Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Перерожденная Злодейка
1 глава
Я плачу.
Сижу, поджав ноги, на старом сером диване, который мама купила ещё до моего рождения, и плачу так, как не плакала с похорон бабушки. Слезы текут по щекам и я даже не пытаюсь их вытереть. Зачем? В квартире нет никого. Только я, ноутбук на коленях и финальная серия «Лунных хризантем», которую я ждала четыре месяца.
На экране площадь перед королевским дворцом. Серое утро, такое серое, что кажется небо тоже плачет. Толпа стоит молча. И посреди этой толпы, на деревянном эшафоте, в простом беломчхима-чогори ¹ стоит она. Ен Хварин. Самая красивая злодейка, которую я когда-либо видела в дорамах.
Её волосы распущены у приговоренных к смерти всегда так, там уже не до причесок, вероятно. Никаких шпилек, никаких украшений ещё. Только бледное лицо и эти глаза. Огромные и сухие. Она не плачет. Она вообще никогда не плачет за все шестнадцать серий ни когда узнает, что отец её предал, ни когда принц И Хван отворачивается от неё, ни сейчас, когда палач уже поднимает меч.
И принц стоит в первом ряду. Не отворачивается. Смотрит ей в глаза до последней секунды, потому что она просила. В её последнем письме к нему…
– Дура, – шепчу я ей через экран. – Дура, дура, дура.
Она моргает. Один раз. Медленно, как будто прощается.
Меч опускается.
Экран затемняется. Появляются титры белые иероглифы на черном фоне. Тихая музыкакомунго ². Я ставлю ноутбук на подушку и встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник, сразу же закрываю его. Возвращаюсь к ноутбуку. Сажусь.
Промотаю-ка назад. Ещё раз.
И ещё.
И ещё…
К двум часам ночи я пересматриваю сцену казни в восьмой раз. У меня уже не получается плакать слезы кончились. Осталась только тупая ноющая боль где-то в районе грудины и ощущение, что меня обманули.
– Так нельзя, – говорю я вслух пустой комнате. – Это нечестно. Она же не была злодейкой по-настоящему. Она просто… просто…
Не нахожу слов. Просто что? Просто хотела, чтобы её любили? Просто слушалась отца, потому что больше ей слушаться было некого? Просто была слабохарактерной девушкой в не то время, в не той семье?
Я закрываю ноутбук. На запястье у меня тонкая нитка с подвеской маленький серебряныйноригэ ³, который я купила в Сеуле два года назад, когда ездила туда на стажировку. Кручу его пальцами. Кручу, кручу.
Мне двадцать три года. У меня есть диплом переводчика-кореиста. И есть работа фрилансером субтитры для дорам, иногда литературный перевод, иногда устный. Хорошие родители в другом городе, две подруги, которым я уже неделю не отвечаю в чате, кот соседки, которого я иногда кормлю. У меня самая обычная жизнь, конечно, сильно далека от дорамных….
И да, я плачу из-за вымышленной девушки, которой никогда не существовало.
– Чхве Суен, – говорю я в темноту. – Я тебя ненавижу.
И сама смеюсь, потому что ну глупо же. Я ненавижу и в то же время обожаю Суен. Она прекрасная. Она добрая, и сильная, и заслуживает счастья с принцем И Хваном. Это правильный, канонический финал хорошей дорамы.
Просто мне жалко Хварин. Так жалко, что у меня в груди жжет.
Я выключаю свет, иду в спальню, ложусь, не раздеваясь, прямо в свитере. Подтягиваю одеяло до подбородка. В окно льется желтовато-оранжевый свет от уличного фонаря.
– Если бы я могла, – шепчу я в подушку, – я бы тебя спасла. Я бы тебе помогла, Хварин. Честное слово…
Это последнее, что я помню.
Первое, что я понимаю, когда открываю глаза: я лежу неправильно.
Подо мной что-то слишком плоское и слишком твердое. Не диван, не моя кровать. Что-то вроде мата на полу. Подушка под головой набита чем-то странно шуршащим, как будто сухой травой.
Второе: пахнет не так.
В моей квартире пахнет кофе, моими духами, пахучками из магазинчика пряностей. А здесь пахнет деревом. Старым деревом, дымом от очага и чем-то сладковатым кажется, благовонием. Это не палочки из «Икеи». У этих запах тяжелый и насыщенный, как в храме.
Третье: на мне слишком много одежды.
Я открываю глаза.
Надо мной деревянный потолок. Не побеленный и хорошо оштукатуренный голые балки, словно потемневшие от времени, с тонкой резьбой по краям. Где я?
Где. Я.
Сажусь рывком. Голова кружится.
Комната.
Большая, длинная комната с раздвижными дверями из плотной бумагиханджи ⁴. На полу циновки. У стены низкий лаковый столик с зеркалом и шкатулками. В углу расписная ширма с журавлями. Окна забраны узорной решеткой. Через них льется бледный розоватый свет сейчас раннее утро.
Я смотрю на свои руки.
Это не мои руки.
У меня пальцы длинные, но не настолько. У меня ногти короткие, обкусанные, потому что я нервничаю, когда перевожу сложные тексты. А эти длинные, миндалевидные, без покрытия, но они даже блестят немного. На указательном пальце правой руки серебряное кольцо с резьбой в виде цветка. На запястье есть браслет.
– Нет, – говорю я. – Нет-нет-нет-нет.
Голос не мой. Выше. Звонче. Чище.
Я вскакиваю сйо ⁵ и иду к зеркалу. Точнее, бегу. Спотыкаюсь о подол длинной шелковой одежды, в которую я почему-то одета. Падаю на колени перед лаковым столиком. Поднимаю медное зеркало.
И смотрю.
Из зеркала на меня смотрит Ён Хварин.
Та самая. Огромные тёмные глаза. Изящный нос. Бледная кожа, как фарфор. Волосы чёрные, длинные, заплетённые в косу на ночь. Маленький рот с естественными розовенькими губами. Она. Это она.
Я роняю зеркало. Оно глухо стукается о циновку.
– Это сон, – шепчу я. Голос Хварин дрожит. – Это сон. Это сон. Это сон.
Я закрываю глаза, считаю до десяти, открываю. Зеркало всё ещё на полу. Руки всё ещё чужие. Я все еще в корейском доме эпохи Чосон.
Меня сейчас стошнит.
Я зажимаю рот ладонью и пытаюсь дышать. В нос лезет запах благовоний и шёлка. Я никогда раньше не понимала фразу «шёлк пахнет». А он пахнет. Слабо и немного сладко.
–Агасси ?⁶
Голос. Из-за раздвижной двери. Тихий, осторожный, женский.
Я цепенею.
– Агасси, вы проснулись? Я слышала, что-то упало.
Дверь начинает скользить вбок.
Я понимаю, что мне нужно что-то сделать. Что-то сказать. Что-то решить. Но не успеваю. Дверь открывается, и в комнату входит молодая женщина в простом сером ханбоке. Лет двадцать пять. Круглое лицо, добрые глаза, волосы собраны в тугой узел на затылке. Она держит поднос с чашкой воды.
Она видит меня на коленях, с зеркалом на полу и её лицо вытягивается.
– Агасси! Что случилось? Вам плохо?
Сори. Я знаю её. Это Сори. Служанка Хварин. В дораме она была всего в трех эпизодах, она хорошо относилась к госпоже, но не одобряла её поступков, и в финале именно она приносила Хварин последнее письмо в темницу.
Сори. Сори. Хоть что-то знакомое.
– Я… – начинаю я. Голос Хварин дрожит. – Я… плохо спала.
Сори ставит поднос на столик, торопливо поднимает зеркало, кладёт его обратно. Поправляет шкатулку, которую я случайно сдвинула. Потом оборачивается, смотрит мне в лицо, и на её лбу появляется морщинка.
– У вас лицо такое… – говорит она. – Бледное. Совсем-совсем. Дать вам воды?
– Да. Пожалуйста.
Она наливает воду в маленькую фарфоровую чашку, протягивает мне. Я беру. Пальцы слушаются плохо, чашка чуть не выскальзывает. Я делаю глоток. Вода холодная, с привкусом железа.
– Агасси, – Сори стоит на коленях напротив меня. – Может быть, послать за лекарем? Вы вчера легли поздно, и я знаю, мне не положено этого говорить, простите, но мне показалось, что вы плакали.
Я смотрю на неё.
Хварин плакала вчера? До того, как я… до того, как мы поменялись? Из-за чего?
– Я просто… – у меня перехватывает горло. – Сори, какой сегодня день?
Она моргает. Растерянно.
– Агасси… двадцать восьмой день первого месяца. Год Деревянной Лошади.
Год Деревянной Лошади. Это… какой? Я плохо понимаю что она вообще говорит. Где-то начало семнадцатого века, наверное. Сериал был в условном Чосоне, без точной даты.
– А что… что сегодня? – я пытаюсь говорить спокойно. – Какие у меня сегодня дела?
Сори смотрит на меня очень странно.
– Агасси… вы забыли? Сегодня банкет у вдовствующей королевы. По случаю первой полной луны. Госпожа Ким ещё неделю назад начала готовить ваш ханбок. Вы должны быть во дворце к часу Лошади⁷.
Банкет у вдовствующей королевы.
Первая полная луна нового года.
Я знаю эту сцену.
Я знаю эту сцену так хорошо, что могла бы её процитировать с закрытыми глазами. Вторая серия «Лунных хризантем». Чхве Суён впервые входит во дворец как сопровождающая своей тётки. Хварин видит её низкорождённую, провинциальную, скромно одетую и решает её унизить. Она «случайно» проливает на белый воротник Суён чашку красного чая. Все смотрят. Суён низко кланяется, извиняется, хотя это не её вина и уходит. А принц И Хван, стоявший неподалёку, смотрит ей вслед и впервые её замечает.
Сцена, с которой всё начинается.
И я должна её повторить сегодня.
Сегодня.
Через несколько часов.
– Сори, – говорю я очень тихо. – Помоги мне встать.
– Агасси, вы уверены, что вам хорошо? Вы какая-то…
– Я в порядке. Просто… просто помоги мне.
Она помогает. Берёт меня под локоть, поднимает с пола. Шёлк ночногочогори ⁸ скользит по моим ногам то есть по ногам Хварин то есть по моим ногам теперь, и я едва не падаю обратно. Сори держит крепко.
– Агасси, – она смотрит мне в глаза снизу вверх, она ниже меня сантиметров на десять, – может быть, всё-таки лекаря позвать?
– Нет, – я качаю головой. – Никакого лекаря. Я… мне просто нужно подумать.
Я подхожу к окну. Раздвигаю узорную решётку оказывается, это не глухое окно, а что-то вроде ставен. За окном двор. Большой, просторный, выложенный серым камнем. По периметру здания с черепичными крышами, изогнутыми вверх. Высокая каменная стена. За стеной крыши других домов, и дальше, на горизонте горы. Настоящие горы. Зелёные и синие.
Это не сон.
Я знаю, как выглядят сны. Сны всегда расплывчатые и не такие реальные. В снах нет таких подробностей. В снах не пахнет шёлком и не болят колени от того, что ты упала на жёсткий пол…
Это не сон.
Это правда.
Я в теле Ён Хварин. В мире «Лунных хризантем». В первых сериях, буквально до того, как я должна испортить жизнь Чхве Суён и запустить сюжет, который закончится моей собственной казнью на площади.
– Сори, – говорю я, не оборачиваясь. – Принеси мне завтрак. И… подготовь ханбок. Я пойду на банкет.
– Конечно, агасси.
Она кланяется и уходит. Дверь за ней с тихим шорохом закрывается.
Я остаюсь одна.
Стою у окна и смотрю на горы. И впервые за всю свою жизнь я не знаю, что мне делать.
Знаю только одно.
Я не пролью чай на Чхве Суён.
Я ни за что в жизни не пролью этот чёртов чай.
¹Чхима-чогори традиционный женский комплект: юбка (чхима ) и короткая блуза (чогори ). Белый цвет траурный, его носили приговорённые к смерти. ²Комунго корейский шестиструнный щипковый инструмент, традиционно использовался для скорбной музыки. ³Норигэ традиционное корейское украшение-подвеска, которое крепится к ханбоку. ⁴Ханджи традиционная корейская бумага ручной работы из коры тутового дерева. ⁵Йо традиционная корейская постельная циновка, расстилаемая на полу. ⁶Агасси обращение к молодой незамужней девушке из благородной семьи; «барышня», «госпожа». ⁷Час Лошади традиционное корейское время, с 11:00 до 13:00 дня. ⁸Чогори верхняя часть ханбока, короткая блуза с длинными рукавами.
2 глава
2 глава
Завтрак мне приносят в комнату.
Низкий лаковый столик ставят прямо передо мной, и Сори с другой служанкой, пожилой, молчаливой, с обветренными руками приносят чашки. Маленькие, фарфоровые, с синим узором. Я смотрю на еду и понимаю, что не знаю, как это есть.
Рис в круглой пиале. Какой-то суп с водорослямимиёкгук¹ , кажется. Тарелочки с маринованными овощами: что-то острое, красное, что-то зелёное, что-то жёлтое. Кусочки рыбы в соусе. Кимчи.
Палочки тут серебряные и тяжёлые. Я беру их и сразу же роняю.
Сори быстро поднимает.
– Агасси, – говорит она, – позвольте?
Она протягивает мне палочки. Я беру их снова. Пальцы Хварин слушаются меня плохо или, может быть, не слушаются меня вообще, а я просто не привыкла. Я раньше палочками тоже ела, в суши-ресторане, но не каждый день. И не такими серебряными, длинными и скользкими.
Сори ничего не говорит. Просто стоит на коленях рядом и ждёт.
Я делаю глоток супа. Тёплый, чуть солёный, с мягкими водорослями. На вкус очень необычный. Я ела что-то похожее в корейском ресторане у универа.
Я ем молча. Жую и думаю.
Думаю очень усиленно.
Если это сон, он скоро закончится. Я проснусь у себя на диване, с затёкшей шеей и пустой чашкой остывшего чая. Хорошо. Я просто переживу этот странный сон, и всё.
Если это не сон, а это всё больше похоже не на сон, потому что я уже минут двадцать тут, и у меня болит шея от того, как я неудобно спала, и я чувствую запах кимчи, и Сори дышит рядом, и пол под коленями твёрдый… если это не сон, то…
То мне нужно понять, что делать.
Хварин в дораме умирает в шестнадцатой серии. Сейчас, кажется, вторая серия. То есть у меня есть время. Сколько? В дораме между банкетом первой полной луны и казнью проходит примерно полтора-два года. Достаточно, чтобы что-то изменить.
Что я знаю наверняка?
Первое: я не должна делать то, что делает Хварин в каноне. Никаких подстав Суён, никаких пощёчин служанкам, никакого высокомерия. Каждый шаг в сторону «доброй» Хварин, это шаг в сторону от эшафота.
Второе: я не должна вызывать подозрений. Если я вдруг стану совершенно другой кротко улыбающейся, дружелюбной и простой, отец Хварин заметит. И, возможно, кто-то ещё. Хварин в дораме боялась отца. Боялась до дрожи. Это надо помнить.
Третье: я не должна… я не должна тащить Хварин с её отцом за собой к каноническому финалу. Если я смогу, я попробую её спасти. Спасти их обоих. Спасти всех, кого получится.
Четвёртое… тут я делаю паузу даже в голове, кладу палочки на столик и закрываю глаза…
Четвёртое: я никому, ни одной живой душе не должна говорить, кто я на самом деле.
Имя «Алина» в этом мире мой главный секрет. Если я случайно скажу его, и не дай бог, кто-нибудь поймёт, кто-нибудь догадается, что я не Хварин… Что тогда? Сожгут как ведьму? Запрут в монастырь? Объявят одержимой? Я не знаю.
И я не хочу проверять.
– Агасси? – Сори осторожно касается моего рукава. – Вам не нравится еда?
Я открываю глаза. Возвращаюсь.
– Нравится, – говорю я. – Просто… задумалась.
Я доедаю. Не всё, у меня вообще нет аппетита, но достаточно, чтобы Сори не паниковала. Потом она кланяется, забирает поднос и уходит. И возвращается через полчаса с той самой служанкой и они приносят то, ради чего я отвлекаюсь от своих мыслей.
Ханбок.
Я никогда не видела ничего красивее.
Чхима , длинная юбка, глубокого винного цвета. Не красного, не бордового, а именно винного, тёмного, благородного. Шёлк невероятно плотный. На подоле золотая вышивка: хризантемы, ветви, мелкие птицы.Чогори , короткая блуза, нежно-кремовая, с тёмно-синими узкими манжетами и таким же тёмно-синимкореым ² длинной лентой, которая завязывается на боку красивым узлом. К ханбоку подаются две серебряные шпильки, с резьбой в виде хризантем. Норигэ длинная подвеска из нефрита и розового шёлка.
– Агасси, госпожа Ким сама вышивалачхима три месяца, – говорит Сори с гордостью. – Сказала, что для такого случая.
Я киваю. Не нахожу слов.
Сори помогает мне одеться. Снимает с меня ночноечогори , я остаюсь в тонкой нижней рубахе, почти как современный лонгслив, только длиннее. Потом нижняя юбка. Потом основнаячхима , и она обнимает меня от груди до пят, тяжёлая и тёплая. Потомчогори , и Сори ловкими пальцами завязываеткореым , раз, два, узел, потянуть. Потом в ход идут украшения.
Когда я наконец смотрю в зеркало на меня смотрит Ён Хварин. Но не та, которую я видела в дораме. Та была холодная, недосягаемая, словно нарисованная.
Эта живая. Это я…
Сори собирает мне волосы. Не в строгий пучок замужней женщины, а в косу, переплетённую красной лентой так укладывают волосы незамужним девушкам из знатных семей. Втыкает в косу серебряные шпильки. Прикрепляет на конец косы шёлковую кисточку.
– Готово, агасси, – говорит она, отступая. – Вы прекрасны.
Я смотрю в зеркало и почти не узнаю себя. То есть, я узнаю Хварин. Но я-Алина чувствую, что это, я. Что эта длинная коса, и виннаячхима , и серебряные шпильки мои. Что это моё лицо…
И мне делается жутко.
Нельзя… Привыкать нельзя. Я не имею права забыть, что это не я. Это её тело. Её жизнь.
Я отвожу глаза от зеркала.
– Сори, – говорю я. – Когда нужно выезжать?
– Носилки уже у ворот, агасси. Господин… ваш отец… уехал во дворец раньше, по делам Совета. Он будет ждать вас там.
Господин. Отец. Ён Санмин. Министр.
Я зажмуриваюсь на секунду. Не сейчас. Не думать о нём сейчас.
– Хорошо, – говорю я. – Идём.
Носилки, это, оказывается, не повозка, а буквально носилки. Деревянная коробочка с крышей и шёлковыми занавесками, которую несут четыре носильщика двое спереди, двое сзади. Я залезаю внутрь, поджимаю под себя ноги, как умею, и они меня поднимают.
Меня покачивает. Город шумит за тонкой шёлковой занавеской. Голоса торговцев. Скрип колёс. Лай собак. Я отодвигаю занавеску на полпальца и смотрю.
Сеул эпохи Чосон.
Узкие улицы между глинобитными домами с черепичными крышами. Деревянные вывески с иероглифамихангыль ³ ещё не везде, многое по-китайски. Женщины в простых ханбоках с корзинами на головах. Дети, бегущие босиком. Старики, сидящие на пороге, курящие длинные трубки. Запах костров, рыбы, дыма, пыли.
Я никогда не была в музее «Чосон под открытым небом» в Сувоне, хотя собиралась. Теперь вот побывала. Только это не музей…
Носилки выходят на широкую улицу. Дальше высокие красные стены с тёмными крышами. Главные ворота. Гвардейцы в кожаных доспехах с алыми поясами. Один поднимает руку носилки опускают на землю.
– Госпожа Ён Хварин, – слышу я голос откуда-то снаружи. – Прошу, агасси.
Я выхожу.
Дворец.
Не такой, как Кёнбоккун, в который я водила маму, когда мы вместе ездили в Сеул. Тот отреставрированный, музейный. Этот же настоящий. Каменные плиты под ногами стёрты от тысяч шагов. На стенах настоящая, потускневшая от времени роспись. Воздух пахнет лаком, благовониями, дымом от жаровен. В отдалении звон какого-то колокольчика.
Меня ведут по длинным галереям. Один поворот, другой, третий. Я уже не понимаю, куда. Слуги бесшумно скользят впереди, бросая через плечо «мама ⁴, прошу». Я иду, придерживая чхима, чтобы не наступить на подол. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.
Сейчас. Сейчас войду в зал. Сейчас увижу её.
Чхве Суён.
Главную героиню моей любимой дорамы. Живую. В её собственном теле.
И ещё, его. И Хвана.
Меня в зал не пускают сразу. Останавливают у боковой двери. Какой-то слуга что-то шепчет мне, я ловлю обрывки, но не всё понимаю. Что-то про этикет. Что-то про порядок входа.
Я киваю, словно понимаю.
Дверь раздвигается.
Зал длинный, с низкими потолками, с расписными ширмами по стенам. На полу длинный ряд лаковых столиков. Гости уже сидят мужчины слева, женщины справа. Все в роскошных ханбоках, на головах у мужчингат ⁵, чёрные шляпы с широкими полями. Шёпот, тихий смех, шорох шёлка.
В центре, на возвышении, на низком троне, сидит женщина в чёрно-золотом ханбоке. Я узнаю её, это вдовствующая королева. В дораме её играла известная актриса, я даже помню её фамилию. Сейчас передо мной настоящая женщина лет пятидесяти, с прямой спиной и тёмными внимательными глазами.
Меня объявляют:
– Госпожа Ён Хварин, единственная дочь министра Ёна!
Все головы поворачиваются ко мне. Я делаю шаг. Ноги дрожат.
Кланяюсь так, как, надеюсь, должна кланяться благородная барышня. Сори утром показывала мне жест приветствия сложить руки перед собой, склониться, не слишком низко, не слишком высоко. Я повторяю, как могу.
– Госпожа Ён, – говорит вдовствующая королева. У неё ровный, спокойный голос. – Рада вас видеть.
– Для меня честь,мама , – отвечаю я. Голос Хварин звучит ниже, чем я ожидала.
– Садитесь.
Меня ведут к месту. Третий столик с правой стороны почётное место, ближе к королеве. Я опускаюсь на колени, не оборачиваясь. Чувствую, что на меня смотрят. Многие. Я не поднимаю глаз.
И тут я её вижу.
Слева, чуть впереди, через три столика сидит девушка. Простой светло-голубой ханбок, без вышивки. Волосы заплетены в одну косу, без шпилек. Лицо чистое, овальное, с большими испуганными глазами и тонкими бровями. Она сидит, опустив голову, и держит в руках чашку с чаем.
Чхве Суён.
Она моложе, чем я представляла. Лет восемнадцать, не больше. И она вся комок волнения. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, когда она ставит чашку на столик.
Она не виновата. Ни в чём. Её тёткачомо ⁶ притащила её сюда, потому что у неё кровь древнего, но обедневшего благородного рода, и тётка надеётся выгодно выдать племянницу замуж. Суён в этом зале, как нищая среди принцесс. Она хочет одного стать невидимой. Дожить до конца вечера. Уйти.
И я, по сценарию, через пять минут должна публично её унизить.
– Агасси, – слышу я тихий шёпот сбоку. Слуга. – Чай.
Передо мной ставят чашку. Маленькую, фарфоровую, с синим узором. Внутри чай. Не зелёный, а тёмный, красноватый, пахнущий специями. Это и есть тот самый чай.Омиджа-чха ⁷ или что-то похожее.
Я смотрю на чашку.
Помню сцену кадр за кадром. Хварин встаёт, идёт через зал, как будто хочет поприветствовать королеву поближе. Проходит мимо столика Суён. «Случайно» спотыкается туфля цепляется за подол. Чашка наклоняется. Чай выплёскивается. Прямо на воротник…
Суён вскакивает. Зал замирает. Хварин громко, чётко, чтобы услышали все: «Ах, простите, простите, я не заметилачомо научила бы вас сидеть поскромнее, и я бы вас не задела». Зал разражается лёгким смехом. Тётка Суён побагровела. Сама Суён низко кланяется, говорит: «Простите меня, госпожа», и убегает из зала.
И в этот самый момент, когда она убегает, в боковую дверь зала входит он. И Хван. В тёмно-синем парадномгонрёнпо ⁸. Он видит уходящую Суён. Её опущенную голову. Пятно на воротнике. Спрашивает у слуги: «Кто это?» Тот отвечает: «Племянница госпожи Со,ванъе ⁹. Кажется, госпожа Ён случайно облила её чаем». И принц смотрит ей вслед. И в его глазах появляется то самое выражение, с которого начинается канон.
Я знаю эту сцену.
Я знаю её наизусть.
И я понимаю в эту самую секунду, держа в руке чашку с тёмным чаем, что мне нужно сделать.
Я встаю.
Зал не замолкает. Все продолжают тихо переговариваться. Я делаю шаг от своего столика. Ещё шаг. Сердце колотится так, что мне кажется, оно сейчас выскочит через горло.
Иду к столику Суён.
Она не поднимает на меня глаз. Она знает, кто я. В кругах знатных семей все друг друга знают. И, наверное, уже слышала, какая я… какая Хварин… высокомерная.
Я подхожу.
Останавливаюсь.
И спотыкаюсь. Не как Хварин планировала в каноне. По-настоящему. Туфля действительно цепляется за край ковра. Чашка в моей руке наклоняется. Чай выплёскивается.
И я рукой рывком отдёргиваю чашку в сторону. На себя. Так, что почти весь чай выплёскивается мне на мою собственную тёмно-винную чхима. Несколько капель долетают до Суён попадают ей на руку. Не на воротник. Не на лицо. На руку.
Зал ахает.
Я падаю на одно колено перед Суён.
– Простите, – говорю я громко, чётко, голосом Хварин. – Простите. Так неловко. Я обожглась. Это моя вина, я слишком торопилась поздороваться со всеми…
Суён поднимает на меня глаза.
Огромные. Ошеломлённые. Зеленовато-карие. С длинными ресницами.
Она ничего не понимает.
Я тоже не очень. Я делаю всё на ходу. Я отстёгиваю свой шёлковый платок, который Сори утром заткнула мне вчогори по этикету, и протягиваю его Суён.
– Возьмите, – говорю я. – Вытереть. Простите. И этот платок оставьте себе, в знак моего извинения.
– Госпожа Ён, – она шепчет, – это всё пустяк. Это вы… вы испортили свою чхима…
– Чхима, это шёлк, его можно постирать, – говорю я. И зачем-то улыбаюсь. – А вы гостья. Я не могу позволить, чтобы я как хозяйка дома Ёнов запятнала ваш приём у королевы. Прошу, возьмите платок.
Она берёт. Дрожащими пальцами.
Я поднимаюсь с колена. Поворачиваюсь к королеве на возвышении. Низко кланяюсь.
–Мама , простите меня за неуклюжесть. Я нарушила покой.
Вдовствующая королева смотрит на меня. Долго. С каким-то странным выражением, будто заново меня узнаёт. Потом коротко кивает.
– Ничего страшного, госпожа Ён. Сядьте. Пусть слуги приведут вас в порядок.
Я кланяюсь снова. Возвращаюсь к своему столику. Опускаюсь на колени. Слуги действительно подскакивают, начинают промокать мою чхима белыми салфетками. Я смотрю в пол.
И вот тогда, тогда я чувствую взгляд.
Тяжёлый, как камень.
Я поднимаю глаза.
Он стоит у боковой двери. Он не вошёл в зал, остановился на пороге. Высокий. В тёмно-синем парадном гонрёнпо, с золотой вышивкой на груди. Лицо острое, бледное, в тёмных глазах горит бешенный огонь. Молодой старше меня лет на пять-шесть. Под чёрной шляпойиккван¹ ⁰ гладко зачёсанные чёрные волосы.
И Хван.
Наследный принц.
И он смотрит на меня.
Не на Суён, которая всё ещё неодуменно смотрит на меня. Не на королеву на троне. Не на министра-отца где-то в зале. На меня.
И в его глазах, я никогда такого выражения в дораме не видела, изумление. Чистое, изумление. Будто он только что увидел что-то, чего не ожидал увидеть никогда.
Я отвожу глаза.
Сердце колотится, но не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чего я не понимаю и не хочу понимать…
___
¹Миёкгук – традиционный корейский суп из бурых водорослей, который едят на дни рождения и в особые дни. ²Кореым – длинная декоративная лента начогори , которой блуза завязывается на боку. ³Хангыль – корейский алфавит, созданный в XV веке. В описываемое время был ещё не повсеместен, образованные люди писали на ханча (китайских иероглифах). ⁴Мама – обращение к высокопоставленной женщине во дворце (королеве, вдовствующей королеве, наложнице высшего ранга). ⁵Гат – традиционная мужская шляпа из конского волоса с широкими полями. ⁶Чомо – тётя по отцу. ⁷Омиджа-чха – корейский чай из ягод лимонника, имеёт красновато-янтарный цвет. ⁸Гонрёнпо – парадная одежда наследного принца, обычно синего или красного цвета с золотой вышивкой. ⁹Ванъе – обращение к наследному принцу, «Ваше Высочество». ¹⁰Иккван – головной убор наследного принца, разновидность гата с особыми лентами.
