Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
14 глава
14 глава
Принц возвращается через сорок дней.
Я узнаю об этом так же, как узнала о войне, по звуку улицы. Только теперь это не уход, а возвращение: колокола в дворцовых башнях, крики глашатаев, гомон толпы, которая высыпала к воротам встречать войско.Оранкхэ отброшены за реку. Граница удержана. Наследный принц возвращается с победой.
Я стою на галерее и слушаю колокола, и у меня дрожат колени от облегчения, которое я не имею права чувствовать.
Он жив.
Он вернулся.
И тут же следом другая мысль, холодная: значит, отец ускорится. По канону переворот должен был случиться в отсутствие принца. Принц вернулся раньше, чем отец успел всё подготовить. Это хорошо для страны. И это очень плохо для меня, потому что загнанный в угол паук кусается сильнее.
Я не знаю ещё, что в эту самую ночь принц придёт не во дворец.
Он придёт ко мне.
Это случается за полночь.
Я не сплю, я почти не сплю в эти дни. Сижу у окна, кутаюсь в накидку, смотрю на тёмный сад. Вишня давно отцвела; на её месте молодая, клейкая, ярко-зелёная листва, едва различимая в темноте.
И вдруг у дальней стены сада, там, где растёт стараяпоккот-наму , движение.
Я замираю.
Тень. Человек. Перелезает через стену неловко, тяжело, цепляясь, будто ему трудно. Спрыгивает. И почти падает. Опирается рукой о ствол вишни. Стоит, согнувшись.
Я уже на ногах. Сердце колотится. Вор? Убийца? Человек отца? Человек Хон Чжиа?
Тень выпрямляется. Делает шаг к дому. И в слабом свете луны я вижу лицо.
И Хван.
Я не помню, как оказываюсь в саду. Босиком, в одной нижней рубахе, с накидкой, наброшенной поверх. Холодная земля под ступнями. Холодный воздух. Я бегу к нему и останавливаюсь в шаге.
– Вы с ума сошли, – выдыхаю я. —Ванъе . Через стену. Ночью. В дом министра. Если вас увидят…
– Не увидят, – говорит он. Голос хриплый, усталый. – Я отпустил охрану у ворот дворца. Сказал, что хочу побыть один. Никто не знает, что я здесь.
– Зачем?..
И тут он делает ещё шаг в полосу лунного света и я вижу.
Кровь.
Тёмное пятно на левом плече, расплывшееся по синей тканичоллик а. Рукав потемнел до локтя. Он держит левую руку неловко, прижав к боку, и лицо у него серое, осунувшееся, в испарине.
– Вы ранены, – говорю я. И это даже не вопрос.
– Царапина.
– Это не царапина. – Я уже знаю, что делать, – не разумом, а руками, которые сами тянутся к нему. – Идёмте. Тихо. В мою комнату. Сори спит в соседней, она не выдаст.
– Госпожа Ён, я не могу войти в ваши покои ночью, это…
– Вы истечёте кровью под моей вишней, и это будет приличнее? – шиплю я. – Идёмте. Молча.
В дораме его выхаживала Суён.
Я помню эту сцену десятая серия, горный храм, дождь за окном. Раненный в стычке принц, и безвестная травница Суён, которая перевязывает его и не знает, кто он. Это была их сцена. Сцена, после которой между ними по-настоящему начинается всё.
А сейчас в моей комнате, при свете единственной свечи, склонившись над его рассечённым плечом, перевязываю его я.
Я разрезаю ножницами присохшую ткань рубахи. Рана на плече, длинная, рваная: скользящий удар, не глубокий, но грязный, с запёкшейся кровью и налипшей дорожной пылью. Скакал так двое суток, не показав никому, чтобы не задержали, чтобы добраться быстрее.
– Зачем вы так, – бормочу я, промывая рану тёплой водой с теми травами, что оставила Суён для Ёнсу. – Зачем терпели. Это могло загноиться. Вы могли…
– Я хотел вернуться, – говорит он тихо.
Я замираю. На секунду. Потом продолжаю промываю, прикладываю чистую тряпицу, тянусь за полосой ткани для перевязки.
– Во дворец вы могли вернуться днём. С почестями. К лекарям.
– Я хотел вернуться сюда.
Я не отвечаю. Я не могу ответить. Я наматываю полосу ткани вокруг его плеча через грудь, под мышкой, снова через плечо, и стараюсь не касаться его кожи больше, чем нужно. Но я касаюсь. Конечно, касаюсь. Тёплая кожа под пальцами Хварин, её телу незнакома мужская кожа, и моё, Алинино, лицо горит в темноте, потому что я слишком близко, я чувствую его дыхание у своего виска, его запах кровь, пот, кожа, дорога, и под всем этим что-то его, тёплое, живое.
– Готово, – говорю я, затягивая узел. Голос у меня садится. – Не туго?
– Нет.
Я отстраняюсь. Слишком резко. Сажусь на пятки, на расстоянии. Между нами свеча и тишина.
Он смотрит на меня.
В свете свечи его лицо измученное, серое, со ввалившимися от усталости глазами. Но глаза те же. Тёмные, внимательные, такие живые, что мне больно смотреть.
– Спасибо, – говорит он.
– Не за что.
– Есть за что. – Он чуть наклоняется вперёд. Морщится плечо. – Хварин. Я должен сказать вам одну вещь. Я думал об этом все сорок дней. На реке. В палатке. В седле. Я думал только об этом.
–Ванъе , не надо…
– Надо, – говорит он. – Один раз. А потом, если скажете, я уйду и больше никогда не приду через вашу стену. Обещаю.
Я молчу. Я не могу его остановить. Я никогда не могла его остановить ни на экране, ни здесь.
– Я знаю, что вы не та, кем были раньше, – говорит он, тихо, медленно, глядя мне прямо в глаза. – Я не знаю, что с вами случилось. Болезнь, потрясение, какая-то тайна, мне всё равно. Та Хварин, которую представляли мне год назад, – её больше нет. Вместо неё кто-то другой. Кто-то, кто прячет под её именем, под её лицом, под её холодностью совершенно другого человека. Я вижу это. Я не понимаю это. Но я вижу.
У меня перестаёт биться сердце.
Потому что он прав. Он прав до жути. Он смотрит сквозь лицо Хварин и видит меня. Алину. Чужую душу в чужом теле. Он не знает слов, чтобы это назвать. Но он видит.
– И вот что я понял на этой войне, – продолжает он. – Среди стрел, среди крови, когда я не знал, доживу ли до утра. Я понял, что мне всё равно, кто вы были раньше. Кем бы вы ни были настоящая Хварин, или кто-то ещё, или тайна, которую я никогда не разгадаю, – я хочу узнать вас. Настоящую. Ту, что под именем. Ту, что под лицом. Ту, что подарила платок безродной девушке и не дала пустить кровь больному ребёнку, да, я знаю и об этом, у принцев есть уши. Ту, что плачет под вишней, думая, что её никто не видит.
Я вздрагиваю.
– Вы…
– Я видел, – говорит он тихо. – В тот день. Когда я уходил из вашего сада. Я обернулся за стеной. И видел, как вы опустились на колени и плакали. И я не ушёл сразу. Я стоял за стеной, как мальчишка и слушал, как вы плачете. И ненавидел себя за то, что не имею права вас утешить.
Тишина.
Свеча потрескивает.
– Кем бы вы ни были, – говорит И Хван, и его голос падает почти до шёпота, – я хочу узнать вас настоящую. Не торопясь. Не требуя. Просто позвольте мне быть рядом. И когда-нибудь, когда вы будете готовы расскажите мне, кто вы. И я приму это. Какой бы ни была правда.
Я смотрю на него.
И во мне в эту секунду борются два человека.
Алина, которая знает, что должна сказать «нет». Что у неё есть дверь домой. Что любить его значит подписать ему приговор и разбить сердце себе. Что она здесь гостья, чужая, ненадолго.
И кто-то ещё. Кто-то, кто устал бояться. Кто сорок дней слушал колокола и молился, чтобы он вернулся живым. Кто только что перевязывал его рану дрожащими руками. Кто хочет впервые за всё это время хочет чего-то для себя.
–Ванъе , – говорю я, и мой голос дрожит, – вы не знаете, о чём просите.
– Так расскажите.
– Не могу.
– Тогда не рассказывайте. – Он чуть улыбается устало, нежно. – Я подожду. Я очень терпеливый. Я сорок дней гнал лошадь, чтобы только увидеть, что вы живы. Я могу ждать и дольше.
Я опускаю голову.
И впервые впервые с того банкета позволяю себе не спорить. Не отталкивать. Не защищаться.
– Хорошо, – шепчу я. – Приходите. Иногда. Тихо. Как обещали.
Он закрывает глаза. На секунду. И когда открывает в них столько света, что свече с ним не сравниться.
– Спасибо, – говорит он. – Аль…
Он осекается.
Я вскидываю голову.
– Что?
– Ничего. – Он растерянно качает головой. – Простите. Мне показалось… на одно мгновение мне послышалось другое имя. Будто вас зовут не Хварин. Глупость. Я очень устал.
Я смотрю на него. И сердце у меня обрывается куда-то в холод.
«Аль…»
Он чуть не сказал, Алина. Откуда? Как? Он не может знать. Никто не может знать.
Или может?
– Вам надо идти, – говорю я быстро. – Скоро рассвет. Сори проснётся. Вас не должны видеть.
Он кивает. Поднимается медленно, бережно, придерживая раненую руку. У двери оборачивается.
– Хварин.
– Да?
– Берегите себя, – говорит он. – Я чувствую что-то надвигается. Я не знаю что. Но воздух в столице другой. Тяжёлый. Будьте осторожны. И если будет нужно, если когда-нибудь будет совсем нужно пошлите ко мне. Любым способом. Я приду. Откуда угодно. Сквозь что угодно. Слышите?
– Слышу, – шепчу я.
Он смотрит на меня ещё одно мгновение.
Потом выскальзывает за дверь и растворяется в предрассветной темноте сада.
Я слышу еле слышно, как он перелезает через стену. Уже легче, чем влезал, рана перевязана, кровь остановлена. Потом тихий стук копыт, удаляющийся в сторону дворца.
И тишина.
Я не ложусь до рассвета.
Я сижу у догоревшей свечи, обхватив колени, и смотрю в серое окно. На столике окровавленные тряпицы, миска с розоватой водой, ножницы. Доказательства того, что это было. Что мне не приснилось.
«Я хочу узнать вас настоящую.»
Никто. Никто и никогда не говорил мне таких слов. Ни одному парню в моей прежней жизни не приходило в голову, что во мне есть какая-то «настоящая» я, которую стоит узнавать. Я была, Алина. Переводчица. Своя в доску, удобная, незаметная. А он наследный принц несуществующей страны, человек, написанный сценаристами, гнал лошадь сорок дней и лез через стену с рваной раной, чтобы сказать мне это.
И самое страшное самое непоправимое, что я ему поверила.
Что я хочу, чтобы он приходил.
Что я, кажется, уже не смогу не захочу, его оттолкнуть.
– Алина, – шепчу я в серый рассвет. – Что ты делаешь. Что ты творишь, дура.
Но впервые я говорю это без злости. Почти нежно.
Я заворачиваю окровавленные тряпицы, прячу их, чтобы Сори не увидела. Сворачиваюсь найо . И, проваливаясь наконец в сон, думаю не о двери домой. Не о маме с папой. Не о броши.
Я думаю о том, как он чуть не сказал, Алина.
И о том, что, может быть может быть, в этом мире есть кто-то, кто найдёт меня настоящую, как бы глубоко я ни пряталась.
¹Чоллик (철릭) мужская одежда для верховой езды и военного дела, длинный халат со складками на талии. ²Ванъе почтительное обращение к наследному принцу, «Ваше Высочество».
15 глава
15 глава
Отец вызывает меня через три дня после возвращения принца.
Уже за полночь. Сори будит меня осторожно, тронув за плечо, со свечой в руке и испуганным лицом.
–Агасси . Простите. Господин ваш отец велел вам прийти. Сейчас же.
Сейчас же. Ночью. Это плохо. Это очень плохо. Отец не вызывает к себе ночью по пустякам. Я знаю это телом телом Хварин, которое уже сжалось, помертвело, приготовилось.
Я одеваюсь. Сори заплетает мне волосы наскоро, дрожащими руками. Я иду по тёмной галерее через три двери туда, где в дальнем крыле горит одинокое окно.
– Войди.
Я вхожу.
Министр Ён сидит за столом, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. В комнате жарко натоплено, хотя ночь не холодная. На жаровне тлеют угли. И отец впервые на моей памяти без верхнего халата, в одной нижней рубахе, с распущенными на ночь волосами. Это делает его страшнее. Без официального облачения он не «господин министр». Он просто человек. Хищный, умный, бодрствующий ночью человек.
– Садись, – говорит он.
Я сажусь.
Он смотрит на меня долго. И в его чёрных глазах сегодня что-то, чего я раньше не видела. Какое-то возбуждение. Сдержанное, холодное, но возбуждение. Как у игрока, который выкладывает решающую кость.
– Время пришло, дочь, – говорит он.
– Время,абоним ?
– Король слёг. – Он произносит это ровно, почти буднично. – Сегодня вечером. Слабость, удушье. Лекари говорят может протянуть месяц, может неделю. А наследный принц, едва вернувшись с войны, уже грызётся с придворными за каждый указ. Государство трещит. – Он чуть наклоняется вперёд. – Это и есть та пустота, о которой я тебе говорил. Помнишь? В неё можно упасть. А можно войти.
Я молчу.
– Я вхожу, – говорит он.
И достаёт из-под стола свиток.
Кладёт его на лак между нами. Не разворачивает. Просто кладёт. И смотрит на меня.
– Здесь имена, – говорит он. – Список тех, кто стоит между мной и троном. Тех, кого нужно убрать до того, как умрёт король, и наследник соберёт их вокруг себя. Кого-то отправить в ссылку. Кого-то обвинить. А кого-то тихо. Без шума. Без следа.
У меня холодеют руки.
– Зачем вы говорите это мне,абоним ?
– Потому что некоторых из этого списка, – говорит он, – удобнее убрать женскими руками. Через яд. Через сплетню. Через приглашение на чай, после которого гостья не вернётся домой. Ты теперь вхожа всюду, дочь. Тебе верят. Тебя не подозревают. Ты лучшее оружие, какое у меня есть.
Оружие.
Опять оружие.
– Разверни, – говорит он. – Прочти. Я хочу, чтобы ты знала, с кем нам предстоит работать.
Я протягиваю руку.
Пальцы Хварин, её красивые, длинные пальцы берут свиток. Я разворачиваю его. Медленно. Под взглядом отца.
Иероглифы. Столбцы имён. Чиновники, военные, придворные. Я узнаю некоторые те, кого упоминали в дораме как людей принца. Министр обороны. Глава цензората. Старый учёный, наставник наследника.
Я веду глазами вниз по списку спокойно, как мне кажется, спокойно, и вдруг…
Самое первое имя.
В самом верху.
Я смотрю и не верю.
И ещё раз смотрю.
И комната качается.
Чхве Суён.
Имя моей Суён. Низкорождённой травницы. Девушки, которая всю ночь сбивала жар моему брату. Девушки, от которой пахнет травами. Единственного человека в этом мире, которому я верю до конца.
Первое имя в списке.
Первое.
–Абоним , – говорю я. И сама не узнаю свой голос, он ровный, чужой, далёкий. – Здесь… здесь имя простой девушки. Чхве Суён. Кто она? Почему она первая?
Отец смотрит на меня.
И медленно, очень медленно улыбается.
– А, – говорит он. – Ты заметила. Хорошо. Внимательна.
Он берёт чашу с остывшим чаем. Отпивает. Ставит обратно.
– Эта девица, – говорит он, – носит в себе кровь, которая может всё разрушить. Я давно слежу за ней. Её мать была не той, кем казалась. А сама девица, если о ней узнают нужные люди может стать знаменем. Вокруг неё могут собраться те, кто против меня. Поэтому она первая. Её нужно убрать раньше всех. До того, как она поймёт, кто она. До того, как кто-нибудь ей это скажет.
Он смотрит на меня в упор.
– И, кажется, – добавляет он мягко, – вы с ней дружны. Это удобно. Очень удобно. Подруге легче поднести чашу.
Тишина.
Я слышу, как тлеют угли в жаровне. Как стучит где-то очень далеко ночной сторож со своей колотушкой. Тук. Тук. Тук.
И как колотится оглушительно, на всю комнату, кажется, моё собственное сердце.
Он хочет, чтобы я убила Суён.
Своими руками. Через чашу чая. Через дружбу.
Он положил её имя первым и протянул свиток мне, своему «оружию», потому что он не знает. Не знает, что я не Хварин. Не знает, что Суён моя сестра. Не знает, что я скорее умру, чем налью ей яд.
Или знает?
Я вглядываюсь в его лицо в эти чёрные омуты и не могу понять. Проверяет? Испытывает? Расставляет ловушку? Или действительно верит, что я, его, что я подниму эту чашу без колебаний, как подняла бы настоящая Хварин?
Я не знаю.
И в этом «не знаю» вся моя жизнь сейчас. И жизнь Суён.
Я опускаю глаза на свиток. На имя в самом верху. Заставляю свою руку не дрожать. Заставляю своё лицо не меняться. Заставляю свой голос звучать ровно, холодно, по-хвариновски:
– Я поняла,абоним . Я займусь этим.
Отец смотрит на меня ещё мгновение.
Потом кивает.
– Я знал, что не ошибся в тебе, – говорит он. – Иди. Подумай, как лучше. Времени мало. Я хочу, чтобы её не стало до новолуния.
До новолуния.
Я кланяюсь. Сворачиваю свиток, он разрешает мне забрать его, «выучи имена». Поднимаюсь. Иду к двери на ногах, которые меня не держат.
– Хварин.
Я оборачиваюсь у двери.
– Да,абоним ?
– Ты хорошо служишь мне в последнее время, – говорит он. И в его голосе почти тепло. Почти. – Я этого не забуду. Когда я взойду, а я взойду, – ты не будешь дочерью министра. Ты будешь сестрой человека, который держит государство. Подумай об этом.
– Я думаю об этом каждый день,абоним , – говорю я.
И это единственная чистая правда, которую я сказала ему за весь разговор. Только думаю я не о том, о чём он полагает.
Я выхожу. Закрываю дверь.
И иду по тёмной галерее, прижимая свиток к груди туда, где брошь и записка Ёнсу, а теперь ещё и это. Список смерти. С именем моей сестры в самом верху.
В свою комнату я не иду.
Я иду в сад. К старойпоккот-наму . Опускаюсь на холодную землю под её голыми уже отцветшими ветвями. И разворачиваю свиток снова, при свете луны, как будто надеюсь, что в первый раз мне почудилось.
Не почудилось.
Чхве Суён. Первое имя.
Я сижу под вишней, и мир вокруг меня очень тихий, очень ясный, очень холодный. И в этой холодной ясности я понимаю несколько вещей разом так отчётливо, как не понимала ничего за весь этот месяц.
Первое. Игра кончилась. То, что было до сих пор, записочки через Юн Сохи, пароли, чай с гостьями, это была разминка. Теперь отец дал мне в руки нож и приказал убить. И «не убить» больше не нейтральный выбор. Если я не трону Суён рано или поздно отец заметит. И тогда он поймёт, что я не его оружие. И тогда, он пошлёт кого-то другого. И тогда Суён умрёт всё равно, а я следом.
Второе. У меня очень мало времени. До новолуния дней десять. За десять дней я должна либо спасти Суён, либо погубить нас обеих.
Третье и это самое страшное. Я больше не могу играть в одиночку. Записочками и намёками отца не остановить. Нужны те, у кого есть сила. Принц. Господин Юн из ведомства ритуалов. Те, кто против переворота. Нужно выйти из тени. Перестать быть тихой нитью в чужой паутине. И назвать себя. Раскрыться. Рискнуть всем.
А ещё…
Я смотрю на луну сквозь голые ветви вишни.
Хон Чжиа.
«Они тебя убьют, если ты не поторопишься. Я могу тебе помочь.»
Через два дня пятнадцатый день месяца. Рассвет. Храм Понвонса.
Женщина в маске, которая знает мой почерк. Которая прожила здесь восемь лет. Которая знает «правило», как вернуться домой. И которая единственная в этом мире понимает, кто я на самом деле.
Может быть, пришло время с ней поговорить.
Я складываю свиток. Прижимаю ладони к холодной шершавой корепоккот-наму , той самой, под которой принц сказал мне «я хочу узнать вас настоящую». Той самой, под которой я плакала, думая, что меня никто не видит.
– Хорошо, – говорю я в тёмное небо. Тихо. Твёрдо. – Хорошо.
Я не дам им её убить.
Я не дам им убить никого из тех, кого я полюбила в этом мире.
Пусть для этого мне придётся выйти против собственного отца. Против целого двора. Против самого канона.
Я, Алина.
Я знаю эту историю наизусть.
И я её перепишу.
Луна молчит надо мной. Облетевшая вишня молчит. Спящий манор молчит.
А я сижу под деревом, со списком смерти у сердца, и впервые за всё это время не боюсь.
Я готовлюсь.
¹Цензорат (사헌부,Сахонбу ) надзорный орган в Чосоне, следивший за нравами чиновников и законностью при дворе. ²Новолуние в лунном календаре первый день месяца, когда луны не видно на небе; традиционно связывалось со скрытными, тёмными делами.
16 глава
16 глава
Я решаюсь рассказать Суён всё на третий день после списка.
Не потому, что стало легче. Стало страшнее. До новолуния семь дней. Семь дней, после которых отец ждёт, что Суён не станет. И я не могу больше водить вокруг да около, не могу спасать её намёками и полумерами. Если я хочу, чтобы мы выжили обе, она должна знать правду. Всю. Какой бы безумной она ни была.
Я прихожу к ней под вечер. Одна насколько это возможно: оставляю Сори у входа во двор, велю никого не пускать. В крошечной комнате Суён пахнет, как всегда, сушёными травами и горячей глиной. Она готовит ужин простую похлёбку на маленькой жаровне. Видит моё лицо и сразу отставляет горшок.
– Что-то случилось, – говорит она. И это не вопрос.
– Случилось. – Я опускаюсь на циновку. – Сун. Сядь. Я должна тебе кое-что сказать, и это… это будет звучать как бред сумасшедшей. Но я прошу выслушай до конца. А потом решай, верить мне или гнать прочь.
Она садится напротив. Складывает руки на коленях. Смотрит спокойно, внимательно.
– Говори.
Я делаю вдох.
И впервые с того утра, как открыла глаза в чужом теле, – произношу это вслух. Другому человеку. По-настоящему.
– Я не Хварин, – говорю я.
Тишина.
– Меня зовут Алина, – продолжаю я, и теперь, когда первое слово сказано, остальные текут сами, торопливо, сбивчиво. – Я родилась не здесь. Не в этой стране. И даже не в этом… не в этом времени. Я из другого мира, Сун. Из мира, где всё иначе, где ездят повозки без лошадей, где в маленькой коробке помещаются голоса людей за тысячи ли, где женщины учатся в школах наравне с мужчинами и сами выбирают, за кого выходить замуж. Я там жила. Двадцать три года. У меня там мать, отец, друзья. Своё имя. Своё лицо совсем не это.
Суён не двигается. Только её глаза расширяются, медленно.
– А однажды ночью, – говорю я, – я уснула в своей постели. В своём мире. В своём теле. А проснулась здесь. В теле Хварин. В этом доме. В этой жизни. Я не знаю, как. Я не знаю, почему. Я просто открыла глаза и стала ею. Девушкой, которую я никогда не была. В мире, которого не должно существовать.
Я останавливаюсь. Перевожу дыхание.
– И это ещё не всё, – говорю я тихо. – Сун. То, что страшнее всего. Этот мир, я его знаю. Я знала его ещё до того, как сюда попала.
– Как это? – её голос едва слышный.
– В моём мире, – говорю я, – есть… как бы сказать… есть истории. Которые рассказывают в движущихся картинах. Их смотрят для развлечения, вечерами, как вы здесь слушаете сказителя. И есть одна такая история про Чосон, про дворец, про любовь. Она называется «Лунные хризантемы». И в этой истории есть все. Принц И Хван. Министр Ён. Злая дочь министра, Хварин. И главная героиня. Низкорождённая девушка с тайной благородной кровью, которая лечит травами, верит снам и в конце выходит замуж за принца.
Я смотрю ей прямо в глаза.
– Эта девушка, ты, Сун. Чхве Суён. Я знаю про тебя всё. Я знала про тебя ещё до того, как мы встретились. Я знала, что у тебя нефритовая подвеска от матери. Я знала, что в тебе кровь, которая всё изменит. Я знала, что принц полюбит тебя. Потому что я видела эту историю. Три раза. От начала до конца.
Суён сидит белая, как бумага.
– И я знаю, – говорю я, и голос у меня начинает дрожать, – чем эта история кончается для Хварин. Для той, в чьём теле я теперь живу. Её казнят, Сун. На площади. На эшафоте. Отец предаёт её, принц отворачивается, и палач поднимает меч. Я видела это. Я плакала над этим в моём мире, в моей постели, в последнюю ночь перед тем, как попасть сюда. Я плакала так, что уснула в слезах. И проснулась в ней. В девушке, чью смерть я только что оплакала.
Я опускаю голову.
– Вот зачем я делаю всё это, – шепчу я. – Вот почему я спасла тебя на банкете, вместо того чтобы унизить. Вот почему я не отравила тебя, хотя по той истории должна была. Вот почему я не сплю ночами и вожу отцовские письма не туда, куда он велит. Я пытаюсь переписать историю, Сун. Чтобы никто не погиб. Ни ты. Ни Ёнсу. Ни принц. Ни даже Хварин, чьё тело я ношу. Я пытаюсь спасти всех. И я ужасно, ужасно боюсь, что не справлюсь.
Я замолкаю.
В комнате тишина. Только потрескивает жаровня да булькает забытая похлёбка.
Я не поднимаю глаз. Я жду. Сейчас она скажет, что я больна. Что у меня горячка, как у Ёнсу. Что мне надо к лекарю, к шаману, к кому угодно. Сейчас она отодвинется от меня тихо, осторожно, как от безумной. И я останусь совсем одна.
– Алина, – говорит Суён.
Я вздрагиваю.
Потому что она произнесла моё имя. Настоящее. Чужое, корявое для её языка, но моё.
Я поднимаю голову.
И вижу, она не отодвинулась. Она наклонилась ко мне. И в её глазах не страх. Не жалость к сумасшедшей.
Слёзы.
– Алина, – повторяет она. – Я тебе верю.
– Что? – я не понимаю. – Сун, ты не можешь… это бред, это невозможно, ты не должна…
– Я тебе верю, – говорит она твёрже. – Потому что я… Алина, я должна тебе тоже кое-что сказать. И я никогда никому этого не говорила. Никому. Боялась, что сочтут порченой.
Она берёт мои руки в свои. Крепко.
– Мне снятся сны, – говорит она. – Всю жизнь. С самого детства. И это не простые сны. Мне снится, будто кто-то смотрит. Будто за моей жизнью кто-то наблюдает. Издалека. Сверху. Как… как зритель смотрит представление. Я иду по улице и чувствую чужой взгляд, которого нет. Я плачу одна в комнате и знаю, что кто-то это видит. Я с детства живу с ощущением, что моя жизнь не только моя. Что её кто-то рассказывает. Кому-то.
У меня перехватывает дыхание.
– И когда ты сейчас сказала, – продолжает Суён, и слёзы текут по её щекам, – что видела мою жизнь. В движущихся картинах. Что смотрела её, как историю. Алина, это же оно. Это тот самый взгляд. Который я чувствовала всю жизнь. Это был, ты. Или такие, как ты. Зрители. Те, кто смотрел.
Мы сидим, держась за руки, и обе плачем.
Потому что это слишком. Слишком огромно, слишком невозможно, слишком истинно, чтобы выдержать в одиночку. Она всю жизнь чувствовала зрителей и думала, что больна. Я всю жизнь была зрителем и не знала, что меня чувствуют. И вот мы встретились по обе стороны экрана, которого больше нет, и держимся друг за друга, потому что больше не за что.
– Прости, – шепчу я. – Сун, прости. Что смотрела. Что плакала над тобой, как над сказкой. Что не знала, что ты живая. Что тебе больно по-настоящему.
– Не извиняйся. – Она сжимает мои руки. – Ты не виновата, что родилась там. И знаешь что? Если бы ты не смотрела эту историю, ты бы не пришла меня спасать. Ты бы унизила меня на банкете, как было «положено». И отравила бы, как «положено». А ты не стала. Ты всё ломаешь, Алина. Всю эту историю, где мне «положено» страдать. И я тебе за это благодарна. На всю жизнь. Какой бы она ни была.
Я обнимаю её.
Крепко, изо всех сил, как обнимала Ёнсу в его болезнь. И она обнимает меня в ответ. И мы сидим так две девушки на бедной циновке, в комнате, пахнущей травами, по обе стороны исчезнувшего экрана, и плачем, и смеёмся сквозь слёзы, и не отпускаем друг друга.
– Значит, так, – говорит наконец Суён, отстраняясь и вытирая лицо рукавом. – Раз ты всё про эту историю знаешь рассказывай. Всё. Что должно случиться. Кого как зовут. Что задумал твой отец. И как нам всех спасти. Будем переписывать вместе.
Я смотрю на неё.
И впервые за всё это время впервые с того страшного утра, я чувствую, что я не одна.
– Хорошо, – говорю я. – Слушай. Времени мало. До новолуния семь дней. И я должна сказать тебе самое страшное первым.
– Говори.
– В отцовском списке, – я смотрю ей в глаза, – тех, кого надо убить до новолуния, – твоё имя стоит первым.
Суён не вздрагивает.
Она только медленно кивает. И, что меня поражает улыбается. Слабо. Бесстрашно.
– Значит, – говорит она, – будем жить назло списку. Рассказывай, Алина. С самого начала.
И я рассказываю.
До глубокой ночи, при свете одной свечи, под травами, свисающими с потолка, я рассказываю ей всю «дораму». Всё, что помню. Имена, события, сроки. План отца. Тайну её крови осторожно, не всё, ровно столько, сколько ей сейчас можно унести. И мы начинаем впервые по-настоящему вместе придумывать, как перевернуть историю, в которой нам обеим «положено» проиграть.
А за бумажным окном встаёт луна почти новая, тонкий серп, истончающийся с каждой ночью.
Семь дней.
Но теперь нас двое.
¹Ли (리) мера расстояния, около 0,4 км. «За тысячи ли» означает «очень далеко».
