Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
17 глава
17 глава
На пятнадцатый день месяца я иду в храм Понвонса.
Одна. До рассвета. Сори я не беру говорю ей, что хочу помолиться о здоровье брата и о душе матери, и что молиться надо в одиночестве. Она не верит, я вижу по её лицу, но не спорит. Только провожает меня до ворот храма и остаётся ждать у носилок, кутаясь в накидку от предрассветного холода.
Храм Понвонса стоит на склоне горы, за городом. Старые сосны, каменные ступени, замшелые фонари. В этот час пусто. Монахи ещё не вышли к заутрене. Туман лежит между деревьями, белый, неподвижный, и пахнет хвоей, сыростью и холодным камнем.
Я поднимаюсь по ступеням.
И на верхней площадке, у главного зала, под старым колоколом стоит она.
Женщина в маске.
Хон Чжиа.
Та же серая одежда придворной шаманки. То же белое шёлковое покрывало на лице только глаза. И на груди серебряная хризантема. Та самая. Из универмага «Лотте». Из моего мира.
– Ты пришла, – говорит она. Голос чистый, низкий, без акцента. По-корейски слишком хорошо. – Я ждала. Но, признаться, не была уверена, что ты найдёшь дорогу так скоро. Значит, тебе совсем худо. Что случилось?
Я останавливаюсь в нескольких шагах. Не подхожу ближе.
– Мне нужно знать правила, – говорю я. – Вы сказали можете помочь мне вернуться. Вы сказали за это нужно заплатить. Я хочу знать цену. Всю. До конца.
Она молчит. Долго. Туман клубится между нами.
Потом медленно поднимает руки и снимает маску.
И я вижу её лицо.
Я не знаю, чего я ждала. Чудовища, наверное. Или старухи. Или кого-то страшного. А под маской обычное лицо. Женское. Усталое. Лет сорока, хотя глаза старше, гораздо старше. Кожа смуглая, обветренная. Тонкие морщины у глаз и рта. И выражение такое знакомое, что у меня сжимается сердце. Выражение человека, который очень, очень долго был один.
– Меня зовут Хон Чжиа, – говорит она. – Это имя тела, которое я ношу. Придворной шаманки. Но я родилась, как и ты не здесь. Меня звали иначе. В другом мире. В другом времени. Я уже почти забыла, как звучало то имя. Восемь лет долгий срок. Хочешь знать, сколько это восемь лет в чужом теле, в чужом мире, без единой родной души? Это очень долго, девочка. Это бесконечно долго.
Я молчу. У меня по спине ползёт холод не от тумана.
– Я попала сюда восемь лет назад, – говорит она, и голос у неё ровный, почти безразличный, выцветший от времени. – Так же, как ты. Уснула проснулась. В чужом теле. Сначала я думала сон, бред, болезнь. Потом, что сошла с ума. Потом смирилась. Стала жить. Шаманкой при дворе быть удобно никто не лезет в душу, все боятся. Я научилась гадать, читать судьбы, говорить с духами или делать вид. Я выживала. Восемь лет.
Она делает шаг ко мне. Я отступаю.
– Не бойся, – говорит она устало. – Я не трону тебя. Сейчас не трону. Сядь. Это длинный разговор.
Я не сажусь. Но и не ухожу.
– Все эти восемь лет, – говорит она, – я искала способ вернуться. Домой. Я перерыла все храмы, все старые свитки, всех шаманов, всех отшельников в горах. Я искала легенды о тех, кто приходит из других миров. И знаешь такие легенды есть. Старые. Тёмные. О «гостях из-за грани», что вселяются в живых. И во всех этих легендах одно правило. Одно. Единственное.
Она смотрит мне в глаза.
– Граница между мирами, – говорит она, – пропускает только одного. Туда и обратно по одному. Как песочные часы: пока в одной чаше песок другая пуста. Чтобы кому-то вернуться отсюда кто-то другой должен сюда прийти. Или кто-то, уже здесь, должен освободить место. Понимаешь?
– Нет, – говорю я. Хотя уже начинаю понимать. И от этого понимания мне становится дурно.
– Я объясню проще. – Её голос становится тише, жёстче. – Восемь лет дверь была заперта. Потому что я была здесь одна. Одна попаданка, один гость из-за грани. Часы стояли. Дверь не открывалась некому было меняться. Я застряла. Навсегда, как я думала. А потом месяц назад появилась ты.
Она делает паузу.
– И часы пошли, – говорит она. – Теперь нас двое. Двое из того мира здесь, в этом. И это значит дверь снова может открыться. Один из нас может вернуться домой. Понимаешь теперь? Один. Не двое. Один.
Туман.
Холод.
Тишина.
– Либо ты, – говорит Хон Чжиа очень тихо, – либо я.
Я стою и не могу пошевелиться.
– Чтобы мне вернуться домой, – продолжает она, и в её выцветших глазах вдруг проступает что-то живое, голодное, страшное, – тебя нужно отсюда вытолкнуть. Выбросить твою душу за грань. И тогда освободится место. И тогда часы качнутся и меня унесёт домой. А ты… ты просто перестанешь быть. Нигде. Ни здесь, ни там. Душа, выброшенная за грань без тела, не находит дороги. Она рассеивается.
– Вы… – у меня пересохло во рту. – Вы хотите меня убить.
– Я хочу домой, – говорит она просто. – Восемь лет, девочка. Восемь лет я хочу домой. Ты пробыла здесь месяц и уже воешь по ночам, я знаю, я чувствую. А я восемь лет. У меня там осталась дочь. Ей было шесть, когда я уснула в последний раз. Сейчас ей четырнадцать. Она растёт без меня. Думает, что мать умерла или бросила её. Восемь лет, девочка. Что бы ты сделала ради того, чтобы вернуться к своей матери? Что угодно. Вот и я, что угодно.
Я смотрю на неё.
И сквозь ужас, сквозь холод, сквозь желание бежать, я её понимаю.
В этом весь кошмар. Я её понимаю. Она не чудовище. Она, я. Я через восемь лет. Я, если застряну здесь надолго, если потеряю надежду, если отчаюсь. Женщина, которая хочет домой так сильно, что готова убить, чтобы вернуться к ребёнку.
– Но, – говорю я медленно, и сама удивляюсь, что мой голос почти не дрожит, – вы сказали «либо ты, либо я». Значит, есть и другой путь. Я тоже могу вытолкнуть вас. И вернуться сама.
Хон Чжиа улыбается. Впервые. Жутковато и устало.
– Можешь, – говорит она. – Если научишься. Если решишься. Если успеешь раньше меня. Вот почему я тебе всё это рассказываю, девочка. Не из доброты. Я хочу, чтобы ты знала правила. Чтобы это была честная игра. Один из нас вернётся домой. Другой исчезнет навсегда. И у каждой из нас есть причина бороться до конца. У меня дочь. А у тебя, что?
У меня, что.
Мама. Папа. Семейный чат с мемами. Кот соседки. Съёмная квартира. Работа над субтитрами. Целая жизнь обычная, моя, единственная.
И здесь. Ёнсу, который держит меня за руку во сне. Суён, которая плачет по обе стороны исчезнувшего экрана. Сори, которая стережёт мою дверь. И, он. Принц, который лез через стену с рваной раной, чтобы сказать «я хочу узнать вас настоящую».
Здесь у меня тоже жизнь. Чужая. Краденая. Но жизнь.
И от этой мысли мне становится так страшно, как не было ещё ни разу.
Потому что я вдруг понимаю: я больше не уверена, чего хочу.
– Я вижу, – тихо говорит Хон Чжиа, наблюдая за моим лицом. – Я вижу, девочка. Ты уже пустила корни. Уже привязалась. Уже полюбила. Это плохо. Это очень плохо для тебя. Потому что привязанность делает слабым. А мне терять нечего, я давно всё потеряла. И поэтому в этой игре, – она надевает маску обратно, медленно, скрывая лицо, – у меня преимущество. Подумай об этом.
Она поворачивается, чтобы уйти.
– Зачем? – кричу я ей вслед. – Зачем вы вообще мне это рассказали? Могли бы просто… напасть. Вытолкнуть меня. Тайком. Я бы и не узнала.
Она останавливается. Не оборачивается.
– Не могла, – говорит она глухо, из-под маски. – Обряд требует, чтобы жертва знала. Чтобы понимала, что с ней делают. Иначе грань не раскрывается, это часть правил. Душу нельзя вытолкнуть обманом. Только в открытую. Так что да, девочка. Я даю тебе фору. Я предупреждаю тебя честно. Готовься. Защищайся. Учись. А когда я приду за тобой, а я приду пусть это будет настоящая битва. Я хочу вернуться к дочери. Но я не хочу красть твою жизнь у спящей. Хотя бы это во мне ещё осталось после восьми лет.
И она уходит вниз по каменным ступеням, в туман, между старых сосен, серая тень, растворяющаяся в белизне.
А я остаюсь стоять у колокола.
Одна.
С новым, холодным, ясным знанием.
Чтобы вернуться домой, я должна уничтожить женщину, которая хочет вернуться к своей дочери.
А чтобы остаться в живых, я должна отказаться от дома навсегда.
И нет третьего пути.
Или есть?
Я смотрю на восток. Там, над горами, медленно, бледно, как пролитое молоко, разливается рассвет. Туман редеет. Где-то внизу, в храме, ударяет колокол к заутрене низко, протяжно, на всю гору.
– Должен быть третий путь, – шепчу я в холодный воздух. – Должен.
Я не знаю ещё какой.
Но я знаю одно: я не убью её. И я не дам исчезнуть себе.
Я найду другую дверь.
Даже если её придётся прорубить самой.
¹Мудан (무당) шаманка в корейской традиции, посредница между миром людей и миром духов. При дворе Чосона шаманки официально не приветствовались конфуцианством, но тайно к ним обращались даже знатные особы. ²Заутреня здесь: ранняя буддийская служба на рассвете, к которой созывают ударом в храмовый колокол.
18 глава
18 глава
Новолуние приходит и уходит, а Суён жива.
Это наша первая победа. Маленькая, тихая, никем не замеченная кроме нас двоих. Отец велел: до новолуния. Новолуние было вчера. И сегодня утром Суён, живая и здоровая, толчёт в своей ступке корень солодки, а я сижу рядом и помогаю отмерять травы, и мы переглядываемся и улыбаемся, не говоря ни слова.
Потому что мы её обманули. Я обманула отца.
Это оказалось проще, чем я боялась, и страшнее.
Я пришла к нему за день до новолуния. Сама. Без вызова. И сказала ровным, холодным, хвариновым голосом, что дело сделать не успеваю: девица Чхве слегла с лихорадкой, лежит у себя, к ней никого не пускают, и травить умирающую глупо, лишний риск, лишний след. Лучше подождать, пока встанет, и тогда наверняка.
Отец посмотрел на меня своими чёрными омутами. Долго. И я думала всё, конец, он видит насквозь, он знает, что я лгу.
А он сказал:
– Разумно. Не люблю спешку. Спешка оставляет следы. Жди, пока встанет. Но не тяни, дочь. У меня нет лишних недель.
И отпустил.
Я вышла от него на дрожащих ногах, но я выиграла. Семь дней. Может, десять. Целую вечность по нынешним меркам.
Мы с Суён работаем как две заговорщицы.
По вечерам, в её комнатушке или в моих покоях, когда Сори стережёт дверь, мы раскладываем то, что знаем, как раскладывают кости для гадания. Я, что помню из дорамы. Суён, что слышит на городских улицах, в домах, куда её зовут лечить, от служанок, от торговок, от старух у колодца. Низкорождённая травница ходит всюду. Её никто не замечает. А она замечает всё.
И вместе мы начинаем видеть паутину отца целиком.
Я знаю общий рисунок: переворот, опора на столичную стражу, подкуп арсенала, поддельные указы от имени больного короля. Суён добывает детали: имена сотников, которые перешли на сторону Ёна; день, когда в арсенал привезли «лишнее» оружие; лицо человека, который по ночам ходит к западному флигелю к писцу Чо.
– Высокий, – рассказывает Суён. – В сером. Лицо узкое, как лезвие. Приходит затемно, уходит до света. Прачка видела его трижды.
Высокий. В сером. Узкое лицо.
Я вспоминаю дворец, галерея, человек рядом с отцом, который улыбнулся мне уголком губ. Узкое лицо.
– Я его видела, – говорю я. – Во дворце. Он стоял с отцом. Сун, это его правая рука. Тот, кто всё устраивает. Кто подделывает письма через Чо. Кто заказал яд от моего имени ещё в самом начале.
– Значит, – Суён хмурится, – если найти, кто он, – найдём ниточку ко всему.
– Найдём.
Мы работаем дальше.
Первая по-настоящему серьёзная победа обоз.
Я узнаю через поручение, которое отец дал мне как «оружию», что на север, к границе, под видом обоза с зерном для войска уйдёт оружие. Много. Для тех сотен на границе, кого отец перетянул на свою сторону, чтобы в нужный час они ударили в спину, а не защитили престол.
И я вспоминаю слова, которые когда-то шепнула Юн Сохи на женском приёме: «Скоро на север уйдёт обоз с зерном. Пусть проверят, что под зерном».
Тогда это был выстрел вслепую. Я даже не знала, дойдёт ли. Теперь, я знаю день. Знаю дорогу. Знаю, под каким зерном.
Я снова иду к Юн Сохи. На этот раз не на приём. Я приглашаю её к себе. Под предлогом обменяться узорами для вышивки. Мы сидим над пяльцами, две благородные девицы, говорим о нитях и журавлях, а между делом, я называю ей день. Дорогу. Заставу, где удобнее всего остановить и досмотреть.
– Я люблю журавлей, – снова говорит она, не поднимая глаз от вышивки. – Они приносят вести. И возвращаются домой.
Через шесть дней по столице расходится слух: на северной заставе задержан обоз. Под зерном нашли оружие. Чиновник, сопровождавший обоз, схвачен. Идёт дознание.
Отец узнаёт об этом за ужином. Я сижу напротив, мне теперь иногда дозволено ужинать с ним, как «доверенной дочери», и вижу, как у него на одно мгновение, на долю секунды, каменеет лицо. Только глаза. Только чёрные омуты на миг застывают.
Потом он отпивает вина. Ставит чашу.
– Неприятность, – говорит он спокойно. – Кто-то слишком много болтает. Придётся найти, у кого язык длинный.
И смотрит на меня.
Прямо.
Я не отвожу глаз. Я подношу к губам свою чашу медленно, ровно и говорю:
– Найдите,абоним . Болтливый язык в таком деле опаснее меча.
Он смотрит на меня ещё секунду.
И кивает.
– Верно говоришь, – произносит он. – Опаснее меча.
Я выдерживаю его взгляд. Я улыбаюсь. А внутри у меня всё сжимается в ледяной комок, потому что я знаю: он ищет предателя. И рано или поздно, если я не буду осторожна, осторожнее, чем когда-либо в жизни, он найдёт. И предатель, это я.
– Тебе нужно быть осторожнее, – говорит Суён той ночью.
Мы сидим у меня. Свеча. Карта города, которую мы начертили вдвоём, с пометками, кружками, стрелками. Наша тайная карта паутины.
– Я осторожна.
– Недостаточно. – Она смотрит на меня серьёзно. – Алина. Один обоз, это удача. Но если так дальше, он поймёт, что утечка из дома. И в доме доверенных людей мало. Круг сузится. И в этом круге, ты.
– Я знаю.
– Тогда давай по-другому. – Она склоняется над картой. – Не бить по его делам напрямую. А увести подозрение. Пусть думает, что предатель снаружи. Кто-то из его же союзников. Поссорить их между собой. Заговорщики всегда боятся друг друга больше, чем врага. Подтолкни их и они сами начнут грызться.
Я смотрю на неё.
– Сун, – говорю я медленно, – откуда ты это знаешь? Травница из переулка, а рассуждаешь, как военный советник.
Она усмехается.
– Я выросла на улице, – говорит она просто. – А улица, это та же война, только без доспехов. Хочешь выжить среди тех, кто сильнее, – учись стравливать их между собой. Я с восьми лет это умею.
И впервые я вижу её по-настоящему. Не «главную героиню дорамы». Не «низкорождённую невесту принца». А настоящую Суён. Девочку, которая выжила одна, без матери, без имени, без защиты. Которая стала целительницей не от мягкости, а от железа внутри. Которая, я понимаю это с гордостью и болью гораздо сильнее, чем её показывали на экране. В дораме её всё время спасали. А она, оказывается, и сама кого хочешь спасёт. И стравит. И переиграет.
– Сун, – говорю я. – В той истории, которую я смотрела, ты была… другой. Тише. Тебя всё время кто-то выручал. А ты, ты вон какая.
Она пожимает плечами.
– Может, в той истории мне просто не давали, – говорит она. – Может, там за меня всё решали, кто я, какая я, что мне можно. А теперь решаю я сама. – Она смотрит на меня. – Это ты мне дала, Алина. Ты сломала историю и я вышла из неё другой. Свободной. Так что хватит мне быть той, кого спасают. Теперь моя очередь спасать. Тебя. Ёнсу. Всех нас.
Я смотрю на неё и у меня щиплет в глазах.
– Спасибо, – говорю я тихо.
– Потом поблагодаришь, – говорит Суён, склоняясь обратно над картой. – Когда выживем. А пока смотри сюда. Вот этих двоих, – она тычет пальцем в два кружка, – можно поссорить легче лёгкого. Один метит на место другого. Если до одного дойдёт слушок, что другой его сдал…
И мы работаем до глубокой ночи, две девушки над тайной картой, в дрожащем свете свечи, переписывая историю, в которой нам обеим «положено» проиграть.
На исходе той же недели мы решаемся ещё на один шаг. Самый опасный.
Господин Юн из ведомства ритуалов.
Имя, которое мать Суён прошептала ей в бреду перед смертью. «Если совсем нельзя будет иди к господину Юну. Покажи подвеску. Он поймёт.» До сих пор мы не трогали эту нить слишком рано, слишком рискованно. Но теперь над Суён висит список, над домом сгущается, и я чувствую: нам нужен кто-то выше нас. Кто-то с настоящей властью. Кто-то, кто стоит против моего отца не из дружбы ко мне, а потому, что переворот Ёна нож к горлу и ему.
Встречу устраиваю я. Так, как умею теперь, по-женски, в обход, по правилам этого мира. У господина Юна, оказывается, есть та самая дочь, Юн Сохи, моя «подруга по вышивке», через которую я уже передавала вести. Я прошу Сохи об одном: чтобы её отец принял одну девушку. Тихо. Без свидетелей. По делу, которое касается давно умершей женщины и зелёного нефрита.
Господин Юн принимает нас вечером, в дальней комнате своего дома, отослав даже слуг.
Это немолодой человек с усталым умным лицом и очень спокойными руками. Он смотрит на Суён долго, прежде чем заговорить, будто что-то в её лице кажется ему знакомым.
– Вы хотели меня видеть, – говорит он. – Говорите. Здесь нас не слышат.
Суён не говорит. Она молча достаёт из-за пазухи свёрток. Разворачивает. И кладёт на стол между собой и господином Юном нефритовую подвеску. Тёмно-зелёную, почти чёрную. Облако и журавль.
Господин Юн смотрит на неё.
И, я вижу каменеет.
Кровь медленно отливает от его лица. Он не прикасается к подвеске. Он смотрит на неё так, будто на стол положили живую змею. Или призрак.
– Откуда это у тебя, – выговаривает он наконец. Тихо. Хрипло.
– От матери, – говорит Суён. – Она умерла, когда мне было шесть. Сказала только: «Береги. Однажды она тебя защитит. Если совсем нельзя будет иди к господину Юну. Покажи. Он поймёт».
Господин Юн закрывает глаза.
Долго молчит. И когда открывает в них что-то новое. Боль. И страх. И, что меня поражает почтение.
– Как звали твою мать, – спрашивает он.
– Чхве Окнё. Но… – Суён колеблется. – Перед смертью она говорила, что это не настоящее её имя. Что настоящее, она унесёт с собой. Чтобы меня не нашли по нему.
– Чтобы тебя не нашли, – повторяет господин Юн глухо. – Да. Чтобы тебя не нашли. Она была права. Все эти годы права.
Он наклоняется вперёд. Понижает голос до шёпота.
– Девочка, – говорит он. – Я не назову тебе сейчас всего. Это убьёт тебя знание убивает вернее яда, если приходит не вовремя. Скажу одно: эта подвеска не украшение. Это знак. Их было сделано три. Один у меня. Один был погребён с одним очень высоким человеком. А третий третий считался утраченным двадцать лет назад, вместе с женщиной, которая его носила и которую все считали мёртвой. – Он смотрит на Суён. – Ты, её кровь. И кровь эта выше, чем ты можешь вообразить. Так высоко, что, узнай об этом нынешний министр Ён, – он раздавил бы тебя в тот же день, как клопа. Потому что ты, дитя, – живое опровержение всего, на чём он строит своё восхождение.
Я смотрю на Суён. Она сидит очень прямо, очень бледная, и только пальцы её чуть дрожат на коленях.
– Кто я? – спрашивает она едва слышно.
– Не сейчас, – твёрдо говорит господин Юн. – Не здесь. Знание придёт в свой час, и не от меня от той, кто имеет право его открыть. Я скажу тебе только, что делать. Слушай внимательно, дитя, и запомни на всю жизнь. – Он берёт подвеску наконец берёт, осторожно, обеими руками, как святыню, – и вкладывает обратно в ладонь Суён, и сжимает её пальцы поверх. – Если придёт час самой крайней нужды. Час, когда не останется иной надежды. Когда тебе или тем, кто тебе дорог, будет грозить смерть, а закон и люди отвернутся, – тогда возьми это. И иди прямо во дворец, в покои вдовствующей королевы. Назови страже одно слово: «журавль возвращается». И покажи подвеску ей. Ей одной. Никому больше. Она единственная во всей державе, кто узнает этот знак с первого взгляда. И единственная, у кого хватит власти тебя защитить. Даже против короля. Даже против министра Ёна. Даже против самой судьбы.
«Журавль возвращается».
Я вздрагиваю. Юн Сохи. Её слова на приёме: «Я люблю журавлей. Они приносят вести. И возвращаются домой».
Это семья. Это их знак. Их пароль. Журавль возвращается.
– Запомнила? – спрашивает господин Юн.
– Запомнила, – шепчет Суён.
– Тогда уходите. Обе. И никогда не приходите ко мне снова, это опасно для всех нас. Я сделал что мог: я дал тебе ключ. Когда придёт час, ты будешь знать, какую дверь им открыть.
Мы уходим в темноте, прижимаясь к стенам.
И всю дорогу домой Суён сжимает в кулаке нефритовую подвеску, а я иду рядом и думаю: вот он. Третий путь. Может быть. Та сила, что выше моего отца. Та дверь, в которую можно постучать, когда всё рухнет.
«Журавль возвращается.»
Я запоминаю эти слова так же крепко, как Суён.
Я ещё не знаю, что очень скоро раньше, чем мы думаем, этот час крайней нужды настанет. И что нести подвеску к королеве придётся не мне.
А ей. Одной. Через весь рухнувший мир.
И каждая маленькая победа обоз, ссора заговорщиков, выигранный день, это ещё один камень, выдернутый из стены, которую отец строит к трону.
Стена пока стоит.
Но в ней уже трещины.
И мы, я знаю это теперь твёрдо, мы будем расшатывать её до конца. Вдвоём.
¹Солодка (감초,камчхо ) корень, широко применявшийся в восточной медицине как смягчающее и «связующее» средство в травяных сборах. Поговорка «камчхо в каждом отваре» говорят о том, кто суётся всюду.
