии, что беру выходной, так как знаю, что, если попрошу у Ралфа отпустить меня по болезни, это вызовет массу вопросов, а мне этого совершенно не хочется. Я схватила пальто, сумочку, солнечные очки и вышла из дома.

Сегодня серый, тусклый день, и солнечные очки совершенно не нужны, но мне необходимо спрятаться за ними. Как я могла совершить такую глупость? Мне казалось, что всю свою жизнь я держала под полным контролем и себя, и свое окружение и в собственных действиях руководствовалась только умом и рационализмом. Я не приняла ни единого глупого, вызванного сиюминутным желанием решения и никогда не вынашивала тайных саморазрушительных импульсов, но сейчас совершенно неожиданно я все сама себе изгадила.

Все.

Всю свою жизнь.

Нет! Нет, не может быть. Я не позволю. Главное – не впадать в панику. Я принимаю решение сесть в метро. Обычно я избегаю общественного транспорта, но сегодня мне это подойдет. Я сижу, выделяя через поры алкоголь, вместе с другими беспечными лондонскими неудачниками и вполне вписываюсь в их общество.

Я не обратила внимания, на какой станции вышла.

Я все утро скитаюсь по Лондону, ощущая себя и раскаявшейся, и бунтующей одновременно. Я говорю себе, что это Питер довел меня до этого. У меня не было выбора. Он игнорировал меня в течение нескольких месяцев. Но даже сама не верю себе. Я знаю, что выбор у меня всегда был. И никто никогда не заставлял меня что-либо сделать. Я чувствовала себя ужасно – ощущала себя дешевкой, которую использовали и погубили, словно героиня девятнадцатого века, по-настоящему испорченная, опустошенная, потерпевшая крушение и ставшая настоящим отребьем. Я никогда не верила в нечто подобное. До сегодняшнего дня.

Я обнаруживаю, что Лондон представляет собой серию картин, послуживших фоном для различных эпизодов моей жизни. Словно читая открывшиеся передо мной старые дневники, я постоянно наталкиваюсь то на какие-то особенные лестницы, то на определенный магазин, то на статую, сыгравшие какую-то роль в определенные моменты моей жизни.

Вижу антикварный магазин, в котором покупала свадебный подарок Питеру и Роуз – вазу, которая сейчас стоит на подоконнике в нашем нижнем гардеробе. Странно, но Роуз не захотела оставить ее у себя, когда стали делить имущество, как бы дорого она ни стоила, Роуз сочла ее бесполезной. Я тоже ее ненавижу.

А теперь я вижу «Винтаж-Хаус», где когда-то купила Питеру бутылочку эля, стоившую более четырехсот фунтов. Наталкиваюсь на магазин «Все для левшей», где мы когда-то смеялись до хрипоты над причудливыми товарами. Он купил мне часы для левшей, хотя я правша.

Я замедляю шаг перед «Сотеран» на Саквилл-стрит, старейшим антикварным букинистическим магазином Британии. Это место напоминает мне о Конни, о той другой Конни, не похожей на ту уверенную женщину, какой она стала сейчас, а о бедной отчаявшейся Конни, погрязшей в романе, не имевшем будущего. Она попросила меня помочь ей отыскать здесь какой-нибудь поэтический сборник для своего любовника, это было здесь миллион лет назад. Я помню энергию и гибельную решимость, охватившую ее тогда. А теперь не могу представить себе Конни изменяющей своему мужу. Это так же нелепо, как… ну, если бы изменила я. Мне так хорошо запомнился тот день, когда мы с Конни ходили по магазинам, потому что вечером я встретилась с Питером, и он пообещал мне оставить Роуз ради меня.

Я поднимаю глаза, вижу львов Пикадилли и думаю, что отныне они станут ассоциироваться для меня с моим предательством. Наконец я захожу в Национальную портретную галерею.

В декабре 1999 года мы с Питером встретились на ее ступенях в канун Рождества, чтобы украдкой обменяться подарками. Он купил мне бриллиантовые сережки. Не помню, что купила я, знаю только – это был недорогой подарок. Я намеренно выбрала его, потому что полагала, что он тоже подарит мне какой-то сувенир, и мне не хотелось ставить его в неловкое положение. Дни рождения и Рождество – сложное время для любовниц.

В действительности мы встречали Рождество в его доме вместе с Роуз. Я была одной из их многочисленных гостей. Те отвратительные дни двуличности были ужасно неприятными. Конечно, я не могла гордиться такой ситуацией, когда мне приходилось делить его с другой. Тогда я жаждала только одного – заполучить его для себя. Но когда же все так осложнилось? Когда я все так осложнила?

Я так долго мечтала заполучить его – с той самой минуты, как впервые увидела его, когда он приехал вместе с Роуз навестить Дейзи в университете. Мы тогда были почти детьми. Как я могла поступить так глупо и рискнуть всем тем, над чем трудилась много лет? Чертова дура!

Оказавшись в галерее, я чувствую себя чуть лучше. Во-первых, здесь сухо, а кроме того, я обожаю ее чистые белые контуры и приличный сувенирный магазинчик.

Я пытаюсь восстановить в памяти события прошедшей ночи. Беспорядочные, но убийственные вспышки возникают в моем сознании, причиняя невыносимую боль… У него изо рта воняло несвежей пищей. Он был небрит, и его щетина царапала мне лицо и шею. У него толстые пальцы, которыми он хватал мои чулки, стаскивая их. Я поспешно вытираю рот – все еще ощущаю на своих губах привкус его грубых, неумелых поцелуев. Мне хочется отсечь их…

В состоянии похмелья я, похоже, не способна читать надписи и сажусь в лифт, который не останавливается в бельэтаже, где разместилась выставка, а доставляет меня прямо в тюдоровскую галерею.

Моя первая мысль – как выбраться отсюда? Я не вижу ни лифта, ни лестницы, ведущих вниз, и впадаю в панику. Чистые стены, кажется, смыкаются вокруг меня, и открытые пространства, которыми я наслаждалась, в одно мгновение исчезают. Мне нужно выбраться отсюда. Немедленно! Не хочу, чтобы эти мертвецы глазели на меня. Я испытываю смущение, когда эти суровые создания смотрят на меня своими маленькими и блестящими глазками-бусинками и как будто издеваются надо мной и осуждают меня за безрассудство. За мою неверность.

Я прислоняюсь к стене и жду, пока перестанет кружиться голова и восстановится дыхание, стараюсь часто и глубоко дышать. Возьми себя в руки, Люси. На этаже никого нет, кроме трех-четырех серьезных девочек, японских школьниц, которые вежливо делают вид, будто не замечают твоей неспособности ориентироваться.

Я снова смотрю на знакомые портреты, чтобы вновь открыть для себя то, что я, казалось, уже знала. Подобную технику я часто использую на работе. Наибольшей опасности подвергаются те маклеры, которые считают, что уже видели все, и перестают смотреть внимательно. Я всегда проявляю большее внимание и осторожность, на все готова смотреть как в первый раз, с новой точки зрения.

Говорят, портрет считается хорошим, если глаза натурщика повсюду следуют за зрителем. Если это действительно так, то все тюдоровские портреты следует оценить как изумительные, поскольку мне кажется, будто натурщики живые и пристально смотрят на меня. Несколько минут я стою перед портретом Генриха VIII, несомненно самого знаменитого из Тюдоров – по крайней мере, его многочисленные браки, если не что-либо иное, укрепили его дурную славу. Глаза Генриха VIII – свирепые щелочки, холодные и отталкивающие. Кажется, будто он насмехается надо мной, словно знает мою грязную тайну и даже знает, кого именно я пустила к себе между ног вчера ночью.

Что ж, рыбак рыбака видит издалека.

Один за другим я изучаю портреты его жен – преданных, обезглавленных, разведенных, покинутых. Бывало, что и жены предавали, и сейчас такое бывает. Где же прогресс?

Я качаю головой и, отметив, что, наверное, еще слишком пьяна, бреду дальше.

Шумные школьники заставляют меня отойти от портрета Генриха VIII, на котором он со своего смертного ложа указывает на сына. Этот гигант в последние минуты жизни кажется маленьким. Интересно, боялся ли он смерти после всех тех убийств, которые совершил? Стоило ли это того? Победы, поражения, браки, ошибки…

Я бросаю прощальный взгляд на портрет умирающего короля. При повторном взгляде меня вдруг осеняет мысль, прежде не приходившая в голову. Я рассматриваю вероятность того, что Генрих VIII, возможно, умирал не в сомнениях. Что, если он знал, абсолютно твердо знал, что его сын, а возможно, даже и дочери, несомненно, самое важное? Возможно. Вполне вероятно. Возможно, он умирал, веря, что его ненасытное желание произвести на свет и защитить наследника не было безумием, но было исполнено смысла. Маленький болезненный принц, возможно, был слишком слабым и едва ли имел какое-то значение для истории Англии, но для Генриха он был богом. И это, наверное, спасло его от безумия.

Какое огромное облегчение – верить во что-то так непоколебимо. В наши дни в Холланд-Парке не рубят голов, но, с другой стороны, и веру не так уж часто встретишь. Во что я верю? В себя? До вчерашнего дня я с уверенностью ответила бы «да», но теперь я вижу, что и я подвержена ошибкам. В Питера? Опять же до вчерашнего дня я стала бы утверждать, будто он смысл моего существования, но как такое возможно, если мы вечно рычим и огрызаемся друг на друга? Я не верю в Бога, но мне необходимо верить в нечто большее, чем кредитные карточки «Виза» и дизайнерская обувь. «Вог» не сможет быть моей библией всегда. Ориол?

Я украдкой бросаю взгляд на хохочущих промокших детей, и теперь они не раздражают меня. Я с неприкрытым любопытством наблюдаю, как они играют, пихают и толкают друг друга. Но на этот раз я не вижу беспорядка и не ощущаю раздражения. Напротив, я испытываю потрясение от их энергии, звучного смеха, от искренности их привязанностей и антипатий, и мне кажется, что они просто изумительные. Каждый из них. Изумительный.

У ребенка с Рейнджером на рюкзачке, у которого течет из носа, хорошие умные глаза. Девочка, постоянно почесывающая голову, кажется погруженной в размышления. Мальчишки, спорящие по поводу того, каких королей было больше – Генрихов или Георгов, кажутся очень смышлеными. Но вдруг меня осеняет: какими бы вдумчивыми, смышлеными и хорошими ни были эти дети, они не могут ответить на мои вопросы. А я не в состоянии ответить на их вопросы. Я с благодарностью мысленно посылаю воздушный поцелуй портрету Генриха и поспешно бросаюсь к двери.

Мне нужна моя дочь. Я хочу быть с Ориол.

Глава 37 РОУЗ

Суббота, 11 ноября 2006 года

Я люблю свадьбы. Мне нравится в них все, начиная с хорошеньких маленьких балетных туфелек, которые носят подружки невесты, до ужасных ансамблей, подражающих «АББА» и играющих во время приема до раннего утра. Мне нравится тот момент, когда невеста проходит через дверь церкви, наряженная в пышные юбки и вуаль. Мне нравится, что прихожане всегда замирают. Мне приятно видеть женщин в шляпках, а мужчин во фраках.

Нельзя сказать, что мне в последнее время часто представлялась возможность посещать свадебные церемонии. Так что, несмотря на то что эта свадьба носит для меня особенный характер, поскольку я не знаю ни жениха, ни невесты, я рада принять в ней участие. Я стряхнула пыль со своей шляпы и разорилась по такому случаю на новое платье. На этот раз я не взяла с собой Конни или Дейзи, когда пошла по магазинам, – подумала, что, если пойду одна, мой поход будет не менее продуктивным, может, даже более.

Сначала я опасалась, что, поскольку Крейг – шафер, мне придется сидеть на церковной скамье в одиночестве, отвечая на бесчисленные вопросы, кем я прихожусь счастливой паре. Но Крейг объяснил, что он будет шафером, показывающим гостям их места в церкви во время венчания, а настоящим шафером будет его близкий друг, которого я встречала у школьных ворот. Так что во время церемонии мы сидели рядом и никто не заподозрил, будто я пришла без приглашения и мне следует уйти.

Мы проходим через двойные стеклянные двери, и нас встречают сотни свечей. Свечи на столах, в канделябрах, в цветочных композициях, на стойке бара, и огромные толстые свечи, примерно метр в высоту, стоят на полу. В целом комната погружена в нереальную, сказочную атмосферу. И это замечательно.

– Не правда ли, здесь прекрасно?

– Да, очень красиво, хотя и непрактично, – озабоченно говорит Крейг.

– Вы рады за своих друзей? – спрашиваю я.

– Ужасно рад за них обоих. Что может быть лучше, чем найти человека, которого ты так полюбишь, что захочешь провести с ним всю оставшуюся жизнь.

Я улыбаюсь. Я очарована. Может, Крейг и возражает против свечей из соображений безопасности, но все-таки он истинный романтик в душе. Просто он такой же практичный, как и я. Я немного беспокоилась, что мы с Крейгом станем нервничать, оказавшись в непривычной обстановке, но мы не нервничаем. Нет ни единого момента неловкости, когда мы изо всех сил старались бы найти общую тему для разговора. Он начисто лишен каких-либо раздражающих привычек.

Прием проходит изумительно. Вино подается в изобилии. Оркестр хорошо сыгранный, это касается и тона и силы звука, и еда не холодная, на что обычно приходится рассчитывать, когда нужно накормить сто пятьдесят человек. Нас развлекают мим и фокусник. Крейг внимательный, но не назойливый. Он сделал мне комплимент по поводу платья, но не держится подобострастно. Он следит за тем, чтобы мой бокал был всегда полон, но у меня нет такого ощущения, будто он пытается напоить меня. Он поинтересовался, кто сидит с детьми, но не позволил разговору скатиться на школьную тему.

Нарушая традиции, пара решила начать танцы до речей и десерта, это дает возможность пожилым покружиться на танцплощадке, прежде чем всерьез на весь вечер заиграет диско-музыка. Мне очень нравится идея танца за чаем, и мое одобрение еще более возрастает, когда Крейг приглашает меня потанцевать.

– Я не умею танцевать вальс, – признаюсь я.

– Я тоже. Но разве это трудно? Тетушка Тома Мадж умудряется танцевать с ходунками для инвалидов.

Я думаю, что будет приятно, если Крейг обнимет меня, и соглашаюсь. И вот мы шаркаем по площадке, повторяя: «Раз, два, три. Раз, два, три», но сомневаюсь, что мы можем кого-то одурачить. Через несколько минут мы начинаем покачиваться в объятиях друг друга, но впечатление нельзя назвать абсолютно нелепым. Как чудесно, когда тебя снова обнимают. Не припомню, когда мужчина в последний раз касался моего тела. Неужели шесть лет назад?

– Вам здесь нравится, Роуз?

– Неужели нужно спрашивать? Я не перестаю улыбаться с того момента, как вы за мной заехали сегодня утром. Чудесный день.

– Я так рад. Мне приятно осознавать свою причастность к тому, что порадовало вас.

Я с изумлением смотрю на Крейга, не зная, как лучше ответить. Неужели он серьезно? Неужели он хочет сказать, что намерен это сделать еще, и, может быть, не один раз? Похоже, что так. Я позволяю этой мысли проникнуть ко мне в сознание и тщательно рассматриваю идею со всех сторон. Она не вселяет в меня ужас. Напротив, мне нравится Крейг, очень нравится.

Впервые мы испытываем небольшое смущение в присутствии друг друга, но это смущение приятно щекочет нервы. Это не чувство разочарования двоих неловких незнакомцев – это легкое замешательство двух любящих друг друга людей, обхаживающих друг друга, не уверенных в следующем движении, но отчаянно желающих, чтобы это движение состоялось. Крейг кашляет и меняет тему разговора:

– Расскажите мне о себе, Роуз.

– Особенно нечего рассказывать, – замечаю я. Он же знает, что я разведенная мать близнецов. Что еще я могу добавить?

– Не верю. У вас в прошлом наверняка были волнующие моменты, о которых вы хотите мне поведать, чтобы произвести на меня впечатление, – говорит он с усмешкой. – И у вас, наверное, не менее волнующие планы на будущее, хотя вы их держите глубоко в секрете.

Мне льстит мысль, что он думает, будто я когда-то совершала нечто волнующее и достойное упоминания, хотя я и не уверена, что он прав по поводу моего будущего. В действительности у меня нет тайных захватывающих планов. Впервые в жизни мне хочется, чтобы они были, хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на Крейга.

Мимо нас скользит пожилая пара. Кажется, они танцуют фокстрот. Им удается выглядеть удивительно элегантно, хотя им уже за восемьдесят и их лица испещрены морщинами, словно неглаженые простыни. Пожилые люди смотрят друг на друга с одинаковым выражением лица – они излучают благоговение и преданность.

Шесть лет я держала свое сердце скрытым за нерушимыми баррикадами, отвергавшими любую близость. Я приняла свою жизнь такой, какая есть, и научилась любить ее такой, какая есть, и не позволяла себе желать чего-то большего. Это было неразумно. Большое всегда в итоге становится маленьким. Я любила Питера больше, чем это возможно, и в конце концов отчасти лишилась своей индивидуальности. Я не хотела рисковать снова испытать такую сильную, опаляющую боль, так как боялась, что моя хрупкая душа не сможет вынести еще одного схожего разочарования. У меня совершенно расшатаются нервы, и какая тогда будет от меня польза для мальчиков. Мальчики, всегда нужно думать о них. Слава богу.

В конце концов, жизнь, заполненная детьми, кулинарными рецептами, друзьями и семьей, – это полная жизнь, мне не на что пожаловаться.

Но когда я увидела пожилую пару, поглощенную друг другом, я вдруг поняла, что невозможно игнорировать тот факт, что моя жизнь полна, но не до краев, и эта разница имеет значение. Мою жизнь не назовешь переполненной через край, кипучей и изменяющейся, а теперь мне хочется, чтобы она такой стала. Я знаю, чего не хватает, и всегда знала – просто не хотела этого признать. Я не думаю, что женщине для того, чтобы жить полной жизнью, необходим мужчина, но признаю, что иметь родственную душу – все равно что обладать рогом изобилия. Смотрю на Крейга и размышляю, какой глубиной и нравственной силой он обладает. Никто из тех мужчин, с которыми я недавно встречалась, не разжег в моей душе ни искры интереса, но сейчас я неожиданно ощущаю настоящий жар.

– Люди часто думают, будто финансовые работники – скучные люди, но в действительности это не так. Я, например, болтушка, могу иногда и напиться, хотя в последнее время мне этого делать не доводилось. Я даже однажды пела в баре под караоке.

– А в чем еще вы хороши, Роуз? – Крейг бережно кружит меня в танце, а я обдумываю ответ.

– Я хорошо разбираюсь в садоводстве, в приготовлении джемов, умею приободрить людей. – Я осознаю, что мои умения выглядят не слишком впечатляюще, но это по крайней мере честно. Я со вздохом признаюсь: – Я воплощение хорошей девушки. Во всяком случае, была таковой до…

– До?

– До развода.

– А Питер хороший человек?

– Он эффектный, а это оказалось самым близким к хорошему, что я только смогла тогда найти.

Крейг смеется.

– Не хотите ли отдохнуть?

Если серьезно, я хотела бы оставаться в его объятиях до тех пор, пока «Кэдбери» не откроет рецепта бескалорийного шоколада «Дэри милк», но думаю все же, что мне следует сказать, что я хотела бы присесть передохнуть. Он отпускает меня, и я ощущаю себя перенесшей тяжелую утрату.

Мне было необходимо заполнить образовавшуюся в разговоре паузу, и я снова начала говорить. О чем это я болтала? А, да, о Питере.

– Я одурачила его. А может, сама была всего лишь дурочкой.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Крейг. Замечательно, что он не пытается избежать болезненной темы, связанной с моим бывшим.

– Питер думал, что приобрел хорошую девушку. Он считал меня хорошей.

– Но вы действительно хорошая, Роуз. Вы, наверное, хотите сказать, что это все, что он о вас думал, и упустил все остальное. – Крейг наливает нам обоим еще по бокалу вина, и мы чокаемся.

– Вот именно, – шепчу я.

– Неужели он не рассмотрел то причудливое свойство, тот большой секрет, тщательно скрываемый за всей вашей покорностью и искренностью, за суровой служебной этикой, – это бешено бьющееся сердце, голова, полная мечтаний и надежд, и несокрушимое чувство оптимизма и радости? Вы не скучная, Роуз.

Я не знаю, что сказать, и с изумлением смотрю на Крейга, и не только потому, что никогда прежде он не выглядел таким великолепным, властным и зрелым. Я не могу понять, как он смог догадаться. Я не уверена, что моя родная сестра знает, что я именно так воспринимаю себя. Как же об этом узнал Крейг? Похоже, он читает мои мысли, ибо тотчас же дает ответ на не заданный мною вопрос.

– Если кто-то не пожалеет времени и соскребет поверхностный слой, то обнаружит Роуз-комедиантку, Роуз-идеалистку, Роуз, верящую в истинную вечную любовь, Роуз, которая втайне от всех, но с полным правом осознает, что она совершенно особенная, настолько особенная, что ей нет необходимости выставлять напоказ свою уникальность, свой интеллект, свою глубину, что обычно склонны делать менее значительные люди.

Я замечаю, что бокал Крейга пуст, что отчасти может объяснить его многословные комплименты. Но может ли это объяснить его проницательность? Долго ли этот человек думал обо мне? Как внимательно он слушал меня? Есть ли в его словах намек на то, что он согласен со мной? Конни, без сомнения, закричала бы «сталкер» и убежала за много миль, а я рада. Крейг только что произнес вслух мысли, в которых я едва ли признавалась себе сама.

– Думаю, все дело в том, что вам не нужно было шумное одобрение со стороны, только чтобы Питер осознал ваши таланты и сильные стороны, – замечает Крейг.

Я смотрю на него настороженно. Что я могу сказать о Питере? В конце концов, он является родителем в школе, которую возглавляет Крейг. Будет ли справедливо с моей стороны, если я настрою против него Крейга? Но с другой стороны, если Крейг станет моим другом, будет вполне резонно, если я не стану день и ночь напролет восхвалять Питера.

– Питер не видел моих талантов, по крайней мере ничего, кроме умения хорошо делать джем. Когда я пыталась показать ему, что я нечто большее, чем просто умелая и надежная, он не хотел этого знать. Страсти – не его стихия. Он предпочитает холод. Он почувствовал, что обманулся во мне. Он-то думал, что женился на приятной, положительной женщине, которая не доставит ему никаких хлопот, так же как в свое время его отец женился на приятной даме и наслаждался жизнью, лишенной ссор из-за пустяков, шума или сильных чувств. Но я принесла ему больше хлопот, чем он предполагал, и я ожидала от него большего, чем он был готов мне дать, когда родились мальчики. И к тому же тогда он влюбился в Люси.

– Значит, все было не так просто, как если бы он оставил вас ради другой женщины?

– Вообще-то да, хотя эта история меня больше всего устроила. Появилась другая женщина, и он ушел.

– А брак к этому времени уже подошел к концу?

– Правда находится где-то посередине.

Крейг кивает, словно понимает все сложности и нюансы брака, прекратившего свое существование уже несколько лет назад. Мне кажется, что это невозможно, но я ценю его попытку понять.

– Мы ведем такой разговор, какой было бы естественно вести месяцев через шесть после знакомства, а не на первом же свидании, – замечаю я, а затем думаю, что мне, наверное, следует проявлять большую сдержанность.

– Так действуют на людей свадьбы. Они заставляют тебя думать о каких-то значительных вещах или, по крайней мере, должны заставлять.

– Интересно, о чем мы будем разговаривать через шесть месяцев? – пытаюсь я пошутить, чтобы нарушить охватившее нас напряжение, не подумав, что мой вопрос может показаться намеком.

– Возможно, мы будем выбирать обои, – говорит Крейг, при этом он не производил такого впечатления, будто его подталкивают.

Я оглядываю комнату и останавливаю взгляд на Джоне; по идее он должен сидеть за главным столом, но почему-то сидит в одиночестве за боковым.

Крейг следует за моим взглядом. Джон сидит низко склонившись, почти уткнувшись лицом в стол. Его усталый вид резко контрастирует с оживлением остальных гостей.

– О боже, он, наверное, слишком много выпил. С ним это случается, когда он волнуется. Джен просто убьет его, если он провалит речь. Вы меня извините?