Текст книги "На чужой войне (СИ)"

Автор книги: Ван Ваныч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Я крался по лесу, ориентируясь по уже взошедшему солнцу и шуму боя. Очевидно, пришельцы не удовлетворились сожжённой деревней и атаковали крепость. Надеюсь, их там всех и положат. Нет, я нет кровожадный, но рядом с такими беспредельщиками мне трудно дышится. Понимаю, война, но существует же грань, пока ты человек, но если перейти– уже животное. Очень легко позволить себе отпустить зверя, живущего в каждом из нас, на волю, но последствия этого, возможно, будут сниться вам всю оставшуюся жизнь– так что оно того не стоит. А если делать это регулярно, то легко превратиться в монстра, опасного не только для чужих. И рядом с которым у любого нормального человека палец непроизвольно начинает нащупывать курок. Всё-таки, несмотря на некоторое внешнее сходство итогов работы военных и убийц в виде уничтожения себе подобных, внутреннее содержание очень сильно отличается. Но грань, действительно очень тонка, и очень легко перейти в другую категорию– ту, что недавно и продемонстрировали в деревне, и которая мне, видимо в силу воспитания, сильно не нутру.

Тихо, где-то на грани слышимости почудились непонятные звуки, похожие… хм, на стон? Посмотрим? Аккуратно переставляя ногами (не дай, боже, на какую-нибудь веточку встану), и дыша через раз, подкрался и выглянул из-за дерева. Бросил взгляд, и мгновенно отпрянул назад переваривать увиденное– на небольшой полянке, привалившись спиной к поваленному дереву, полусидел-полулежал парень. Молодой, судя по едва пробивающейся черноволосой бородке, вряд ли старше двадцати годков отроду, одетый в обычную для здешних крестьян одежду, то есть, в широкую длинную рубаху, подпоясанную верёвкой, и короткие, едва прикрывающие колени, штаны, но без головного убора и обуви. Судя по всему, мне повезло повстречаться с одним из неудачников сегодняшнего дня. Вы спросите– как это я так определил, что фатум обошёл его стороной? А разве можно назвать (это если даже не принимать во внимание зарево над деревней) разбитую голову удачей. Да, парень, судя по безвольно откинутой и залитой кровью головой, пребывал в отключке. Ну что ж, не бросать же человека, да и всяко-разно робинзонаду надо заканчивать и выходить к людям. Этот, пока без сознания, вроде бы ничего– выглядит нормальным, по крайней мере, немедленно резать не кидается. Надеюсь, это связано не только с его нынешним состоянием.

Ну что же, наш выход. Вдох-выдох… Держа в руке кинжал, резко сокращаю дистанцию. Вглядываюсь в бледное лицо незнакомца и облегчённо выдыхаю– этот парнишка действительно без сознания. Да, да, знаю– я эгоистичная сволочь, но как-то получать чем-нибудь острым под ребро не хочется. Ну, вот так вот, ценю я свою шкурку– она мне дорога, и не только как память. Так-с, посмотрим, пощупаем. Что сказать, я конечно не врач, но и без этих, их рентгеновских аппаратов, дам гарантию– без посторонней помощи парнишка с того света не выкарабкается. Ужасная рана на голове, заливающая кровью бледное лицо, хриплое прерывистое дыхание… Ну, а я здесь зачем? Поможем…

Вот и берег. Бережно складываю на землю бесчувственное тело. Тяжёлый, однако. Так, теперь промыть рану и забинтовать. Чем?– вы спросите. Увы, мой синенький стерильный костюмчик приказал долго жить– остатки, ещё ранее, превратились в бинты, которые сейчас и пригодились. А рана нехорошая– голова чем-то тупым пробита. Его бы в реанимацию… Это я опять мечтаю, пока руки наматывают очередную полоску ткани на рану. Изображаю скорую помощь, потому как в этом деле, что называется, ни ухом, ни рылом. Но за неимением гербовой… Промыл лицо, смочил губы– даже какая-то реакция проявилась. Клиент скорее жив, чем мёртв.

О, зашевелился. То, что живучий– это очень хорошо. Пытается открыть глаза и из горла рвётся хриплый стон. Пальцы с обломанными ногтями скребутся по земле, хватаясь за траву. Судя по побелевшему лицу, парню очень хреново. Б..дь. Вырвало. Схватив мокрую тряпицу, кинулся к раненому. Придерживаю ему голову (чтобы не растревожить рану) и протираю мгновенно взмокшее лицо. Неизвестный ещё некоторое время дёргается и хрипит, но вскоре снова теряет сознание.

Прошло двое суток. У замка бились люди за право на жизнь, а я сидел возле умирающего парня. Не помогли мои примочки, обтирания и бессонные ночи. Перед самым концом, так и оставшийся для меня неизвестным, человек ненадолго пришёл в себя, обвёл мутным взором кроны окружавших нас деревьев и, остановив его на мне, прохрипел… что-то. Чёрт, надо скорее учить местный язык. Но потенциальный учитель (так и не узнавший о моих планах на него) уже ушёл. За кромку…Хотелось выть на восходящее солнце, но есть такое волшебное слово “надо”. И вот ты давишь в душе неуместные сейчас эмоции и берёшься за дело. Кинжалом ковыряю заросшую травой землю, а культёй отгребаю– вроде и не знакомы были мы при жизни, но уже и не чужие. Надо, значит, сделать как положено. Приволок камень, установил на могилу. Постоял немного, и ушёл. Не оглядываясь. Ибо на сердце хрень беспросветная, а дела не ждут. В противном случае, лежать мне где-то также, может– даже и без надгробия. Ну, довольно печали. К делу. Чем там, интересно, наши бандитос занимаются?

Искал я не долго– и часа не прошло. Лежу теперь в кустах и обозреваю что-то. Назвать это что-то военным лагерем язык не поворачивается, куда более на пикник на природе похоже. Но судите сами: палатка типа шатер– одна штука, шалаш первобытный из палок и прочего– шесть штук, костёр пионерский– много, считать неохота. И плюс к этому пара сотен туристов, занимающихся своими обычными туристическими делами, вроде: поесть, поспать, облегчиться, и обратно– по новому кругу. И если бы не копья, щиты, и прочие аксессуары того же назначения, то можно было бы эту толпу отнести к замученным урбанизацией горожанам, вырвавшимся на природу. Правда, из странного такого города, населённого сплошь урками и бомжами, ибо своим внешним видом только на подобных данные индивиды и были похожи. Прежде всего, заросшими грязным волосом и изуродованными шрамами бандитскими рожами (по другому и не назовёшь), общим затрапезным видом и местами рваной одежде.

Пролежал в кустах до вечера, высматривая патрули и часовых. Однако, бесплодно– никого не обнаружил. Даже сомнения начали одолевать– не потерял ли ты, Даня, случаем, нюх. Но в конце концов, когда прошли все сроки для пересменки бойцов, а никто так и не появился, до меня дошло– нет здесь никаких часовых, и никогда не было. И вопрос– это только эти так воюют, или это общий порядок ведения боевых действий в здешнем мире. И ещё– а почему они до сих пор живы!?

Не заметил как уснул. Проснулся, глянул. Вы думаете что-то поменялось? По-прежнему, пьют, едят и хм… облегчаются. Где война? Вы на хрена к этому замку припёрлись? Опять уснул. Проснулся. Полюбовался на так называемый военный лагерь, и решил– а пойду-ка я отсюда. Эти вояки, судя по происходящему, готовы устроить очередную троянскую войну, в смысле лет на десять, но я то не готов столько ждать. Нет здесь моих интересов, а потому… Отполз вглубь леса, поднялся, отряхнулся и, сориентировавшись по солнцу, пошагал далее неспешной туристической походкой. Потому как– а вдруг война, а мы уставшие– так ведь и помереть можно невзначай…

–

Нашествие ребеленов застало баронов врасплох. Понадеялись на только что заключённый мирный договор, по которому кондотьеров должны были обе воюющие стороны распустить. Расслабились. Однако, псы войны самораспускаться не пожелали– отвыкли, знаете ли, за многие годы кровавой потехи от сохи. Взявший единожды в руки меч– не отдаст его добровольно. А потом они объединились, выбрали вожаков– капитанов, и прошлись по не разорённым ещё войной провинциям. И напоминали они своей кровожадностью саранчу, ибо оставляли после себя лишь дымящиеся развалины и смерть.

Как и у прочих, для старого барона Жуссерана де ла Брош из-за последних событий наступил локальный апокалипсец. В связи с чем– как обычно и поступал в подобных случаях– он немедленно напился, собрал свою маленькую дружину и, потрясая мечом и немилосердно богохульствуя, толкнул речь. В которой, не иначе как под воздействием винных паров, пообещал отсутствующим по понятным причинам на данном мероприятии бригантам засунуть свой фамильный меч каждому в не предназначенное для этого природой отверстие и вертеть на нём до окончательной их погибели. И в бога, и в душу… и так далее. Добившись от уставших от его спича солдат необходимого, по его мнению, уровня патриотизма, барон распустил гарнизон и отправился спать.

Утро было хреновым– и не только из-за погоды. Маясь от головной боли, старик снова прикинул хрен к носу и засомневался что-то– а не поторопился ли он вчера с громкими заявлениями. Конечно, вряд ли кто-то обратит внимание на речи маленького барона, ну а вдруг? А старые стены замка давно не чинены, и в дружине всего сорок бойцов. А потому нужно подготовиться к возможным неприятностям, и прежде всего, отправить единственную дочь во Фёр– под защиту графа.

На следующее утро, едва рассвело, из ворот замка выехала небольшая конная кавалькада, в составе молодой баронессы Мари со служанкой и десятка старого и опытного воина Гильома. Вроде всё предусмотрено, одного не знал старик барон отправляя дочь, что безопасные прежде дороги превратились в экстремальные аттракционы, за прохождение которых выдавалась лишь одна награда– жизнь. Хотя в начале пути ничего не предвещало опасности и маленький отряд без помех следовал по замысловатым изгибам дороги, но на второй день путешествия изменилось всё.

Поперёк дороги лежал здоровенный дуб. И пока путешественники растерянно топтались возле него, сзади рухнуло ещё одно дерево и десятки стрел пропели свою гибельную песню. Половина отряда– из не успевших прикрыться щитами или попросту неудачливых– погибли, либо были ранены. Остальные спешно спрыгивали с лошадей– тесновато на узкой лесной дороге, превратившуюся в одночасье в смертельную ловушку. В этот момент, в мозгу у одного из солдат по имени Карл перегорел какой-то предохранитель. Взревев как подраненный кабан и пришпорив коня, ринулся он с мечом наголо на толпу разбойников, выбегавшую из леса по обе стороны дороги. Один взмах меча, второй… Под копыта коня ложились разрубленные бандиты. Но на третьем взмахе что-то ударило в спину, да так что сила ушла из тела. А потом в бок, в спину… Перед глазами Карла завертелись кроны деревьев, и свет померк... Однако, пока под торжествующие крики разбойники поднимали на копья безвольное тело умирающего Карла, остальные воины, сбив стену щитов и прикрывая на удивление невредимую баронскую дочку, отступили к лесу, прикрыв тылы мощным каштаном.

Старый десятник не надеялся выжить– слишком много было на них врагов. Но и умереть достойно тоже нужно суметь, а Гильом, прожившую долгую жизнь и большую её часть с мечом в руке, знал как это сделать наилучшим образом. Напрасно торопились разбойники, спеша развалить строй противника, нападая едва ли не по одному. Так и умирая…Но и у бригантов нашёлся командир– криком перестроил нападавших, и они в плотном строю навалились на баронских солдат. Быстрое движение и узкое жало копья нашло щель между щитов– и тут же окрасилось в красное. Воин вскрикнул от боли в бедре, и припал на колено. Тут же попытался снова подняться, но куда там– на подранка обрушился град ударов. Вначале раскололся щит, а следом и голова.

Упал один соратник, второй… Гильом зашептал про себя молитву– на ногах из всего отряда остались лишь он, да Фил Простофиля. Ну, ещё Мари выглядывает из-за дерева, но она не в счёт. Как, впрочем, и Фил, ещё полгода назад не державший в руках ничего серьёзнее кухонного ножа. По какой такой причине барон решил, что из этого лоботряса выйдет что-то путное– сие Гильому было неведомо. Ну, так то, конечно, оглобля немаленькая вымахала, и вроде как силушкой боженька не обидел, но ведь ейной ещё и распорядиться надо суметь правильно. А Филя… Не зря его люди Простофилей прозвали. Тем удивительней, что он до сих пор жив.

–

Иду, наслаждаюсь ярким солнышком и тёплым ветерком, иногда порывисто ласкающим моё лицо, а ещё свежим лесным воздухом– отвыкаем мы от такого в своих каменных джунглях. В очередном порыве ветра мне почудился какой-то посторонний звук, а так как местность не располагает к расслабленности, то поудобнее перехватив самострел, обратился в слух, пытаясь определить источник и направление. Через некоторое время звук повторился, и мне показалось, будто человек кричал. Ага, опять… Ладно. Скорую помощь вызывали? Нет? А мы всё равно идём к вам…

От дерева к дереву, притаиться за кустами, и главное– следить чтобы под ногами не хрустело. Медленно передвигаясь в таком ритме, вышел к узкой лесной дороге и присутствующей на ней группе неизвестных мне людей, занятых, как пишут в уголовном кодексе, убийством одного и более лиц по предварительному сговору. Да, всё так и было: одна, более многочисленная группа, при помощи, видимо, заранее приготовленного архаичного оружия, вроде мечей и копий, в адреналиновом экстазе уничтожала другую– поменьше. Которая, в свою очередь, защищалась при помощи точно такого же оружия. Впрочем, этим меня уже не удивишь– привыкаю, видимо, к уровню данной цивилизации.

Так, а вот это уже не хорошо. Пока эти две группы бородатых мужиков в кожаных и стёганных доспехах мерялись размерами своих детородных органов, я вмешиваться не собирался. Кто они мне? Однако, вскоре мой взгляд обнаружил ещё одного невольного зрителя данного действа, точно совершенно лишнего на этом празднике жизни, или, правильнее сказать, смерти– выглядывающую из-за дерева молоденькую девушку, одетую, как принято по здешней колхозной моде, в долгополое платье и накидку с капюшоном, с завязками под подбородком. Несмотря на некую балахонистость одеяния, оно не смогло в полной мере скрыть молодость и красоту белокурого ангела, чей лик в данный момент портило выражение страха и отчаяния. Возможно, именно это и заставило меня вмешаться в разворачивающуюся на глазах драму. Кто сказал– всё зло от баб? Эх…А может это я зря– и просто надоело прятаться и мириться с творимым– и пришло время выйти из тени? Что же, тогда– к бою! Пока я настраивал себя подобным образом, по сути ища мотивацию для смертоубийства– увы мне, я не маньяк, и кровожадностью не страдаю– у незнакомки осталось лишь трое защитников. А нет– уже двое… И шестеро– против. Расклад хреновый, а разве по-другому когда-то было?

Тщательно прицеливаюсь (не хотелось бы бездарно истратить единственный в моей ситуации выстрел), выглядывая самого опасного противника. Выбрал одного, на совести которого был последний из погибших– уж очень он мастерски копьецом орудовал, любо-дорого смотреть, но не хотелось бы оказаться его противником, а потому будешь первым– и не надеясь пробить надетую на него стёганку, выстрелил ему в ногу. Может плёвое расстояние (всего-то каких-то десяток метров, именно на такое расстояние мне удалось подобраться, пользуясь их невнимательностью– не до меня им было), а может потому что не первый раз пользуюсь этим аппаратом, но в любом случае, болт попал куда я и планировал. На крик подранка по-моему обернулись все участники данной драмы, и пока они не сообразили что к чему, я стартанул, как чёртик из табакерки...

–

Её воины гибли один за другим, а она могла лишь в ужасе смотреть на это. Мужчины в ярости бросались друг на друга, кололи и рубили, и умирали, нередко искромсанные до неузнаваемости. Но даже в последний свой миг желавшие одного– добраться до горла врага. Мари гнала прочь мысли о спрятанном под накидкой кинжале, но время шло, а её защитников становилось всё меньше. Она хотела жить, а кто не хочет в шестнадцать лет. От страха сковались члены, и лишь губы изредка шептали “мамочка”…

Из десятка Гильома в живых остались лишь двое, но вот и старый десятник уже захромал– достали. Неожиданно противник, тыкавший его копьём, упал, громко закричав. А потом упал ещё один, и ещё… А из-за их спин стремительно выскочил бородатый муж с копьём в руке. Лишь позже она обнаружила, что он однорукий, а на данный момент её поразила его скорость. Пронёсшись ураганом по дороге, неизвестный накалывал бригантов на своё копьё, как иголкой бабочек. Оставшиеся в живых разбойники, тоже что-то сообразили, однако среагировать успел лишь один, кинувшись в кусты. Но незнакомец оказался быстрее– свистнувшее копьё с огромной силой пришпилило несчастного к дереву. Тот лишь захрипел, некоторое время дёргая ногами, и вскоре испустил дух.

Глава 6

Стою весь в сомнениях: что это было такое, и почему так легко с противником расправился– никогда в себе Геракла не замечал? Будто взрослый против детей вышел и походя люлей навешал. Так не бывает...разве что в сказках, но вот же– бандит висит пришпиленный к дереву– копьё пробило тело вместе со стёганкой и углубилось в ствол на пол локтя! Ещё в бою обратил внимание: какие-то разбойники попались медленные– двигались будто мухи в киселе. Я нападал, а они даже руки поднять в свою защиту не успевали. Но теперь понимаю, что это не бандиты замедлились, а я ускорился. Налицо некие изменения в моём организме– и не понятно пока положительные они или отрицательные, а учитывая заметно отросшую руку, то напрашивается только один вывод– всё это связано с экспериментом. В каком это таком фильме такое видел? Человек– паук? Свят, свят...

Сходил за копьём. Кое-как вытащил сначала из дерева, потом из мужика– пахнет, конечно, не очень, но копьё мне ещё пригодится. Есть у меня такое ощущение, что про полицаев здесь слыхом не слыхивали, потому и ходят все с холодным оружием. Можно значит. Ну, и я не буду рассказывать им про людей в чёрном с “демократизаторами” в руках, не буду пугать, а то потеряют веру в будущее. А вообще: не стоит выделяться в коллективе, буду как все– с копьём в руке и кинжалом на поясе. Ха…

Вернулся на дорогу, а там идиллия: девушка присевшего у старого каштана старого воина перевязывает, молодой– трупы раздевает и добро по кучкам раскладывает. И сноровисто так, будто каждый день этим занимается. Ну, не будем мешать слаженному коллективу. Изобразил уставшего, прислонился к стволу дерева и эдак, слегка картинно, сполз на землю. При этом, не прямо, нет, искоса поглядывал– как там на это мои “подельники” реагируют. Реакция порадовала, нормально отреагировали– так, глянули, и дальше своими делами занялись. Мол, некогда– корова не доена, коза… А, не– это из другой оперы.

Вот теперь можно и расслабиться. Прикрыл глаза и чувствую– каждая косточка болит, и почему-то в обрубок мой отдаёт. Нелегко дался мне этот бой– за всё приходится платить. Ничего, небольшая релаксация, пару мантр и буду как огурчик. Ага, как же дадут… Плыву я, значит, в нирване, мне хорошо. Как там у одной актрисы– я в раю, я летаю… Не так, но около того. И тут чувствую– кто-то смотрит на меня, а глаза не открываются. Спросите– как такое можно почувствовать? Не отвечу, не знаю как это работает– но бывает такое. И сейчас такое же ощущение… Не хочу, но пересилил себя– поднял веки. Интересно ведь, кому это я понадобился. Стоит солдатик, этот, который молодой, кланяется, лопочет что-то на своём, маловразумительном, и рукой на стоящего тут же коня показывает. Что-то опять от меня надо– надо встать, но тело как деревянное. Ну, это понятно– опять последствия– надо будет с этим как-нибудь поаккуратней. Хотя, если такие приключения продолжатся– последствия меня будут волновать в последнюю очередь. Всё же, кое-как– с трудом и придерживаясь за дерево– поднялся на ноги и пошатываясь поплёлся к лошади. Стоит, примотанная к ветке и копытами нервно перебирает. Хорошая лошадка, хорошая… Только, чур, не кусаться. Рядом накидана немаленькая такая куча разнообразного барахла: сумки, шмотки, оружие. Никак моя доля трофеев. Мило. И всё грязное, в крови. При взгляде на получившийся натюрморт что-то мне грустно стало– отдохну я кажется ещё не скоро...

Расположился прямо возле кучи, и занялся сортировкой того, что боженька послал: это годное– только отмыть, а это– лучше сразу в утиль– такое рваньё мне вряд ли пригодится. Разве что в качестве половой тряпки, теперь осталась самая малость– заиметь дом с полом под неё. Да, раз плюнуть...

От размышлений о вечном меня отвлекло шуршание платья. Окидываю подошедшую девушку заинтересованным взглядом. Красивая. Эдакий зеленоглазый ангелочек, невысокая блондинка лет шестнадцати-восемнадцати. Но это не точно. У нас, имею в виду прошлую реальность, некоторые шестнадцатилетние девочки, накрасившись и одевшись во что-то чрезвычайно короткое, выглядели на все двадцать– не мудрено и ошибиться. Но, конечно, этот вариант здесь не подходит– за полным отсутствием косметики на лице и наличия длиннополого платья– для подошедшей девушки, который, тем не менее, не отменяет того факта, что я плохо разбираюсь в женском возрасте. А среди мужчин есть те, кто разбирается? И молчание в ответ...

Подошла и молчит. Вижу что-то сказать хочет, но лишь подол платья рукой теребит– смущается. Надо как-то преодолеть сей неловкий момент, потому встаю, руку на грудь и исполняю, предназначенный незнакомке, неглубокий поклон. Вроде как здесь такое в порядке вещей. Совсем уж буквой Г вставать не буду, но а вот так обозначить уважение к собеседнику– почему бы и нет. Смотрю девица повеселела и, видимо, сработали поведенческие триггеры– сделала книксен. Это ведь он самый? Никогда не видел вживую– да и где бы я мог такое чудо увидеть– но именно так его себе и представлял,– по книгам и кинофильмам.

– …,– что-то сказала. Малоинформативно, но лиха беда начало. Тут, главное, потенциал, так сказать, раскрыть. Вспомнил тут один культовый фильм про поездку моего тёзки в Америку и эпизод, где он пытается разговаривать с водилой большегруза, не зная толком языка. Так, только студент, да ок, но вроде как прокатило. А мы чем хуже.

– Данила,– и пальцем на себя. И голливудскую улыбку, самую ослепительную, демонстрируем. В которой, как известно, главное– это наличие белых зубов,– на что я никогда не жаловался. Ага, вижу, прониклась. То-то же. Это ж Голливуд, понимать надо…

А девушка застенчиво улыбнулась и тоже пальчиком, правда не так уверенно, на себя показывает:

– Мари …..

Что-то больно заковыристое получается, но главное я разобрал– она Мари, по-нашему, Машка. Аж чем-то родным повеяло… Далее примерно так и общались: где-то словами, а где-то– жестами. Вроде как понимание достигнуто, но это не точно. Вот сейчас этот жест, приглашающий такой куда-то– это вообще о чём? Если подумать, вырисовывается море вариантов, и некоторые из них лучше при детях не упоминать. Ну, я и не буду, а просто последую за вышеназванной особой. Оказалось, что ничего такого особенного, просто приглашение на обед. Или, как говорили в старину, предложение преломить кусок хлеба. И, хотя, пожрать я завсегда не против, почему-то даже жаль, что ничего особенного…

Ржаной хлеб, лук, яйца вкрутую– вроде простая пища, а у меня слюней полон рот– так соскучился. Но сдерживаюсь и поглядываю на компанию, мало ли– а вдруг какие особенные культурные обычаи присутствуют. Например, яйцо с тупого конца разбивают, а я возьму– да и шмякну с острого. Всё– еретик. Нет– нам такого кина не надо.

Присели за достархан, но к еде не притронулись, руки сложили перед собой, вроде как молятся. И я за ними якобы повторяю– шевелю губами и издаю мало разборчивые звуки, стараясь не выбиваться из общей тональности. Так-то особо в религии не разбираюсь, но на войне неверующих нет. Другое дело во что верить: кто-то в Христа, а кто-то и автомат божеством считает. Но не мне их судить, да и не вам– окажетесь там поймёте почему…

А пока молимся. И в конце прозвучало громко и очень даже понятно– "Аминь!" О, как! Ничего не напоминает? А я где-то подобное слышал. Хм, неужели тут тоже в распятого пророка верят? Но об этом я потом подумаю, потому как все на еду накинулись. Ну, или почти все. Не будем пальцем показывать кто. Мм...

–

Мари советовалась с Гюнтером. С таким отрядом: раненый, девушка и Простофиля– следовать по прежнему курсу было бы безумием. Нужно возвращаться, но где гарантия, что и на обратном пути их не поджидают подобные приключения. Сегодняшний день стал для неё самым страшным в той жизни, что она прожила, и повторять такое не желала от слова совсем. Однако, как же быть? Её взгляд невольно остановился на незнакомце: красивый, стройный парень, правда заросший, и какой-то неухоженный что ли, но не это главное. И даже отсутствие руки имело небольшое значение, так как в такие времена количество одноруких воинов не уменьшалось, а наоборот– увеличивалось. И теперь это воспринималось как обыденность, главное– живой.

Но он её пугал своей смертоносностью– она невольно наблюдала весь бой от начала до конца, видела как гибли её защитники, и молилась, понимая, что всё– это их конец– и уже готовилась к смерти, ведь плен был намного страшнее; но пришёл незнакомец и враги как-то резко умерли. А после… после он не подошёл и не представился, как в её понимании должен был поступить каждый благородный человек. Да, и не благородный– тоже. Нет, он лишь окинул их побитую группу холодным равнодушным взглядом, от которого её передёрнуло, прислонился к дереву и, кажется, уснул. Заснул! А она теперь должна думать, что это было и зачем!

Хорошо, Гюнтер успокоил– это не враг. Будь по-другому, они уже были бы на небесах, и он с Простофилей– ей были бы плохими защитниками. Ну, что говорить, ты же сама всё видела. Да… Она всё видела, а потому поверила старому воину безоговорочно. И тогда Мари решилась. Отряхнула с платья приставший мусор, поправила выбившийся локон за ушко, улыбнулась чему-то, и пошла…

–

Солнечный день сменился багровым закатом. Будто нарисованное торопливым художником, небо раскрасилось в замысловатую палитру цветов от желтого до сиреневого, подарив на короткое время миру великолепную картину. Но время неумолимо, и вскоре лишь узкая багровая полоса над верхушками деревьев среди сиреневого океана набегающей ночной тьмы напоминала о недавнем буйстве красок. И постепенно растворяясь в ней до полного исчезновения. Смерть, как обычно, победила жизнь. Наступила ночь.

В лесу затихали последние движения. Мир как будто замер в ожидании чего-то. Тем громче звучали любые звуки, казалось сам лес прислушивается и недовольно качает головой. На лесной полянке у костра сам собой стих разговор. Я, от нечего делать, рассматривал своих новых попутчиков– ну, я так понял Машину пантомиму, а что она имела в виду… Получилось нечто следующее: Машка ручкой на себя, на спутников своих, в оконцовке на меня, как бы объединяя, и затем махнула рукой куда-то в сторону юга. А затем на меня так вопросительно ресницами– хлоп, хлоп. И потом ещё раз весь этот процесс повторила. Ну, я ж не тупой… даже если так выгляжу. Короче, глядя в её колдовские, отливающие магией лесов, глаза, согласился– на всё сразу. Вот теперь сижу и товарищей по несчастью разглядываю, заодно размышляя– а правильно ли я понял ту пантомиму. Ааа… Уже кажется по… неважно, короче. Глаза слипаются. Подумаю об этом завтра...

А утром меня, почти насильно, посадили на лошадь! Никогда прежде дел с этими гогочущими животными не имел, и вот– заставили. Как я не отбрыкивался, пришлось под “строгим” Машкиным взором взгромоздиться на конскую спину. При этом перестарался и чуть обратно не сверзился– только с другой стороны седла. После этого, уже не обращая внимания на улыбки и даже откровенные хохотки, некоторых индивидуумов, сосредоточил все свои помыслы на своей пятой точке, а вернее, на попытке удержать её в седле. А это не просто– я вас уверяю– удержаться от падения на землю, когда под тобой всё ходуном ходит. Но я молодец– выстоял до конца– не упал. Правда, настолько увлёкся этой задачей, что во время этой поездки не помню больше ничего: где ехали, что делали– настолько мне было не до того.

“Неужели, всё...”,– измученно подумал я, когда старый воин по имени Гюнтер– как он мне представился– на закате остановил наш маленький отряд и скомандовал привал. Место было довольно живописным: небольшая лесная полянка с бьющим из под земли ключом, к тому же окружённая величественными дубами. Но мне было не до природных красот– у меня болело всё, как располагавшееся ниже пояса, так и, что меня удивило, выше. Никогда не думал, что конный спорт такой болезненный. Стараясь делать как можно меньше движений, сполз с уже мирно жующей какую-то гадость коняшки и припал к земле, как дитё к материнской титьке. Вытянул онемевшие члены по зелёной травке и закрыл глаза, наслаждаясь покоем. Лепота…

Но это счастье продлилось недолго. Подошла Машка и начала втирать– же не манж па сис жур… так, или примерно так. Как-то по-французски звучит– подумалось мне вдруг. Именно так, по моему скромному мнению, и должен был звучать французский, то есть, непонятно, но красиво. Как во французских песнях, а где бы ещё в нашей глухомани я мог подобный язык услышать? Но всё это несущественно, главное– это Маша. И что говорит непонятно– неважно, а важно– как она это делает. Для моих ушей эта речь звучит, как песня соловья– даже про боль в ягодицах забыл. Встал, молча внимаю и любуюсь– нравится мне эта девчушка. Красивая…

Однако вскоре до девушки дошло, что я её не андестенд. Сдвинула брови, подумав о чём-то, а затем махнув рукой, позвала за собой. Ну вот, давно бы так, хотя я и ещё бы не отказался послушать на твоём непонятном, но удивительно красивом. Хм, и почему при первой встрече с аборигенами этот язык мне весьма не глянулся? Пришли, а там уже поляна накрыта. Молитва, перекус и на боковую. Хотя стоп, про лошадь-то я и забыл. Пошёл к своей невольной мучительнице, а там уже всё в порядке: кобыла разнузданна, вытерта, напоена, стоит– жуёт свою жвачку. На меня карий глаз скосила и отвернулась. Да, знаю– хреновый хозяин. Но, знаешь ли, я тебе в хозяева и не навязывался. Короче говоря, не виновата я… Ладно, прости, исправлюсь. Погладил по шее, вроде не против– наверное, простила. Уже и целоваться лезет. Фу, фу, отстань. Что за животное такое!

А Простофиля молодец! По– любому, это он мою лошадку обиходил, пока я после катания на ней от боли корячился. Человек! Надо будет ему пряник купить…