Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
24 глава
24 глава
Серое утро. Такое серое, что кажется небо тоже плачет.
Я уже видела это утро.
Я видела его на экране, в моей квартире, под пледом, с миской остывшей лапши, в финале «Лунных хризантем». Площадь перед королевским дворцом. Толпа, стоящая молча. Деревянный эшафот. И на нём, Хварин, в простом беломчхима-чогори , с распущенными волосами, без украшений.
Только теперь Хварин, это я.
Меня ведут через толпу. Руки связаны за спиной. Волосы распущены у приговорённых к смерти всегда так. Белая одежда смертницы грубая, простая, холодная. Босые ноги по холодным камням площади. Я иду и не чувствую ног, не от холода, а от того странного оцепенения, в которое впадаешь, когда видишь сон наяву.
Толпа расступается. Молчит. Тысячи лиц и все смотрят на меня. Кто с любопытством. Кто с жалостью. Кто со злорадством «вот она, гордая дочь министра, доигралась». Я иду сквозь этот лес взглядов к деревянному помосту в центре площади.
На помосте плаха. Тёмное дерево, отполированное до блеска. И рядом палач. Огромный, в красном, с широким мечом. Он не смотрит на меня. Он смотрит в небо, проверяя свет, ему важно видеть, куда опускать меч.
Я поднимаюсь по ступеням эшафота.
И оказавшись наверху, над толпой, я наконец вижу всю площадь.
И понимаю: всё уже началось.
По канону казнь Хварин прошла тихо. Толпа, меч, тишина, конец.
Но это больше не канон.
Я вижу у западного края площади, за рядами зевак, блестит металл. Много металла. Доспехи. Копья. Конные. Войско, но не королевская стража. Я узнаю по серым плащам, по знакам людей моего отца. Сотни. Они стоят, ещё не двигаясь, ждут сигнала. Ждут моей казни, чтобы под крик «министр спасает невинную дочь!» хлынуть на площадь, ко дворцу, к трону.
Переворот. Сегодня. Сейчас. Под видом моего спасения.
А у восточного края другое движение. Там королевская гвардия. И между двумя войсками толпа, не понимающая ещё, что стоит между молотом и наковальней.
Я ищу глазами отца.
Он здесь. Конечно, здесь. На возвышении для знати, у дворцовых ворот, среди министров и сановников. В парадном облачении. Спокойный. Скорбный. Играющий убитого горем отца, который вынужден смотреть на казнь заблудшей дочери. А под этой скорбью, я знаю натянутая, как тетива, готовность. Сейчас. Вот сейчас опустится меч и он подаст знак.
ЧиновникЫйгымбу разворачивает свиток. Начинает читать приговор громко, нараспев, на всю площадь. «Ён Хварин, дочь министра Ён Санмина, изобличённая в государственной измене, в сношениях с врагами державы…»
Я не слушаю.
Я смотрю в толпу ищу.
И нахожу.
Хон Чжиа.
Она стоит близко к эшафоту. В сером. Без маски лицо открыто, и она смотрит прямо на меня, не отрываясь. И я понимаю по её глазам, по тому, как она медленно поднимает руки на уровень груди, складывая пальцы в странный знак, что она пришла не смотреть.
Она пришла взять то, от чего я отказалась.
В открытую. Как требует обряд. На глазах у жертвы. Чтобы я знала.
«…приговаривается к смертной казни через отсечение головы. Приговор привести в исполнение немедленно.»
Чиновник сворачивает свиток.
Палач делает шаг ко мне.
И всё происходит разом.
Сначала крик.
– Стойте!!!
Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.
И Хван.
Он врывается на площадь с восточной стороны верхом, без шлема, с обнажённым мечом, и за ним гвардейцы, его люди. Он вырвался. Из-под ареста, из дворца, из всего вырвался и примчался, как обещал. «Откуда угодно. Сквозь что угодно.»
– Остановите казнь! – кричит он, осаживая коня у самого эшафота. – Именем наследного престола! Это дело пересмотрено! Письмо подделка!
И в ту же секунду с западного края взвивается сигнальный рог.
Отец.
Он подаёт знак не «спасти дочь», а «вперёд». Серое войско приходит в движение. Сотни мятежников хлынули на площадь к дворцу, ко трону, сметая зевак. Толпа взрывается криком, паникой, давкой. Люди бегут. Кричат. Падают.
Хаос.
Настоящий, кровавый, оглушительный хаос.
Я стою на эшафоте, со связанными руками, над бушующей площадью, и вижу, как сталкиваются два войска мятежники отца и гвардия принца. Звон стали. Крики. Лошади. И где-то в гуще И Хван, рубящийся, пробивающийся ко мне.
– Хварин!!! – кричит он сквозь грохот. – Держись!
А палач палач не остановился.
Ему велено немедленно. Он не слушает ни принца, ни рога, ни хаоса. У него приказ. Он берёт меня за плечо тяжёлая, как камень, рука и заставляет опуститься на колени. Прижимает мою шею к плахе. Холодное полированное дерево под щекой. Я вижу снизу, сбоку кусок серого неба и бегущую, кричащую толпу.
– Сун, – шепчу я в дерево плахи. – Сун, где ты. Сун.
И, будто в ответ…
С северной стороны площади, от главных дворцовых ворот, раздаётся новый звук. Не рог. Не сталь. Гонг. Глубокий, медный, властный гонг тот, что бьёт только перед появлением высочайших особ.
И голос герольда перекрывая хаос, на всю площадь:
– Дорогу!.. Дорогу Её Величеству вдовствующей королеве!!!
Толпа даже обезумевшая толпа замирает.
Я выворачиваю шею из-под руки палача насколько могу и вижу.
В распахнутых дворцовых воротах паланкин. Высокий, жёлтый, королевский. И из него выходит, она. Маленькая, прямая, в тёмном церемониальном одеянии, седая, с лицом, на котором прожитые годы превратились не в слабость, а в сталь. Вдовствующая королева. Та, кого не видели на людях годами. Та, перед кем, я вижу это по тому, как падают ниц сановники, склоняется даже мой отец.
А рядом с ней на шаг позади, бледная, растрёпанная, в простой серой одежде, но с прямой спиной и горящими глазами…
Суён.
Она дошла.
Она дошла, чёрт возьми. Девушка с куском зелёного нефрита против первого министра державы. Дошла, прорвалась, убедила, привела.
– Именем покойного государя и волей вдовствующего двора! – гремит герольд. – Казнь остановить! Министра Ён Санмина за поднятие мятежа взять под стражу!
Площадь взрывается снова, но теперь иначе. Гвардия, услышав волю королевы, ударяет на мятежников с удвоенной силой. Те, кто колебался, переходят на сторону престола. Войско отца раскалывается кто-то бьётся до конца, кто-то бросает оружие.
Палач над моей шеей застывает. Поднимает меч и не опускает. Смотрит то на чиновникаЫйгымбу , то в сторону королевы. Приказ короля казнить. Приказ королевы остановить. Он не знает, кого слушать. Меч дрожит над моей шеей.
И в этот миг, этот единственный, растянувшийся в вечность миг, когда всё качается на лезвии,…
я чувствую её.
Хон Чжиа.
Не вижу чувствую. Изнутри.
Она начала обряд.
Это нельзя описать словами моего мира. И словами этого тоже нельзя.
Это как если бы кто-то начал вытягивать меня из меня самой. Через макушку, через грудь, через корни всего, что я есть. Холод не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины. Тьма по краям зрения. И тянущее, засасывающее ощущение грани. Той самой грани между мирами, о которой говорила Чжиа. Она открывает её. Подо мной. Чтобы я провалилась за край, в ничто, в рассеяние. А моё пустое тело займёт она.
«В открытую, – звучит в гаснущем сознании её голос из той ночи в храме. – Я предупреждаю тебя честно. А когда я приду за тобой пусть это будет настоящая битва.»
Вот она. Битва.
Я цепляюсь за что? У меня нет рук в этой битве, нет тела, нет опоры. Только, я сама. Только воля. Только всё, что я люблю.
«Ёнсу, – думаю я, проваливаясь. – Суён. Сори. Мама. Папа. И Хван. И Хван. И Хван.»
Я держусь за них за каждое лицо, за каждое имя, как за камни в осыпающейся стене. Но Чжиа сильнее. У неё восемь лет голода. Восемь лет «домой любой ценой». Я чувствую, как мои пальцы несуществующие пальцы моей души соскальзывают. Как грань раскрывается шире. Как меня тянет за край.
«Нет, – думаю я. – Нет. Я хотела прожить этот финал сама. Я не дам ей. Не дам.»
Но я уже падаю.
И на самом дне.
В темноте под темнотой.
Там, где спала она…
просыпается Хварин.
Я не знаю, как это передать.
Всё это время все эти месяцы, она спала на дне меня. Я чувствовала её редко, смутно, как спящего, что во сне сжимает твою руку. Я думала, она просто эхо. Память тела. Остаток.
Я ошибалась.
Она была здесь. Всё время. Она слышала всё. Видела всё моими глазами. Она была со мной на банкете, в темнице, под цветущей вишней, у постели Ёнсу. Она прожила со мной, изнутри, всё то, что я прожила в её теле, под её именем, с её лицом.
И теперь, когда чужая рука потянулась вырвать меня и занять её тело,…
она просыпается.
И встаёт.
Я чувствую её впервые ясно, целиком, как человека рядом. Не врага. Не призрака. Сестру. Девушку, чью смерть я оплакивала в другом мире, в другой жизни. Девушку, которая пустила меня к себе гостьей, не захватчицей. Которая всё это время держала меня за руку на дне.
И она становится между мной и гранью.
– Нет, – говорит Хварин. Не вслух. Внутри. Голосом, который я слышу впервые и узнаю, как свой. – Не её. Эту жизнь прожила она. За меня. Лучшую часть. И ты её не получишь.
Я чувствую, как она отталкивает Чжиа. Как встаёт стеной. Как грань под нами захлопывается. Я перестаю падать. Меня выбрасывает обратно, в тело, в себя, в холодное серое утро на эшафоте.
А где-то там, в толпе, я слышу это, чувствую кожей, Хон Чжиа вскрикивает. Коротко, страшно. Её отбрасывает собственным же обрядом, ударившим назад, отражённым. Она падает на колени среди бегущей толпы, хватаясь за грудь, белая как мел. Не мёртвая. Живая. Но отброшенная. Проигравшая. Впервые за восемь лет проигравшая.
И в этот самый миг над площадью, перекрывая всё,…
– Опустить меч измена короне!!! – гремит голос вдовствующей королевы. Старческий, но твёрдый, как удар гонга. – Палач! Отойди от девушки! Немедленно!
И палач отходит.
Опускает меч. Делает шаг назад. Кланяется в сторону королевы.
А меня поднимают чьи-то руки. Разрезают верёвки на запястьях. И я, шатаясь, встаю на колени на эшафоте, и над хаосом площади, над звоном стали и криками, над раскалывающимся войском моего отца, над всем этим рухнувшим, перевёрнутым, переписанным миром…
я вижу его.
И Хван.
Он пробился. Он у самого эшафота. Спрыгивает с коня. Взбегает по ступеням. И на глазах у всей площади, у королевы, у толпы, у бога и чёрта обхватывает меня, поднимает, прижимает к себе так крепко, что трещат рёбра.
– Жива, – выдыхает он мне в волосы. Голос рвётся. – Жива. Жива. Жива.
– Жива, – шепчу я в его плечо. И цепляюсь за него связанными, затёкшими, дрожащими руками. – И Хван. Жива.
А внизу, на площади, гвардия королевы вяжет моего отца. Министра Ён Санмина. Который стоит прямой, бледный, с лицом, на котором впервые за всё время нет ни скорби, ни расчёта, ни маски. Только пустота. Пустота проигравшего.
Он поднимает голову. Находит меня глазами там, на эшафоте, в объятиях принца.
И смотрит.
И я не отвожу глаз. Как никогда не отводила. Как учила меня Хварин.
– Прощай, отец, – говорю я одними губами. – Я не та, кем ты меня считал. Я никогда ею не была.
Его уводят.
А я закрываю глаза, прижимаюсь к И Хвану и впервые за этот месяц, за эту вечность, за эту целую жизнь в чужом теле, под чужим именем,…
я чувствую, что выжила.
Что переписала.
Что сломала проклятую историю до конца.
Я не знаю ещё, какой ценой.
Я узнаю это через минуту, когда мир начнёт меня отпускать.
Но сейчас сейчас я просто стою на эшафоте, в кольце его рук, под серым плачущим небом, живая…
И это самая большая победа в моей жизни.
В обеих моих жизнях.
¹Чхима-чогори (치마저고리) традиционный женский костюм: широкая юбкачхима и короткая кофтачогори . Простой белыйчхима-чогори без украшений надевали на казнь. ²Грань здесь: граница между мирами в шаманском мировосприятии, которую можно «раскрыть» обрядом в момент, пограничный между жизнью и смертью.
25 глава
25 глава
Я теряю сознание прямо на эшафоте.
Последнее, что я помню, руки И Хвана, его голос, серое небо. А потом темнота наваливается мягко, тёпло, как одеяло, и я проваливаюсь в неё с почти блаженным облегчением. Как будто кто-то наконец разрешил мне не держаться.
Я прихожу в себя не знаю, через сколько. Может, через час. Может, через день.
Я лежу на чём-то мягком. Настоящиййо , настоящее одеяло, тёплый полондоль подо мной. Надо мной резной потолок. Не темница. И не манор. Незнакомая комната богатая, с шёлковыми ширмами, с курильницей, от которой тянет тонким благовонием.
– Очнулась!
Сори.
Она склоняется надо мной заплаканная, с красными глазами, со сбившимся узлом волос, и хватает мои руки, и прижимает к своему лицу, и плачет навзрыд.
–Агасси !Агасси , вы очнулись, хвала всем богам, хвала Небу, я думала… я думала…
– Сори. – Голос у меня слабый, чужой. – Где я?
– Во дворце,агасси . В покоях, что велела отвести вам вдовствующая королева. Вы спите второй день. Лекари сказали потрясение, истощение, что вы можете не… – Она снова всхлипывает. – А вы очнулись.
Второй день.
Я медленно сажусь, Сори помогает, подкладывает подушки. Голова кружится. Тело слабое, ватное. Но живое.
– Что было? – спрашиваю я. – После площади. Расскажи.
И Сори рассказывает сбивчиво, перескакивая, утирая слёзы.
Мятеж подавлен. Войско отца разбито часть полегла, часть сдалась, часть разбежалась. Сам министр Ён Санмин под стражей, в той самой темнице, где была я. Его узколицый помощник схвачен. Писец Чо, Суён успела вывести его и передать судьям, и он всё рассказал: как подделывал письмо, чьей рукой, по чьему приказу. Моя невиновность доказана. Имя Ён Хварин очищено указом вдовствующего двора.
– А король? – спрашиваю я.
– Его Величеству совсем плохо,агасси . Говорят не переживёт месяца. Всем теперь правит вдовствующая королева до тех пор, пока… – Сори понижает голос, – пока наследный принц не взойдёт.
– А принц?
При этом вопросе Сори впервые улыбается сквозь слёзы.
– Он не отходил от вас,агасси . Двое суток. Королева сама велела ему уйти отдохнуть, он не ушёл. Сидел вот здесь. – Она показывает на место у моего изголовья. – Держал вашу руку. Я выгнала его только час назад сказала, что вам нужен покой, а ему сон, иначе он сляжет рядом с вами. Он пошёл. Но велел: как очнётесь звать его немедля.
Я смотрю на место у изголовья.
Двое суток. Он держал мою руку двое суток.
– А Суён? – спрашиваю я, и горло сжимается. – Сун. Где она?
– Госпожа Чхве? – Сори улыбается шире. – О,агасси . Вы не поверите. Госпожу Чхве вдовствующая королева приблизила к себе. После того как она привела королеву на площадь… после того, что открылось про её кровь… Об этом ещё толком не говорят, шепчутся только, но, кажется, госпожа Чхве не простая травница вовсе. Кажется, в ней кровь, которая… – Сори осекается, оглядывается. – Не моё это дело. Но её теперь зовут во дворец. Она будет придворной целительницей. И не только, говорят. Большой человек теперь госпожа Чхве.
Я закрываю глаза.
Суён. Из спасаемой в спасительницу. Из безвестной травницы в придворную фигуру, в кровь, что выше многих. Не «при ком-то». Сама по себе. Я переписала её историю и она вышла из неё не невестой принца, которую ведут под руку, а самостоятельной женщиной, которая сама кого хочешь спасёт.
– Хорошо, – шепчу я. – Как хорошо.
– А ещё,агасси … – Сори вдруг суетится, лезет за пазуху. – Молодой господин Ёнсу. Он не мог прийти мал ещё, во дворец не пускают. Но он передал. Велел отдать, как очнётесь.
Она протягивает мне сложенный листок.
Я разворачиваю. Знакомый детский почерк уже твёрже, чем в прошлый раз, увереннее. Несколько строк:
«Старшей сестре.
Ты держала меня, когда было темно. Я держал тебя отсюда, как мог. Молился каждую ночь.
Ты говорила: я здесь. Я тоже всё время говорил: я здесь, нуна. Слышала?
Поправляйся. И возвращайся. Я жду.
Ёнсу.»
Я прижимаю листок к груди.
И плачу тихо, светло. Потому что он жив. Они все живы. Все, кого я полюбила. Я их спасла. Я переписала проклятую историю до самого конца, до последней строки. Никто не погиб. Хварин не казнили. Суён свободна и сильна. Ёнсу здоров. И Хван рядом.
Я победила.
Я победила всё.
И вот тогда в этот самый миг, на вершине счастья, со слезами радости на лице, с детским листком у сердца, я чувствую это впервые.
Связь истончается.
Я не знаю, как иначе назвать. Это как… как когда стоишь на берегу, и волна, отступая, тянет песок из-под твоих ног. Мягко. Неотвратимо. Ты ещё стоишь, но земля под тобой уже уходит.
Я смотрю на свою руку руку Хварин, её длинные пальцы, и на одно мгновение она кажется мне… прозрачной. Не на самом деле. Но внутренне. Как будто я больше не вполне в ней. Как будто я гостья, которая загостилась, и хозяйка дома уже тихо открывает дверь, чтобы её проводить.
– Сори, – говорю я. – Оставь меня ненадолго. Я хочу побыть одна. Позови принца, но не сразу. Через час. Дай мне час.
Сори смотрит на меня встревоженно. Но кивает. Кланяется. Уходит.
И когда дверь за ней закрывается, я остаюсь одна в тихой дворцовой комнате, в тонком дыму благовоний, и впервые позволяю себе прислушаться. По-настоящему. К самой себе. К той, что на дне.
– Хварин, – шепчу я. – Ты здесь? Я знаю, что ты проснулась. На площади. Ты спасла меня. Спасла нас. Я чувствую тебя близко, ближе, чем когда-либо. Ты здесь?
Тишина.
А потом…
я слышу её.
Не на дне. Не во сне. Рядом. Как будто мы две девушки, сидящие в одной комнате, плечом к плечу.
– Я здесь, – говорит Хварин.
Голос тихий, ясный, и до странности похожий на мой собственный внутренний голос, и всё же другой. Её. Спокойный. Усталый. И тёплый.
– Спасибо, – говорит она.
– За что? – шепчу я.
– За всё. – Я чувствую, она улыбается, хотя у улыбки нет лица. – За то, что не дала им меня казнить. За то, что не отдала наше лицо чужой. За Ёнсу, ты согрела его, как я не успела, как боялась, как не умела. За то, что показала всем и мне самой, – что я могла быть другой. Не злодейкой. Не отцовским оружием. А вот такой. Тёплой. Смелой. Любящей. Ты прожила за меня, Алина, лучшую часть моей жизни. Самую лучшую. Ту, которой у меня никогда бы не было.
Я плачу. Молча.
– Хварин…
– Послушай. – Её голос мягкий, но твёрдый. – Ты ведь уже чувствуешь, да? Что мир тебя отпускает. Что земля уходит из-под ног.
– Чувствую, – шепчу я.
– Это потому, что я проснулась, – говорит она. – Понимаешь? Пока я спала, ты была нужна. Телу нужна была душа, чтобы жить, чтобы дышать, чтобы идти. И ты пришла гостьей и заняла пустой дом, и согрела его. Но теперь, я проснулась. Хозяйка дома вернулась. И двоим в одном теле не быть. Кому-то нужно уйти.
Я молчу. Я знаю, что она скажет дальше. Я знаю и не хочу слышать. И хочу. И боюсь.
– И уйти должна не ты, – говорит Хварин тихо. – Уйти домой должна именно ты. Ты ведь хочешь домой, Алина. Я знаю. Я слышала, как ты плакала по ночам про маму, про пирог, про дом. Я всё слышала. Ты тосковала по дому каждый день даже когда полюбила этот мир. А я, я дома. Это мой дом. Моё тело. Моё имя. Мои люди. Мне некуда возвращаться, я уже здесь. А тебе есть куда. И значит уйдёшь ты. А я останусь. Доживу свою жизнь. Ту, которую ты мне вернула.
– Но я не хочу, – вырывается у меня. – Хварин, я… я думала, что хочу домой. Я так хотела домой. А теперь теперь здесь Ёнсу, и Суён, и Сори, и… и И Хван. Я не могу просто исчезнуть. Я не могу их бросить. Я не могу бросить его.
– Знаю, – говорит Хварин нежно. – Знаю, сестра. Любовь не спрашивает, вовремя ли она пришла. Она просто приходит и остаётся. Я это теперь тоже знаю благодаря тебе. Но послушай. У тебя ещё есть время. Немного. Связь истончается не вдруг, это как закат: солнце садится медленно, и ещё долго светло. У тебя есть дни. Может быть, две недели. Попрощайся. Проживи их. Не трать на горе трать на любовь. А когда придёт срок, я приму своё тело обратно, тихо, во сне, без боли. И ты проснёшься дома. В своей постели. Рядом с мамой и папой. Целая. Живая.
Я закрываю лицо руками.
– А он? – шепчу я. – Что будет с ним? С И Хваном? Он любит меня. А останешься, ты. Он проснётся однажды и рядом будет не я. Чужая. С моим лицом. Это… это хуже смерти, Хварин. Для него. Для меня.
Долгое молчание.
– Я не знаю, – говорит Хварин наконец, и впервые в её голосе печаль. – Этого я не знаю, сестра. Я знаю только, что я не смогу быть для него тобой. Я не ты. Я могу прожить мою жизнь, но я не могу прожить твою любовь. Это нечестно ни к нему, ни ко мне, ни к тебе. – Пауза. – Может быть, есть ещё какой-то путь. Может быть, та женщина, Хон Чжиа знает больше. Может быть, за гранью есть вещи, которых не знает никто. Я не знаю, Алина. Я знаю только, что время у тебя ещё есть. Используй его. Найди ответ, если он есть. А если нет попрощайся так, чтобы вам обоим было что вспоминать. Всегда. В любом мире.
Я отнимаю руки от лица. Смотрю в пустоту комнаты туда, где её нет и где она есть.
– Спасибо, – шепчу я. – Хварин. Сестра. За то, что разбудилась. За то, что спасла меня. За то, что отдаёшь мне дорогу домой.
– Это ты отдала мне дорогу к жизни, – говорит она. – Мы квиты. – И я чувствую, она улыбается в последний раз, прежде чем уснуть снова, отступить вглубь, оставить мне эти последние дни. – Иди к нему, Алина. Он ждёт за дверью, я слышу его шаги, он не выдержал, пришёл раньше срока. Иди. Не трать ни минуты. Теперь твоя очередь жить. А скоро будет моя.
Её голос истаивает мягко, тепло, как закатный свет.
И я остаюсь одна.
В тихой комнате. В чужом теле, которое скоро придётся вернуть. С двумя неделями может быть впереди.
И с дверью, за которой шаги.
Его шаги.
Я вытираю слёзы. Выпрямляюсь. И впервые с той страшной площади улыбаюсь.
Потому что Хварин права.
У меня ещё есть время.
И я не потрачу его на горе.
– Войдите, – говорю я.
Дверь скользит вбок.
И на пороге появляется он.
¹Ондоль (온돌) система отопления тёплым полом. ²Регентство правление вдовствующей королевы или иного лица от имени малолетнего или больного государя; в Чосоне вдовствующие королевы не раз правили фактически.
