Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
– Кто ты? – шепчу я в темноту галереи.
Никто не отвечает.
Только лёгкий ветер шевелит занавеску.
И где-то совсем далеко у южных ворот раздаётся стук ночного сторожа. Тук. Тук. Тук.
Я разжимаю кулак. Кладу брошь во внутренний карманчогори . Поворачиваюсь. Иду к своей комнате.
И впервые за много дней у меня в голове очень ясно.
Я. Не. Одна.
И мне нужно, нужно узнать, кто.
___
¹Час Дракона – традиционное корейское время с 7 до 9 утра. ²Босон – традиционные корейские тканевые носки белого цвета, которые надевают с ханбоком.
8 глава
8 глава
В саду манора Ёнов есть одно дерево, ради которого, кажется, и был задуман весь сад.
Этопоккот-наму корейская вишня у каменной беседки, у самого пруда. Не молодая, как те, что у северного павильона у госпожи Чан, старая. Лет восьмидесяти, может быть, ста. Ствол толстый, корявый, с глубокой трещиной у основания. Ветви широко раскинуты почти горизонтально, как руки. И сейчас в начале второго месяца, она зацветает.
Цветёт корейская вишня не так, как сакура в японских аниме. Бледнее. Тише. Цветки маленькие, розово-белые, гроздьями. Они не «взрываются» на ветвях, они появляются. Сначала несколько на одной ветке. Потом ещё. И вдруг однажды утром всё дерево в цвету.
Я обнаруживаю это утром. Третьего дня после ночи с брошью.
Я не спала почти всю ночь. Я лежала, и в моей ладони сжатая в кулаке брошь становилась всё теплее, теплее. Я не знала, куда её спрятать. В конце концов зашила в подкладку нижней рубахи. Глупо. Но надёжней мне не придумать.
Утром я выхожу в сад просто чтобы дышать. Чтобы вдохнуть холодный воздух и не сойти с ума.
И вижупоккот-наму зацвело.
Я останавливаюсь у пруда. Смотрю.
Ветви почти белые. Облако. Очень тонкое облако из розового и белого. На некоторых ветках цветы ещё бутончики плотные, нежно-розовые. На других уже раскрылись. И первые лепестки падают медленно, кружась, на тёмную воду пруда. Они плывут крошечные розовые лодочки.
И я впервые за много дней забываю обо всём.
О броши. О тётке. О Ёнсу. О Суён. О том, что я не у себя дома. О том, что я в чужом теле. Всё это становится не важно на одну секунду, на одно мгновение, потому что цветётпоккот-наму , и весь мир ушёл, и осталось только это дерево.
Я медленно подхожу к нему. Касаюсь шершавой коры.
– Так вот ты какая, – шепчу я. – Корейская весна.
Я смотрю вверх. На ветви. Лепесток падает мне на щёку холодный, лёгкий, мокрый от росы. Я закрываю глаза.
И стою так.
Сколько не знаю.
И потом за спиной голос.
– Госпожа Ён.
Я узнаю этот голос. Я бы узнала его, где угодно. В любом времени. В любом мире.
Я медленно оборачиваюсь.
И Хван стоит в нескольких шагах от меня.
В простом синемчоллик е для верховой езды. Без шляпы. Без свиты. Один. С тонкой лентой, удерживающей волосы. С тёмными глазами, в которых что-то новое. Что-то более глубокое, чем тогда, на банкете. И тогда в павильоне с чаем. Что-то, что я не хочу узнавать. Не сейчас. Не здесь. Не под этим деревом.
–Ванъе . – Я кланяюсь. – Простите, я не слышала, как вы вошли.
– Это я простите, – говорит он. – Я не звонил у ворот. Стражник пропустил меня без объявления. Я… я не хотел никого тревожить.
Я молчу.
Это уже четвёртая встреча нет, пятая, я уже сбилась. И всё та же история: предлог, повод, «случайно проезжал», «случайно зашёл». А он заходит. Заходит к моим воротам. К моей беседке. К моей вишне.
Не к нам. Не «к дому министра». Не «к госпоже Ён Хварин».
К ней.
– Вы пришли к отцу? – спрашиваю я тихо. – Его нет дома.
– Я знаю.
И он смотрит мне в глаза. И в его взгляде что-то такое, что я не могу выдержать. Я опускаю глаза.
–Ванъе , – говорю я. – Это неприлично. Если кто-нибудь увидит, что вы навещаете дочь министра в отсутствие отца, в саду, без свидетелей…
– Я знаю.
– Тогда зачем?
Тишина.
И, он делает шаг ближе.
Один шаг.
И тут же, я слышу где-то в листве шуршит. Лёгкий звук. Маленький. Кто-то прошёл за беседкой. Может быть, садовник. Может быть, Сори. Может быть кто-то ещё.
И принц замирает. Один шаг и стоп. Не приближается больше. Уважает границы. Не подвергает меня риску.
– Простите, – говорит он тихо. – Я не должен был.
И впервые за все наши встречи, я вижу: он растерян. Он, наследный принц, второй по власти человек в стране, привычный, я знаю по канону к тому, что любая просьба исполняется до того, как он её формулирует. Стоит растерянный, в трёх шагах от меня. И не знает, что сказать.
–Ванъе . – Я говорю это очень мягко. – Что вы хотите?
Он молчит.
– Я… – он начинает. И останавливается. И начинает заново. – Я хочу узнать. Кто вы.
Я смотрю на него.
– Я Ён Хварин. Дочь министра Ёна.
– Нет.
–Ванъе …
– Нет, – повторяет он. – Я знаю Ён Хварин. Я видел её в прошлом году, в дворце, когда отец представлял мне дочерей министров на бал благородных девиц. У той Хварин были глаза, как у её отца. Тёмные. Холодные. Расчётливые. Та Хварин не подарила бы свой платок безродной девушке. Та Хварин не смотрела бы на меня, как смотрите вы сейчас.
– А как я смотрю?
Он молчит.
И потом очень тихо говорит:
– Так, как будто узнаёте меня.
И вот тут у меня в груди что-то обрывается.
Потому что конечно. Конечно, узнаю. Я знаю его лучше, чем он сам, может быть, себя знает. Я видела его в каждой сцене дорамы. Я знаю, как он смеётся в одиночестве. Знаю, как сжимает кулаки. Знаю, что у него на запястье шрам узкий, тонкий, от того дня, когда он семилетним мальчиком упал с лошади, и старший брат не пришёл за ним до утра. Я знаю, как он плакал, когда умерла его мать. Один раз в жизни над её гробом. Больше никогда.
Я знаю его, потому что мне его написали. Сценаристы. Актёр, который его играл, прорабатывал каждую морщинку, каждую интонацию. И я полюбила этого человека на экране, сквозь экран, четыре месяца моей жизни, плёночное, нереальное, без шанса.
А он здесь настоящий. Живой. И, он не знает, не понимает, не должен этого знать, но мы с ним связаны такой странной, односторонней, ужасной связью, что у меня от неё дрожат пальцы.
–Ванъе , – шепчу я. – Прошу вас. Идите.
– Хварин.
И впервые он называет меня по имени. Не «госпожа Ён». Не «дочь министра». Хварин.
Звучит, как у него на языке выходит, как ласка.
– Я хочу узнать вас, – повторяет он. – Не как наследный принц. Как…
Он замолкает. Не находит слова. Не должен находить.
– Как просто человек, – заканчивает он.
Лепесток падает между нами. Я смотрю, он приземляется на влажную землю точно посередине той дорожки, что разделяет нас.
–Ванъе , – я говорю это, не глядя на него. – Вы знаете, что произойдёт, если я скажу «да»?
– Знаю.
– Скандал.
– Знаю.
– Мой отец…
– Я знаю, что ваш отец, госпожа Ён. Я знаю это лучше, чем вы думаете.
Я поднимаю глаза.
– Что вы знаете?
Он молчит.
И потом очень тихо, очень спокойно говорит:
– Я знаю, что он опасен. Я знаю, что он строит. Я знаю больше, чем мне хотелось бы знать. И именно поэтому простите меня за это, госпожа Ён, я и не должен был сюда приходить. Никогда. Ни разу. И, тем не менее, я приходил. Уже пятый раз.
Я не могу не могу отвести глаз.
– Зачем? – спрашиваю я. – Если вы знаете?
– Потому что, – он говорит это очень-очень тихо, – впервые в жизни я нашёл что-то, ради чего хочу быть глупым.
Лепесток падает мне на волосы.
Я не могу дышать.
– И я понимаю, – он продолжает, не сводя с меня глаз, – что вы дочь моего врага. Что между нами не может быть ничего. Что я разрушу вас одним только своим присутствием. И, тем не менее. И, тем не менее.
–Ванъе …
– Я не прошу вас отвечать сейчас. Я не прошу вас ничего обещать. Я только прошу позвольте мне приходить. Иногда. Тихо. Не настаивая. Я никогда не подойду к вам ближе, чем сейчас. Я никогда не дам никому повода для шёпота. Я просто хочу иногда увидеть, что вы живы. Здоровы. И улыбаетесь.
Я смотрю на него.
И вдруг впервые за весь этот месяц, мне так больно, что я готова сесть прямо здесь, на холодную траву, и плакать.
Потому что я знаю знаю, наверняка, всем сердцем, что эта любовь не должна была случиться. Что у него судьба. И у меня судьба. И они не совпадают. И что бы я ему ни сказала сейчас, что бы я ни обещала, через год, или через два, я уйду. Если выживу. Уйду в свой мир, в свою квартиру, к маме и папе и к Барсику соседки. И он останется здесь. С чужой женщиной, которая будет носить моё лицо. Или без меня вовсе. И я даже не смогу с ним попрощаться по-человечески.
И ещё я знаю кто-то в этом мире готовит мне эшафот. Кто-то заказал яд. Кто-то носит броши из универмага «Лотте». Кто-то ждёт, когда я сделаю шаг и тогда меня казнят.
И если я сейчас разрешу ему «приходить», я подпишу ему смертный приговор. Потому что мой отец узнает. Потому что моя тётка узнает. Потому что кто-то узнает.
–Ванъе , – говорю я. И мой голос ломается. – Уходите. Пожалуйста.
Он смотрит на меня.
Очень долго.
Я вижу, как сжимаются его челюсти. Как на одну секунду, он закрывает глаза. Как открывает их снова и в них уже всё то, чего я боялась.
– Хорошо, – говорит он.
И кланяется.
Не как принц старшим. Не как мужчина женщине из своего сословия. Кланяется глубоко. По-настоящему. Так, как кланяются равному. Может быть даже выше.
– Простите меня, госпожа Ён.
И поворачивается. И уходит.
Я слышу, как он идёт по гравийной дорожке. Тяжёлыми шагами. Не оборачиваясь.
И ещё через минуту слышу, как стражник за воротами что-то говорит, как ржёт лошадь, как удаляется стук копыт.
А я стою. Под цветущей вишней. И первый лепесток уже не падает мне на щёку, а просто лежит. И я стою. И стою. И не могу пошевелиться.
И вдруг за моей спиной раздаётся очень тихий звук. Хруст ветки.
Я оборачиваюсь.
В кустах у беседки никого.
Но я знаю, кто-то там был. Кто-то всё слышал.
И я опускаюсь на колени, на холодную весеннюю землю под вишней и беззвучно плачу. Не из-за принца. Не из-за себя.
Из-за того, что в этом мире, даже под цветущей сакурой, за тобой кто-то всегда да смотрит…
А я всё меньше и меньше начинаю понимать, всё больше и больше мне становится тяжелее…
9 глава
9 глава
Это происходит через неделю.
Я снова посещаю дворец.
Меня точнее, Хварин пригласили на ежемесячный чайный приём в покоях вдовствующей королевы. Это традиция. На него зовут дочерей высших министров. Каждый месяц. Приходят шесть-семь девушек, садятся за общий стол, говорят о погоде, о цветах, о придворных делах. Королева слушает. Иногда задаёт вопросы.
В прошлом, я по канону знаю на этих приёмах Хварин блистала. Самая красивая. Самая остроумная. Самая «правильная». Любимица королевы.
Сейчас, я знаю, я не блистала. Я говорила мало. Кланялась вовремя. Улыбалась, когда надо. И старалась не привлекать внимания.
После чая у нас перерыв. Час свободного времени, чтобы мы могли пройтись по дворцовому саду или зайти в боковые залы посмотреть каллиграфию, послушать музыкантш. Я выбираю каллиграфию самый тихий и самый одинокий зал.
Я хожу вдоль стен. Смотрю на свитки. Они действительно красивые. Тонкие, чёрные иероглифы на белой шёлковой бумаге, в простых деревянных рамах. Я не очень понимаю, что там написано, мой корейский книжный плохо разбирает старую кисть, но я смотрю. Просто чтобы быть одной.
Я слышу кто-то входит за моей спиной.
– Госпожа Ён.
Я оборачиваюсь.
В дверном проёме стоит женщина.
Высокая. В тёмно-серомханбоке без вышивки какие носят придворные шаманки. Лицо закрыто белой шёлковой маской. Только глаза видны тёмные, узкие, очень внимательные. Волосы собраны под платок.
И на её груди закреплена.
Маленькая. Серебряная. В форме цветка.
Хризантема.
Я цепенею.
– Кто вы? – говорю я. Голос ровный, я этим горжусь.
Она не отвечает.
Она просто стоит. И смотрит. И медленно поднимает одну руку. И касается своей маски на уровне щеки.
– Не подходите ко мне, – говорю я.
– Я не подойду, – отвечает она.
Голос чистый, низкий, без акцента. По-корейски. Слишком хорошо по-корейски.
И, мне это уже понятно, она тоже из моего мира.
– Кто вы? – повторяю я.
– Подруга, – говорит она.
– Подруга снимает маску.
– Подруга ждёт, пока ты будешь готова её увидеть.
Я молчу. Я думаю быстро. Так быстро, как никогда в жизни.
– Что вам нужно?
– Поговорить.
– Сейчас?
– Не сейчас. Сейчас не время. Я просто хотела, чтобы ты увидела. Что я есть.
Она держит мой взгляд через прорези в маске.
И я понимаю, она хочет, чтобы я заметила брошь.
Та самая хризантема. Та самая марка. Тот же универмаг.
– Это вы оставили брошь у меня в галерее? – спрашиваю я.
– Я.
– Зачем?
– Чтобы ты знала. Что ты не одна.
Я киваю. Медленно.
– И, что вы хотите от меня?
– Я хочу, – она говорит это медленно, размеренно, как будто заранее заучила, – чтобы ты пришла ко мне. Сама. Когда будешь готова. Когда поймёшь, что, я единственная, кто может тебе помочь. Тогда приходи.
– Куда?
– Найдёшь меня сама. Это часть условия. Если ты не сможешь меня найти значит, я тебе ещё не нужна. А когда сможешь приходи в храм Понвонса. На рассвете. На пятнадцатый день месяца. Любого месяца.
– Кто вы такая? – я повторяю это в третий раз, и голос у меня уже звенит. – Скажите своё имя.
Тишина.
И потом за маской, она улыбается. Я не вижу её рта, но я знаю улыбается. По глазам.
– Хон Чжиа, – говорит она. – Это имя настоящее. Запомни.
– Хон Чжиа.
– Запомнила?
– Да.
Она кланяется. Лёгким, точным поклоном. И поворачивается.
И на пороге оборачивается.
– Хварин. – Она говорит это очень тихо. – Или, как тебя зовут на самом деле. Они тебя убьют. Если ты не поторопишься. Я могу… Могу тебе помочь. Но за помощь нужно заплатить. Подумай, готова ли ты.
И уходит.
Я стою у свитка с каллиграфией. Иероглифы плывут у меня перед глазами.
Хон Чжиа.
Имя, которое она назвала, настоящее. Я не знаю, как я это поняла, но я в этом уверена.
И в каноне, я помню это точно, такого персонажа нет. Никакой шаманки. Никакой Хон Чжиа. Никаких подруг в масках в дворцовых залах.
Это не канон.
Это что-то совсем другое.
Я выхожу из зала каллиграфии. Иду по галерее. Меня шатает.
В дальнем конце галереи, я вижу стоит мой отец. Министр Ён. В парадномтанльёне ¹, с бумагами в руках. И рядом с ним ещё один человек. В высокомгате . С узким лицом. Я не знаю его. И они разговаривают. Тихо. Очень тихо.
Отец видит меня. Кивает. Ровно. Спокойно. И возвращается к разговору.
А мужчина рядом с ним смотрит на меня.
И на одну секунду, мне кажется, что он улыбается уголком губ. Едва заметно.
Я отворачиваюсь.
Иду к выходу.
И на самом пороге слышу голос Хон Чжиа, повторяющийся у меня в голове:
«Они тебя убьют. Если ты не поторопишься».
Я выхожу во двор. На холодном весеннем солнце. Сори ждёт меня у носилок.
–Агасси , всё хорошо?
– Сори. – Я смотрю на неё. – Едем домой.
Я залезаю в носилки. Опускаю шёлковую занавеску.
И там, в темноте, в качающейся коробке, я наконец позволяю себе понять.
В этом мире есть кто-то, кто хочет, чтобы я к нему пришла.
В этом мире есть кто-то, кто хочет меня убить.
И, что страшнее всего, что я понимаю с холодным, ясным ужасом, я не знаю, разные ли это люди. Или один и тот же.
¹Танльён повседневная форменная одежда чиновников при чосонском дворе, длинный халат с круглым воротником, разных цветов в зависимости от ранга.
10 глава
10 глава
Возвращаемся мы в манор уже в сумерках.
Я выхожу из носилок. Стражник у ворот кланяется. Я прохожу через двор, к главному зданию. Сори за моей спиной.
И на пороге моей комнаты меня ждёт Ёнсу.
Маленький, в простой серой рубахе, с косичкой. Стоит, переминаясь с ноги на ногу. Глаза широко открытые. Тревожные.
–Нуна , – говорит он, как только видит меня. – Тебе письмо.
– Письмо? От кого?
– Я не знаю. Я был в саду, гулял, как ты разрешила и… и кто-то перебросил через стену… Свёрток. Я подобрал.
Он протягивает мне.
Маленький свёрток. Простая бумагаханджи . Перевязан тонкой шёлковой нитью. Без печати.
Я беру.
– Ты кому-нибудь его показывал?
– Нет,нуна . Я только тебе.
– Хороший мальчик.
Я глажу его по щеке. Он улыбается слабо, но улыбается.
– Иди спать. Я загляну к тебе утром.
–Нуна …
– Что?
– А там не плохое? Письмо?
Я смотрю на свёрток у меня в руке.
– Не знаю, – говорю я честно. – Иди.
Он уходит тихо, осторожно, оглядываясь.
Я захожу в комнату. Сори закрывает дверь. Ставит фонарь на столик.
Я опускаюсь у столика. Развязываю шёлковую нить. Разворачиваю бумагу.
Внутри лист.
Тонкий, мягкий, дорогойханджи . И почерк.
Я смотрю и каждая буква проникает мне в кровь, как игла.
Это мой почерк.
Не Хварин. Не корейский. Не каллиграфия кистью на старой бумаге.
Это мой школьный почерк. Шариковой ручкой. Чуть наклоненный вправо. С узкими «о» и широкими «м».
Кто-то написал моим почерком, или похожим на него, корейское письмо. Хангылем.
Я читаю.
«Дорогая Ён Хварин.
Я знаю, что тебя ещё не убили. Это значит, что ты умнее, чем я думала. Поздравляю.
Но ты не Хварин. Не та Хварин, которую я знала эти восемь лет.
Я знаю, кто ты. Я знаю, откуда ты. Я даже знаю, какую серию ты смотрела перед сном.
Я могу тебе помочь. Я могу тебе вернуть твою жизнь.
Но это будет стоить тебе цены, о которой ты ещё не задумывалась.
Подумай. Я могу ждать. У меня здесь годы.
Х. Ч.»
Я отпускаю лист. Он медленно соскальзывает на пол.
Сори видит моё лицо.
–Агасси .Агасси , что с вами?
Я не отвечаю.
Я смотрю в стену.
Восемь лет.
Восемь лет.
Хон Чжиа здесь восемь лет.
И она знает мой почерк. Знает, какую серию я смотрела. Знает, откуда я.
И она ждёт меня.
И, она хочет что-то от меня. Что-то большое. Что-то, что, она знает, я ещё не готова отдать.
Я закрываю глаза.
Сори подходит. Опускается на колени напротив меня. Берёт мои руки в свои.
–Агасси . Что бы ни случилось, я с вами.
И впервые за весь этот вечер, я начинаю плакать. По-настоящему. Тихо. С затылка по позвоночнику. С ладоней в её ладони.
Не потому, что мне страшно, хотя мне страшно.
Не потому, что я одна, хотя я очень одна.
А потому, что на полу, на тонком листеханджи , в моём собственном почерке, чужой рукой написано:
«Я могу тебе вернуть твою жизнь».
И я впервые за весь этот месяц понимаю, что я этого хочу.
Я хочу вернуться домой.
И я не знаю, что я готова за это отдать.
11 глава
11 глава
Война приходит в столицу с запахом лошадиного пота.
Я узнаю об этом не от отца. Не от Сори. Я узнаю об этом по тому, как с утра меняется звук за воротами манора. Обычно по нашей улице тянутся носилки, проходят торговцы, кричит водонос. А сегодня копыта. Много копыт. Тяжёлый, дробный, бесконечный стук, от которого мелко дрожит чашка с водой на моём столике.
Я выхожу на галерею. Сори уже там стоит у перил, смотрит на улицу через щель в воротах.
–Агасси , – говорит она, не оборачиваясь. – Гонцы. Всю ночь скакали. Говоряторанкхэ ¹ перешли реку.
Оранкхэ. Северные племена. Те, что живут за рекой Туманган, в горах, где зима девять месяцев в году.
Я стою и не дышу.
Потому что я знаю эту сцену. Я её помню. В дораме северное нашествие было поворотным моментом шестой серии. Принц И Хван уходит на фронт, и в его отсутствие министр Ён начинает закручивать гайки. Только в дораме это случилось осенью. На исходе урожая. А сейчас начало второго месяца. Едва отцвела вишня.
Слишком рано.
Опять слишком рано.
Я хватаюсь за деревянные перила. Они холодные. Реальные. Шершавые под пальцами Хварин, телу знаком этот двор, эта галерея, это утро. А мне внутри нет. Мне внутри всё кричит, что время сломалось, что плёнка прокручивается не туда, что кто-то перематывает мою любимую дораму, выдирая из неё куски и вклеивая чужие.
–Агасси , вы белая, как бумага, – Сори поворачивается ко мне. – Сядьте. Я принесу воды.
– Не надо. – Я заставляю себя выпрямиться. – Сори. Что ещё говорят?
Она колеблется.
– Говорят… говорят, во дворце ночью был совет. И что Его Высочество наследный принц сам вызвался вести войско. Король не хотел отпускать. Но принц настоял.
Конечно, настоял.
Я закрываю глаза.
В дораме он тоже настоял. Он всегда настаивает, когда дело касается людей, которые могут погибнуть вместо него. Это в нём то, за что я его полюбила там, на экране, в моей квартире, под пледом, с миской остывшей лапши на коленях. Принц, который идёт первым. Который не прячется за чужими спинами. Который однажды в десятой серии снимет свой плащ и накроет им раненого солдата, и будет сидеть с ним до утра в палатке, и солдат всё равно умрёт, и принц будет держать его за руку, когда тот перестанет дышать.
Я видела эту сцену четыре раза.
Я плакала все четыре раза.
А теперь он настоящий, живой, тёплый, с тонким шрамом на запястье едет туда. На реку Туманган. Где варвары. Где стрелы и копья. Где смерть не сценарная, не на экране, а такая, после которой не бывает следующей серии.
– Сори, – говорю я. – Помоги мне одеться. Прилично. Я еду во дворец.
–Агасси , женщине нельзя на военный совет…
– Я не на совет. – Я уже иду в комнату. – Я к матушке-королеве. На приём. Сегодня же пятнадцатый день?
Сори смотрит на меня странно.
– Тринадцатый,агасси .
Тринадцатый.
«Приходи в храм Понвонса. На рассвете. На пятнадцатый день месяца.»
Голос Хон Чжиа в голове. Через два дня. Через два дня я могла бы прийти к ней. Спросить про правило. Про цену. Про то, как вернуться домой.
Я отгоняю эту мысль. Не сейчас. Сейчас другое.
– Тогда я еду к Суён, – говорю я. – Одевай меня. Скорее.
Я не доезжаю до Суён.
Носилки мои выходят на главную улицу и встают. Потому что улица забита. Войско выступает.
Я отодвигаю занавеску на палец, не больше, чтобы не нарушить приличий, и смотрю.
По улице идут солдаты. Не парадным строем походным. Серые куртки, кожаные доспехи, копья на плечах. Лица обветренные, усталые ещё до похода. За ними повозки с провиантом, с тюками, со связками стрел. Лошади. Запах: лошадиный пот, кожа, железо, пыль. Тяжёлый, мужской, военный запах. Телу Хварин он чужой, она не нюхала такого никогда, благородную девицу из манора министра близко не подпускали к казармам. А я, я знаю этот запах из исторических реконструкций, с фестивалей, куда ходила собирать материал для перевода. Двойное знание. Я узнаю то, чего никогда не знала.
И впереди войска на белой лошади…
Я узнаю его сразу.
И Хван.
В полном доспехе. Чёрный лак пластин, красный шнур, высокий шлем с алой кистью. Он сидит в седле прямо, спокойно, как будто всю жизнь только и делал, что вёл войска на север. Хотя я знаю по канону, что верхом он ездит плохо. Что в детстве боялся лошадей. Что эту посадку, эту прямую спину, это спокойное лицо он выработал в себе годами, через страх, через падения, через упрямство.
Я смотрю на него через щель в занавеске.
И сердце у меня не Хварин, моё, моё собственное сердце где-то глубоко под её рёбрами сжимается так, что больно дышать.
«Не смей, Алина», – говорю я себе.
Но я уже смотрю. Я уже не могу не смотреть.
Он проезжает мимо моих носилок в десяти шагах. Не глядя. Он не знает, что я здесь. Откуда ему знать. Просто едет мимо, на север, на войну, и алая кисть на его шлеме покачивается в такт лошадиному шагу.
И вдруг…
Он поворачивает голову.
Чуть-чуть. На долю секунды. Как будто что-то почувствовал.
И смотрит прямо на мои носилки. На узкую щель в занавеске. На меня.
Он не может меня видеть. Занавеска опущена, внутри темно, снаружи солнце. Он не может разглядеть лицо. Но он смотрит точно, прямо, в эту щель, как будто знает.
И я, я не отвожу глаз.
Мы смотрим друг на друга одно мгновение. Одно. Через десять шагов, через щель в шёлке, через всё, что между нами стоит, отец, престол, канон, два мира, эшафот, который ждёт меня где-то впереди.
И потом, он отворачивается.
Смотрит вперёд. На дорогу. На север.
И едет дальше.
И я понимаю, он узнал. Он не видел лица, но он узнал носилки дома Ёнов, герб на занавеске. Он узнал, чьи это носилки. И он посмотрел. Он не должен был на глазах у всего войска, на глазах у офицеров, но он посмотрел.
Один взгляд.
Я опускаю занавеску. Прижимаюсь спиной к стенке носилок. Закрываю глаза.
–Агасси ? – голос Сори снаружи. – Едем дальше?
– Да, – говорю я. И мой голос почти не дрожит. – Едем.
Носилки трогаются.
А я сижу в темноте, в качающейся коробке, и держусь рукой за грудь там, где зашита в подкладку серебряная брошь-хризантема. Холодный металл сквозь шёлк.
И думаю: я не имею права. Не имею права за него бояться. Не имею права хотеть, чтобы он вернулся. У меня свой путь, своя дверь, свой обратный билет в мир, где есть мама, папа, семейный чат и кот соседки. Я тут гостья. Я тут ненадолго. Я не должна пускать корни.
А сердце колотится так, будто это оно уходит на войну.
Дома меня ждёт отец.
Я понимаю это, едва переступив порог. Сори вдруг становится тише, мельче, как будто хочет стать невидимой. Управляющий Ан встречает меня у ворот с поклоном слишком низким, слишком торопливым.
– Госпожа. Господин ваш отец просит вас к себе. Немедленно.
Я иду.
По галерее, через три двери, мимо книжных полок. Министр Ён сидит за низким лаковым столом, как в тот, первый раз. Только теперь перед ним не свитки. Карта. Большая карта на тонкой бумаге, расчерченная реками и горными хребтами. И он водит по ней пальцем медленно, задумчиво.
–Абоним ². – Я кланяюсь до пола.
– Садись.
Я сажусь.
Он не поднимает глаз от карты.
– Ты слышала новости?
– Да,абоним .Оранкхэ перешли реку. Наследный принц повёл войско.
– Наследный принц, – повторяет он. И в его голосе что-то такое тонкое, такое холодное, что у меня по спине бегут мурашки. – Да. Наследный принц повёл войско. Сам. Лично. Какое благородство.
Он наконец поднимает на меня глаза.
Чёрные омуты. Спокойные. Бездонные.
– Знаешь, дочь, – говорит он, – что бывает с государством, когда наследник престола уезжает на войну, а король стар и болен?
Я знаю. Я отлично знаю. По канону именно сейчас отец начинает свою игру. Пустой трон. Отсутствующий наследник. Слабеющий король. И министр Ён, который двадцать лет ждал этого момента.
Но я молчу. Я только смотрю на него не отводя глаз, как Хварин.
– Образуется пустота, – говорит он сам. – А пустота, дочь, – он снова опускает взгляд на карту, – это самое опасное и самое полезное, что есть в политике. В неё можно упасть. А можно войти.
Он проводит пальцем по карте от северной границы к столице. Медленно. До самого дворца.
– Мне понадобится твоя помощь, Хварин, – говорит он. – В ближайшие недели. Ты умна, я недавно это заметил. Умнее, чем я думал. Это хорошо. Глупая дочь это обуза. Умная – оружие.
Оружие.
Я сижу, опустив руки на колени, и улыбаюсь ему ровно, спокойно, как, наверное, улыбалась бы настоящая Хварин. И говорю:
– Я сделаю всё, что вы прикажете,абоним .
– Я знаю, – говорит он. И возвращается к карте.
Я кланяюсь и выхожу.
И только за тремя дверями, в галерее, прислонившись спиной к холодной деревянной колонне, я позволяю себе разжать кулаки. На ладонях четыре алых полумесяца. Я так сжала руки, что ногти Хварин, её длинные, ухоженные ногти прокусили кожу.
Оружие.
Он сказал оружие.
Хорошо, отец.
Я буду оружием.
Только ты ещё не знаешь в чьих руках оно будет.
Ночью я не сплю.
Я сижу у окна, как тогда, в первую ночь после броши. Луна за решёткой. Сад внизу серебряный, тихий. Вишня уже отцветает; лепестки облетают, и под деревом, у пруда, белеет в темноте тонкий ковёр опавших цветов.
Я думаю.
Я думаю по списку, как привыкла.
Первое. Принц уехал. Его не будет недели, может, месяцы. Всё это время отец будет плести свою сеть. По канону он соберёт сторонников, подделает указы, подкупит дворцовую стражу. И когда принц вернётся, если вернётся будет уже поздно.
Второе. Я внутри этой сети. Я дочь паука. И паук решил, что я полезна. Это значит, он будет давать мне поручения. Показывать мне нити. Подпускать меня к узлам.
А значит…
Я могу увидеть всю паутину изнутри.
Я могу узнать имена. Планы. Сроки. И передать их тем, кто на стороне принца. На стороне Суён. На стороне правды.
Сплошная двойная игра.
Я переводчица субтитров из съёмной квартиры. Я в жизни никого не обманула крупнее, чем налоговую с вычетом за обучение. У меня дрожат руки, когда я вру отцу в лицо. Я не шпионка. Я не героиня. Я даже не Хварин у той хотя бы был стальной стержень, выкованный страхом.
Но больше некому.
Принц далеко. Суён низкорождённая, у неё нет доступа ко двору. Сори служанка, её слово ничего не стоит. Ёнсу ребёнок.
Остаюсь я.
Я смотрю на отцветающую вишню под луной.
– Хорошо, – шепчу я в холодный воздух. – Хорошо.
И впервые с тех пор, как я открыла глаза в этом теле, я чувствую не страх. Не растерянность. Не тоску по дому.
Я чувствую решимость.
Маленькую. Дрожащую. Но мою.
Я закрываю окно. Ложусь. Подтягиваю одеяло.
И где-то на грани сна слышу, мне кажется, что слышу, далёкий-далёкий стук копыт. На север. На север. На север.
«Вернись, – думаю я, проваливаясь в темноту. – Кто бы ты ни был для меня. Чем бы это для меня ни кончилось. Просто вернись живым.»
И сама не знаю кому я это говорю. Принцу из дорамы. Или человеку, которого я начинаю любить.
¹Оранкхэ (오랑캐) пренебрежительное название северных кочевых племён (чжурчжэней и других), живших за рекой Туманган. В эпоху Чосон их набеги на северную границу были постоянной угрозой. ²Абоним почтительное обращение к отцу, «отец-господин».
