Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
5 глава
5 глава
Проходит ещё две недели.
Принц И Хван приходит к нам в манор Ёнов три раза. Каждый раз под разным предлогом.
Первый раз «передать благодарственное письмо от вдовствующей королевы за моё скромное поведение на банкете». Второй раз «спросить совета моего отца» (отца дома не оказалось какое совпадение!). Третий раз «прокатиться мимо и заехать, потому что цветётпоккот-наму ¹ во дворе у Ёнов, и она такая красивая».
В третий раз я уже понимаю.
Это не совпадения.
Сори понимает раньше меня. На третий визит после того как принц уезжает, она аккуратно говорит, расчёсывая мне волосы:
–Агасси . Господин принц.
– Что, Сори?
– Он приезжает часто.
– Да.
–Агасси … слуги говорят. И слуги других домов говорят. Уже шёпот идёт.
Я молчу.
– Я не из тех, кто болтает, – говорит Сори за моей спиной. – Я просто хочу, чтобы вы знали.
– Я знаю, Сори. Спасибо.
И в тот же день я делаю две вещи.
Первое: пишу Суён записку. Прошу её приехать ко мне завтра. Я уже была у неё дома в маленьком, скромном, но удивительно уютном домике в южной части города, где её мать варит лекарства в большом медном котле, а во дворе сушатся пучки трав. Я была у Суён четыре раза. Мы стали не просто подругами. Мы сблизились и она стала мне доверять.
Я хочу попросить её об одной услуге.
Второе: я приказываю Сори найти мне служанку, которая занимается посудой. Той самой, через которую проходят все чашки в доме.
– Сори, – говорю я тихо. – Если кто-то посторонний попытается подойти к моей чашке, или к посуде, которую готовят на гостей, – я хочу знать.
Сори смотрит на меня очень долго.
–Агасси , – говорит она тихо. – Вы боитесь, что вас отравят?
Я колеблюсь.
– Я не знаю, – говорю я. – Я просто… я слышала. Слухи в городе. Иногда в таких знатных домах… бывают непредвиденные вещи.
Это полуправда. Я слышала, конечно, но не в этом городе. В сериале. В третьей серии «Лунных хризантем» Хварин сама заказывала отравительницу, чтобы убрать Суён.
И сейчас по канону, это должно произойти через несколько дней.
Я хочу знать, повторяется ли канон. И если повторяется, я хочу остановить это до того, как кого-нибудь убьют.
–Агасси , – кивает Сори. – Я найду. Я скажу.
– Только осторожнее…
– Хорошо.
Суён приезжает на следующий день.
Я веду её в свою личную комнату. Это уже почти неприлично пускать гостью так далеко в дом, но мне нужно поговорить с ней наедине.
Сори стоит у двери снаружи. Никого не пускает.
Я опускаюсь на колени напротив Суён. Беру её за руку.
– Сун, – говорю я. – Мне нужно с тобой поговорить.
– Хварин, я слушаю.
– Слушай. И не задавай вопросов, пока я не закончу. Хорошо?
Она кивает. Серьёзно.
И тогда я говорю.
Не всё. Не про мой мир. Не про дораму. Но почти.
– Сун, – говорю я. – Я не та, кем кажусь. Я не Хварин. Не та Хварин, которой я была раньше. Я… изменилась. Очень. После одной ночи в начале того месяца. Я не могу объяснить, мне самой страшно. Но я больше не та девушка, которая знала бы, как тебя обидеть. И мне нужна… твоя помощь.
– Хварин, – она крепко сжимает мне руку, – я слушаю.
– У меня есть… подозрение. Что в этом доме готовится что-то плохое. Что-то против кого-то. Я думаю, что это может коснуться тебя. Или меня. Или даже принца.
Она бледнеет.
– Кого ты подозреваешь?
– Я… – я не могу сказать «своего отца». Это было бы безумие. И я не уверена, что это отец. – Я не знаю. Кого-то.
– Что я могу сделать?
– Твоя мать. Она же целительница. Может ли она… научить меня. Распознавать яды. Хотя бы базовые. Чтобы я могла… проверять. Свою чашку. Чашки гостей.
Суён смотрит на меня очень долго.
– Хварин, – говорит она. – Дочь министра, которая просит научиться распознавать яды. Ты понимаешь, как это странно?
– Понимаю.
– И ты понимаешь, что моя мать простая знахарка. Что если выяснится, что она учила тебя такому, это может быть опасно для нас?
– Понимаю.
Она кивает.
– Хорошо. Я научу. Сама. Я знаю достаточно. И без мамы. Это будет только между нами.
– Сун…
– Молчи. – Она улыбается, и в её улыбке что-то новое. Сильное. – Я тоже не та, кем кажусь. Я тоже многое могу. Просто я ждала, что меня кто-нибудь попросит.
И я понимаю, впервые понимаю по-настоящему, какой Суён должна была быть всё это время. Не «святой». Не «жертвой». Настоящей. Той, которая по канону спасёт принца и которая, кажется, теперь может спасти меня.
Мы пьём чай. Долго. Тихо. И, впервые за всё время в этом мире, я чувствую, что я не одна.
Вечером через два дня после визита Суён, Сори входит в мою комнату с очень бледным лицом.
–Агасси .
– Что?
– Идите со мной. Тихо.
Я встаю. Иду за ней. Через галерею. Через двор. Через ещё одну галерею. В заднюю часть дома, где живут слуги, куда я никогда раньше не заходила.
Сори ведёт меня в маленькую комнатку кладовую, кажется. Там, на полу, на коленях, со связанными за спиной руками, сидит женщина.
Не молодая. Лет сорока. Простая, в сером одеянии служанки. Лицо обычное. Только глаза испуганные.
– Кто это? – спрашиваю я.
– Я не знаю её,агасси , – говорит Сори тихо. – Она не из дома Ёнов. Она проникла сегодня под видом прачки. Я была настороже, как вы велели. Я её поймала. У неё я нашла это.
И Сори протягивает мне маленький свёрток. Бумажный. Я разворачиваю.
Внутри мелкий белый порошок. Без запаха. Я смотрю долго.
Я не химик. Я не знаю наверняка, что это. Но я подозреваю, что это.
Это яд.
Я смотрю на женщину на коленях.
– Кто послал тебя? – спрашиваю я.
Она молчит.
– Кто. Послал. Тебя.
– Я… я не могу,агасси . Меня убьют.
– Тебя убьют, если ты не скажешь. – Я говорю это очень тихо. Голосом Хварин. – Кто послал?
Она дрожит.
И наконец поднимает на меня глаза.
И говорит еле слышно, шёпотом, как будто боясь, что эти слова сами по себе её убьют:
– Госпожа Ён.Агасси . Я не понимаю. Я… я думала, что меня послали вы.
Я каменею.
– Что?
– Меня послала женщина. Я не знаю её лица, она была в платке. Она передала мне свёрток. Сказала: «Это от госпожи Ён Хварин. Из манора Ёнов. Она велела добавить это в чашку девицы Чхве Суён, когда та снова придёт в гости». Сказала: «Если госпожа Ён узнает, что я кого-то ещё посвящала в дело, – она велела меня казнить». Сказала: «Госпожа Ён сама заказала этот яд. Ещё вчера. Она велела всё сделать чисто».
Я. Не. Двигаюсь.
В комнате очень тихо.
Я слышу, как у меня в горле что-то клокочет то ли смех, то ли крик, то ли рыдание.
– Это была не я, – говорю я наконец.
–Агасси , я… я не понимаю.
– Это была не я, – повторяю я. – Я не заказывала этот яд. Я не посылала никаких женщин. Я не велела никого казнить. Это была не. я.
Женщина смотрит на меня. И я вижу на её лице, что она мне верит. Потому что у меня сейчас лицо такое, что не поверить нельзя.
– Тогда… – она шепчет. – Тогда кто,агасси ?
Я не знаю.
Я не знаю.
Я смотрю на Сори. Сори смотрит на меня. И я вижу в её глазах такой же ужас, какой, наверное, в моих.
Кто-то.
Кто-то в этом доме. Или вне дома. Кто-то, кто. Действует. От моего имени. Кто-то, кто заказывает яд от имени Ён Хварин и при этом так точно, так уверенно, что наёмная отравительница даже не сомневается.
Кто-то, кто знает, что Суён будет приходить ко мне в гости. Кто-то, кто хочет её убить и подставить меня.
– Сори, – говорю я ровно. – Эту женщину никому не отдавай. Запри. Сама. Ключ только тебе. Не отцу. Никому.
– Да,агасси .
– И, Сори.
– Да?
– Никому не говори, что её поймали.
– Да,агасси .
Я выхожу из кладовой.
Иду через двор на дрожащих ногах. Дохожу до своей комнаты. Закрываю за собой дверь. Опускаюсь на пол прямо у входа. Прижимаю колени к груди.
И, наконец, разрешаю себе заплакать. По-настоящему. До нутра.
Потому что я понимаю одну простую, страшную вещь.
Я думала, что меняя свои поступки, я меняю сюжет.
Но кто-то кто-то другой играет по этому сюжету за меня.
Кто-то знает каждый ход. Кто-то делает то, что должна была сделать я. Кто-то ведёт Хварин нет, теперь уже меня точно к тому самому эшафоту, на котором я её видела в шестнадцатой серии.
И этот кто-то гораздо умнеё, чем я.
И гораздо ближе.
¹Поккот-наму – вишнёвое дерево, цветущая корейская вишня. Розовое цветение, сходное с японской сакурой; в корейской культуре символизирует мимолётность и красоту жизни.
6 глава
6 глава
Я не сплю три ночи.
Точнее сплю урывками. Час, два, потом просыпаюсь от того, что мне снится: я стою на эшафоте в беломчхима-чогори , толпа молчит, и в первом ряду не принц И Хван, не отец, а кто-то без лица. Кто-то в платке. Кто-то, кто улыбается мне сквозь ткань.
Я просыпаюсь, сажусь найо , прижимаю ладони к лицу. Жду, пока пройдёт. Лежу обратно. Смотрю в потолок на знакомые уже до последней балки тёмные перекрытия.
Кто-то в этом мире играет за меня.
Эта мысль не оставляет меня даже на минуту. Она, как кость в горле. Куда бы я ни шла, что бы ни делала, она там. Кто. Кто заказал яд от моего имени. Кто знает, что Суён ходит ко мне в гости. Кто знает мой почерк настолько, чтобы передать через посредников: «От госпожи Ён Хварин. Из манора Ёнов».
В третью ночь я сажусь у окна на жёсткие колени, в одной нижней рубахе, с распущенной косой, и смотрю на спящий двор. Луна высокая. Серебрит черепицу. Где-то далеко лает собака. Где-то ближе ходит ночной сторож с колотушкой, тук, тук, тук, размеренный звук, который, наверное, должен успокаивать, но у меня от него только сильнее колотится сердце.
И я начинаю думать. Не панически просто. По списку.
Кто мог это сделать?
Первое: настоящая Хварин. Она лежит где-то во мне, спящая, или, что страшнее, её душа застряла где-то ещё, и она могла как-то… действовать. Нет. Глупо. Я в её теле. Никаких подёргиваний я не ощущаю. Никаких голосов в голове.
Второе: отец. Ён Санмин. По канону главный злодей дорамы, человек, который привёл к казни собственной дочери. У него мотив. У него связи. У него деньги, чтобы нанять отравительницу. Но зачем ему травить Суён сейчас, в начале сюжета? Это слишком рано. Он узнает о её скрытом родстве позже. И он не действовал бы через посредников, выдавая себя за меня, он играет жёстче и прямее.
Третье: кто-то другой в доме. Слуги. Управляющий. Может быть, родственники, о которых я ещё ничего не знаю.
Четвёртое и это самое страшное кто-то снаружи. Кто-то, кто знает обо мне. Кто-то, кто знает достаточно, чтобы говорить от моего имени так уверенно.
Я опускаю голову на сложенные руки.
Я не сыщик. Я не детектив из дорамы. Я переводчик, которая в кулинарных терминах путаеткимчи икимбап . У меня нет плана.
Но кое-что у меня есть. Сори. Суён. И внутренний голос Алины, который пока ещё умеет рассуждать.
Утром я начинаю.
– Сори. – Я говорю это ровно, за завтраком, как будто прошу что-то бытовое. – Расскажи мне о доме.
Она поднимает глаза от подноса.
– О… доме,агасси ?
– Да. Кто здесь живёт. Кто работает. Кто бывает. Я хочу, будто впервые слышу.
Она молчит несколько секунд. Я вижу, она хочет спросить «зачем», но не спрашивает. Только кивает.
– Хорошо,агасси . Господин ваш отец. Вы. Молодой господин Ёнсу ваш брат. Он в дальнем павильоне, в восточном крыле, вы давно его не навещали,агасси . Он… он болеет всё чаще.
Я замираю.
Ёнсу. Младший брат Хварин. Я о нём почти забыла точнее, я знала, что он есть, мне Сори говорила, но я не понимала, что он живёт здесь же, в нескольких павильонах от меня. Я ни разу его не видела.
В дораме его не показывали. Совсем. Я не помню ни одного эпизода с ним. И сейчас я понимаю может быть, потому, что Хварин сама о нём забыла. Может быть, потому, что отец прятал его.
– Я… – я сглатываю. – Я зайду к нему.
– Сегодня,агасси ?
– Сегодня. После завтрака.
Сори кивает. И еле заметно улыбается уголком губ. Как будто это самая хорошая новость, которую я ей сказала за весь месяц.
– Дальше, – говорю я. – Кто ещё?
– Управляющий, господин Ан. Он отвечает за хозяйство. Преданный человек, у вашего отца уже двадцать лет. Госпожа Ким старшая по женской половине, она шила ваш ханбок к банкету. Она тоже давно у нас, ещё ваша матушка её брала. Повара, прачки, садовники, конюхи, носильщики… много. У ворот двое стражников, всегда. Ещё писец вашего отца, господин Чо, он живёт в флигеле у западных ворот.
– А кто бывает?
– Гости,агасси . Друзья господина. Соседи-министры. Иногда учёныесонби ¹. Иногда гонцы из дворца. И… – она колеблется. – И женщины.
– Какие женщины?
– Иногда к господину приходят… женщины. Изкибана ². Господин принимает их в своём флигеле в восточном крыле. Никогда здесь, в главном доме, после того, как умерла госпожа. Но иногда там.
Я киваю. Это нормально для эпохи. Ничего удивительного.
– А ещё кто? – спрашиваю я. – Из родственников?
Сори думает.
– Госпожа Чан, ваша двоюродная тётка по матери. Живёт в нашем доме уже два года, с тех пор как овдовела. У неё свой павильон, северный, у пруда. Она пожилая, редко выходит. Иногда вы её навещаете,агасси . Раньше.
Двоюродная тётка по матери. О ней я тоже не помню ни из канона, ни из тех мелочей, что Сори мне рассказывала за этот месяц.
– Госпожа Чан. – Я киваю. – Я её тоже навещу.
– Сегодня,агасси ?
– Сегодня.
– Хорошо,агасси .
Я доедаю молча. Думаю.
В этом доме слишком много людей, которых я не знаю. Слишком много дверей, в которые я не заглядывала. Если кто-то здесь играет за меня, он, скорее всего, прямо у меня под носом. И первое, что я могу сделать, посмотреть, у кого этот нос.
Восточное крыло другое.
Я понимаю это сразу, как только пересекаю границу между главным двором и узкой галереей, которая ведёт в восточные павильоны. Здесь тише. Циновки на полу пыльнее. Бумагаханджи на одной из дверей надорвана у самого пола, и никто её не подклеил. Здесь живёт кто-то, кто не важен.
Сори ведёт меня. У последнего павильона небольшого, в один этаж, с маленьким двориком, в котором посажена одинокая сосна, она останавливается.
–Агасси , – говорит она тихо, – может быть, я подожду здесь?
– Зачем?
– Молодой господин… он стесняется. При чужих ему труднее.
Я смотрю на неё. Понимаю.
– Хорошо. Жди.
Я делаю шаг вперёд. К двери. И вдруг на секунду, мне страшно. Не так страшно, как у министра-отца. Иначе. Я сейчас войду к мальчику, которого Хварин настоящая Хварин должна была любить. И я не знаю, как с ним говорить. Я не знаю, что между ними было. Что она ему обещала. Что забыла.
Я делаю вдох.
Открываю дверь.
–Орабони ³? – раздаётся изнутри детский голос. Удивлённый. Растерянный.
– Это я, – говорю я.
Тишина.
И потом тихо, как будто не верит:
– Сестра?
Я вхожу.
Комната небольшая. На полу разложены свитки, прописи, маленькая чёрная тушечница с разведённой тушью. У окна, на низком табурете, сидит мальчик. Лет десяти. Худой слишком худой. Большие тёмные глаза на бледном лице. Волосы заплетены в одну тонкую косицу мальчики из знатных семей не стригутся до совершеннолетия. На нём простая сераярубаха , как у учёного, и кисть для письма в руке. Над губой у него чернильное пятно.
Он смотрит на меня и в его лице такое… изумление. Такое… что-то.
– Ты пришла, – говорит он.
Голос у него мальчишеский, но звонкий. И тихий.
– Я пришла, – говорю я.
И тогда он встаёт. Откладывает кисть. Делает шаг ко мне осторожно, как будто боится, что я растаю. Останавливается в шаге.
– Ты надолго?
И в этой коротенькой фразе таких много вещей. «Раньше ты приходила и сразу уходила». «Раньше ты на меня сердилась». «Раньше я тебя боялся».
Я смотрю в его глаза. Большие. Тёмные. Чуть прищуренные близоруко, наверное.
И понимаю, что мне сейчас нужно сделать.
Я опускаюсь на колени. Чтобы быть с ним вровень. И раскрываю руки.
– Иди сюда,тонсэн ⁴, – говорю я.
Он смотрит на меня очень, очень долго.
И потом, как будто прорвало плотину кидается ко мне. Маленькое тёплое тельце, тонкие лопатки под рубашкой, голова, которая упирается мне куда-то в плечо. Он не плачет. Не дрожит. Он просто стоит, прижавшись ко мне, и дышит быстро, прерывисто, как будто давно разучился делать это медленно.
Я обнимаю его.
Я не знаю, что Хварин когда-либо его обнимала. Может, в детстве, до того как умерла мать. Может, никогда. Но сейчас, я обнимаю его. Очень крепко. И гладью по тонкой косичке. И зарываюсь носом в его волосы, они пахнут тушью, бумагой и чем-то детским, я знаю этот запах из дома, у моей подруги младший брат, и от него пахло так же.
– Прости, – шепчу я ему в макушку. – Прости, что не приходила.
Он молчит. Только сильнее прижимается.
– Я теперь буду приходить. Слышишь? Каждый день.
– Правда? – он шепчет в плечо.
– Правда.
– А отец…
– Отцу не скажем.
Он молчит.
Потом очень тихо фыркает. Это смех. Едва заметный.
–Нуна ⁵, – говорит он. И в его голосе что-то новое, чего, я уверена, в этой комнате не было давно. —Нуна , у тебя на щеке моя тушь.
Я отстраняюсь. Касаюсь щеки там действительно пятно. От его лица.
Я смеюсь.
И он смеётся.
И впервые за весь этот месяц впервые с того утра, как я открыла глаза в чужом теле, я чувствую, что в этом доме есть место, куда я могу возвращаться.
Мы сидим у его столика. Ёнсу оказывается, его так зовут полностью, Ёнсу, показывает мне свои прописи. Он переписывает «Тысячесловие»⁶. У него красивый почерк тонкий, аккуратный, как ниточки.
– Учитель сказал, что у меня хороший почерк, – говорит он. – Но руки быстро устают.
Я смотрю на его руки. Тонкие пальцы. Под ногтями тушь.
– Ёнсу. Ты много болеешь?
Он пожимает плечами.
– Зимой плохо. Кашель. И слабость.
– А лекарь?
– Приходит. Делает мне отвары. Они горькие.
Я сжимаю губы.
Я не врач. Но я вижу, он бледный, худой, маленький для своего возраста. Это что-то системное. Не просто простуда.
– Послушай, – говорю я. – У меня есть подруга. Её мать целительница. Я попрошу её посмотреть тебя. Если ты не против.
Он смотрит на меня.
–Нуна , – он шепчет, – это не положено. Лекарь у отца лучший в столице. Он сам выбрал. Если он узнает, что приходила другая…
– Не узнает.
– Точно?
– Точно.
Ёнсу думает. Потом кивает.
– Тогда хорошо.
Я улыбаюсь.
И в этот момент в эту самую секунду, я понимаю, что не пойду к госпоже Чан. Не сегодня. Сегодня я останусь тут. С ним. До вечера. Я найду себе циновку у его столика и буду читать ему. Или слушать, как он читает мне. Или просто молчать.
Госпожа Чан подождёт. Она пожилая, она никуда не денется.
А этот мальчик, он, кажется, давно меня ждал.
В сумерках, когда Сори уже трижды заглядывала и трижды уходила, я возвращаюсь в свою комнату.
Голова у меня, будто наполненная ватой. От всего сразу: от чувств, от усталости, от тяжёлой эмоции, что я просидела целый день у мальчика, который, кажется, не верит, что я не исчезну.
Я сажусь у зеркала. Сори за моей спиной начинает распускать мне косу.
–Агасси , – она говорит тихо. – Я рада, что вы пошли к молодому господину.
– Я тоже, – говорю я.
Молчание.
Я смотрю в зеркало. На лицо Хварин. И вдруг впервые я думаю: а что, если она тоже его любила? Настоящая. Та, в чьём теле я живу. Что, если её холодность была просто страх не справиться? Страх отца? Страх показать слабость в доме, где слабость, это смерть?
Я не узнаю.
Но почему-то тут, перед зеркалом, с её лицом и её волосами, я чувствую, что должна за неё что-то сделать. Хотя бы это.
– Сори, – говорю я. – Завтра я отправлю Суён записку. Попрошу её приехать. И попрошу взять с собой лекарства, что-нибудь укрепляющее. Для Ёнсу.
– Я отправлю записку утром,агасси .
– Спасибо.
Сори заплетает мне волосы в спальную косу мягкую, не тугую. Касается моих плеч еле заметно. Уходит.
Я ложусь.
И впервые за три ночи засыпаю быстро. Без снов. Без эшафота.
С запахом туши на щеке.
___
¹Сонби – конфуцианский учёный, представитель образованного сословия в эпоху Чосон. Сонби посвящали жизнь науке и государственной службе. ²Кибан – заведение, где работаликисэн (артистки и спутницы знати). Аналог чайных домов или гэйша-окия в Японии. ³Орабони – обращение младшего брата к старшей сестре. ⁴Тонсэн – обращение к младшему брату или младшей сестре. ⁵Нуна – обращение младшего брата к старшей сестре, более ласковое и неформальное. ⁶ «Тысячесловие» (千字文)– классический китайский текст из тысячи иероглифов, использовался как пропись для обучения детей грамоте в Корее эпохи Чосон.
7 глава
7 глава
Суён приезжает на следующий день рано утром, ещё до часа Дракона¹. С маленьким лаковым ящичком, в котором травы, мази и крошечные фарфоровые баночки с непонятным мне содержимым.
Сори ведёт её ко мне в комнату. Суён садится напротив, ставит ящичек на пол, смотрит на меня внимательно.
– Хварин. Что у тебя?
– У меня ничего. У брата.
И я рассказываю. Про Ёнсу. Про худенькие плечи. Про зимний кашель. Про то, что лекарь у отца «лучший», но мальчику не становится лучше. Про то, что я хочу, чтобы Суён посмотрела его тихо, без шума, как подруга.
Суён слушает. И когда я заканчиваю, она долго молчит.
– Хварин, – говорит она наконец. – Это серьёзно. Если кто-то узнает, что я простая лекарка посмотрела ребёнка из дома министра, причём в обход их собственного лекаря…
– Не узнают.
– Если узнают.
– Сун. – Я смотрю ей в глаза. – Я отвечаю. Своей головой. Если что-то пойдёт не так, я скажу, что заставила тебя. Тебя не тронут.
Она смотрит на меня.
И кивает.
– Веди.
Мы идём в восточное крыло.
Ёнсу, оказывается, уже встал. Сидит у столика, уже за прописями. Когда я открываю дверь поднимает глаза, видит меня, улыбается. Видит Суён за моей спиной улыбка становится испуганной.
–Нуна ?
– Это моя подруга, Ёнсу. Госпожа Чхве. Я тебе говорила.
Он смотрит на Суён. Суён смотрит на него. Опускается на колени не у двери, как положено гостье, а сразу подходит к нему, как будто он маленький пациент, а не молодой господин.
– Здравствуй, Ёнсу, – говорит она просто. – Я Сун. Сестра попросила меня посмотреть тебя. Можно?
Он медленно кивает.
Суён работает быстро. Слушает его дыхание приложив ухо к спине. Берёт пульс нащупывает на запястье, потом на шее. Смотрит в глаза, заглядывает в горло, проверяет язык. Спрашивает, что он ел вчера, позавчера. Спит ли спокойно. Болят ли по утрам колени.
Ёнсу отвечает тихо, серьёзно. Он, кажется, удивлён, но не сопротивляется.
Когда Суён заканчивает, она садится напротив него на колени. Серьёзно. Как взрослого.
– Ёнсу, – говорит она. – У тебя нет ничего страшного. Слышишь? Ничего страшного. У тебя слабые лёгкие, и тебе нужно укреплять кровь. Это лечится. Это не быстро. Но лечится.
Он смотрит на неё.
– Правда?
– Правда.
– А лекарь у отца говорит, что я «слабый и таким буду».
Суён сжимает губы.
– Лекари бывают разные, – говорит она ровно. – Я бы тебе советовала пить мои отвары, а не его. Но это решать сестре.
Я киваю.
– Решено. Сун, оставь, что нужно. Сори будет давать.
– Хорошо.
Суён достаёт из ящичка несколько маленьких бумажных пакетов с травами. Объясняет Сори каким образом, сколько раз в день, как заваривать. Сори запоминает с первого раза. Ёнсу слушает.
Когда мы выходим из его павильона, я останавливаюсь во дворе. Под одинокой сосной.
– Сун.
– Да?
– Спасибо.
Она смотрит на меня. И впервые с того момента, как я её встретила, её глаза становятся очень тёплыми.
– Хварин. – Она берёт меня за руку. – Я не знаю, кем ты была раньше. Но сейчас я тебя люблю.
И уходит.
А я стою под сосной, во дворе восточного павильона и не знаю, что мне делать с этим словом.
Любит.
Простая девушка, которая в дораме должна была меня ненавидеть.
Сказала мне любит.
Я зажмуриваюсь. Сильно. Так, чтобы не пустить слёзы.
В тот же вечер после ужина, в час, когда ставни закрывают на ночь, я иду к госпоже Чан.
Северный павильон у пруда красивее, чем восточный. Дорожка к нему вымощена ровно. У входа две маленькие кадки с уже зацветающими сливами. Бумагаханджи на двери чистая, без надрывов.
Сори объявляет меня. Слышится ответ глухой женский голос:
– Пусть войдёт.
Я вхожу.
Комната обставлена скромно, но дорого. Низкий лаковый столик. Подушка. Письменные принадлежности. На стенах два свитка с каллиграфией. У дальней стены ширма с журавлями.
Женщина сидит на подушке. В серомханбоке траурный полутон, тётка Хварин вдовствует уже два года. Возраст лет пятьдесят. Очень худая. Очень прямая. Лицо узкое, белое, в мелких морщинках. Глаза тёмные, очень внимательные. Волосы седые, гладко зачёсанные, собранные в строгий пучок.
Она смотрит на меня.
И на одну долю секунды в её глазах что-то проблёскивает. Что-то, чего я не могу разобрать. Как будто… узнавание? Удивление? Или просто игра света от свечи?
– Хварин, – говорит она. – Какая неожиданность.
– Тётушка. – Я кланяюсь. – Простите, что давно не навещала.
– Садись.
Я сажусь напротив неё.
Слуга, её собственный, я никогда раньше его не видела приносит чай. Госпожа Чан наливает сама. Передаёт мне чашку. Очень изящным движением, очень аккуратно. У неё руки длинные, тонкие, с тонкими венами. На правой тяжёлое серебряное кольцо.
– Как ты живёшь, дитя? – спрашивает она.
– Хорошо, тётушка. А вы?
– Старая я, дитя. Хожу понемногу. Молюсь. Читаю.
Мы пьём чай.
Я смотрю на неё внимательно. Я ищу. Я не знаю, что я ищу какой-то знак, какую-то фальшь, что-то, что выдало бы её.
Она держится безупречно.
И вот тут, мне это и странно.
Где гнев на меня за то, что не приходила два года? Где недовольство? Где упрёки? Тётка пожилая, вдова, одинокая, она должна была бы хоть как-то меня попрекнуть. А она спокойна. Гладкая, как этот шёлк еёчхима . Без единой складочки.
Это нерастёрта подушка. Это слишком ровно.
– Тётушка, – говорю я. – А вы давно не выходите из дома?
– Давно, дитя. Не люблю шум.
– И в дворце не бываете?
– Не бываю. А зачем мне? Я старая.
Я киваю.
– А я недавно была. В дворце. На банкете у вдовствующей королевы.
– Я слышала. – Она поднимает глаза. – Что ты, говорят, поступила благородно.
– Слышали?
– У меня свои люди, дитя.
И вот это, это меня и кольнуло.
«У меня свои люди».
Не «слуги принесли весть». Не «брат-министр сказал». «У меня свои».
– А ваши люди, тётушка, – я говорю это лёгко, будто шутя, – что они ещё рассказывают?
Она смотрит на меня.
И впервые за весь разговор улыбается. Очень слабо. Уголками тонких губ.
– Они рассказывают разное, дитя. Иногда хорошее. Иногда не очень.
– Например?
– Например, что в нашем доме недавно нашли женщину. Постороннюю. С каким-то непонятным порошком в свёртке.
Я каменею.
Никто. Никто не должен был об этом знать. Я приказала Сори никому. Сори надёжная. Я доверяю Сори.
– Откуда вы знаете, тётушка?
– Дитя моё, – её глаза два тёмных омута, такие же, как у моего отца, – в этом доме у меня свои люди.
Я не отвечаю. Не сразу. Я подношу чашку к губам. Делаю долгий, очень спокойный глоток.
– И что говорят ваши люди, тётушка? – спрашиваю я. – Об этой женщине?
– Говорят, что её послали к тебе. Что у неё был свёрток с белым порошком. И что она утверждает, что её послала ты.
– Я её не посылала.
– Я знаю.
И на секунду я перестаю дышать.
– Знаете, – повторяю я.
– Конечно. – Госпожа Чан спокойно отставляет чашку. – Я знаю свою племянницу. Прежняя Хварин могла бы заказать яд для девицы Чхве. Нынешняя не стала бы. Я это вижу.
– Что видите?
Она смотрит мне в глаза. Долго.
И, я готова поклясться, я почти готова поклясться в её глазах что-то меняется. Что-то вдруг становится очень-очень знакомым.
– Дитя моё, – говорит она медленно. – В этом доме много того, чего ты не знаешь. Будь осторожна.
– Тётушка, – я говорю это очень тихо, – кто заказал яд?
– Я не знаю.
– Знаете.
– Не знаю наверняка. Я только знаю, что в этом городе у твоего отца много врагов. И каждый из них с радостью увидел бы тебя на эшафоте. Потому что твоя смерть лучший способ ему отомстить.
Я держусь.
Не показываю, что у меня дрожат руки.
– Тётушка, – говорю я, – а у вас… у вас есть враги?
Она улыбается.
– Дитя моё, у такой старухи, как я? Какие враги? Только моя бессонница.
Мы пьём чай.
Когда я выхожу из её павильона уже глубокая ночь, и луна высоко над крышей, Сори ждёт меня под навесом галереи.
–Агасси . Что-то не так?
Я смотрю на неё. На её круглое, доброе, преданное лицо.
И впервые за этот месяц впервые с того утра, я думаю: а что, если Сори тоже не та, кем кажется?
– Сори, – говорю я. – Кто-нибудь, кроме тебя, знает о женщине в кладовой?
– Никто,агасси .
– Точно никто?
– Я клянусь. Я заперла её сама. Ключ со мной.
– А ты говорила кому-нибудь? Просто мимоходом? Кому-то из служанок? Кому-то на кухне? Знакомому в городе?
Сори бледнеет.
–Агасси . Я. Никому. Не. Говорила.
И я ей верю. Я вижу в её глазах, что она не врёт.
Тогда, как.
Как госпожа Чан, моя тётка, которая «не выходит из дома», узнала о пойманной отравительнице?
– Сори, – говорю я медленно. – В её павильоне. У неё есть слуги. Сколько?
– Одна служанка. И, она. Сама.
– Только одна?
– Только.
– А эта служанка… она тут давно?
Сори думает.
– Госпожа Чан приехала к нам два года назад,агасси . Она привела с собой эту служанку. Они вместе.
Я киваю.
– А раньше до того как госпожа Чан приехала, она где жила?
– У мужа,агасси . На юге. В уезде Канвон, кажется. Я не знаю точно.
– А сейчас её служанка, куда ходит? В город?
– Не знаю,агасси . Но раз в две-три недели точно, по поручениям госпожи. Покупает шёлк. Бумагу для писем. Ну и… разное.
– Сори. – Я смотрю ей в глаза. – Я хочу, чтобы за этой служанкой следили. Тихо. Кто-то, кому ты доверяешь.
Сори бледнеет ещё сильнее. Но кивает.
– Я найду,агасси . У меня есть двоюродная сестра. Она… она надёжная.
– Хорошо.
Мы идём к моей комнате.
И на середине галереи между северным крылом и моим, мне попадается под подошвубосон ² что-то твёрдое. Я останавливаюсь.
– Сори. Свет.
Она подносит фонарь.
На каменной плите маленький блестящий предмет.
Я наклоняюсь.
И поднимаю.
Это брошь.
Маленькая, серебряная, в форме цветка. Стилизованная хризантема. Очень красивая, очень тонкой работы.
На обороте крошечная гравировка. Очень мелкая. Я подношу ближе к фонарю, прищуриваюсь.
Не иероглифы. Не корейский.
Латинские буквы. Очень мелкие. Но я различаю.
«Lotte Department Store».
Я. Перестаю. Дышать.
Сори смотрит на брошь в моей ладони. Потом на моё лицо.
–Агасси ? Что это?
Я не отвечаю.
Я смотрю на брошь.
Сетевой универмаг. Сеульский. У меня там два года назад, в стажировку мама купила мне точно такую же. Серебряную хризантему. Я её носила два месяца, а потом потеряла на даче.
И сейчас точно такая же лежит у меня в ладони. На каменной плите в галерее манора Ёнов. В Чосоне. В четырёхсотлетней давности.
Тут.
– Сори, – говорю я очень-очень тихо. – Иди в мою комнату. Жди меня.
–Агасси …
– Иди.
Она уходит. Молча.
Я остаюсь одна на галерее. С брошью в ладони. С холодом, который ползёт у меня по позвоночнику.
Я не одна.
Тут кто-то ещё.
Кто-то из моего мира.
И эта брошь, это сигнал.
«Я знаю, что ты тут. Я хочу, чтобы ты это знала».
Я медленно сжимаю брошь в кулаке. Она холодная. Острая. Реальная.
И я понимаю впервые понимаю по-настоящему, окончательно, без иллюзий: история, в которую я попала, это не моя любимая дорама. Это совсем другая история. Чужая. И кто-то другой попаданец, такой же, как я, в этой истории живёт. Давно. И, кажется, не на моей стороне.
