Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
19 глава
19 глава
Он присылает за мной на рассвете.
Не записку, это было бы слишком опасно. Мальчишку-водоноса, который шепчет Сори у задних ворот несколько слов и исчезает. Сори передаёт их мне, нахмурившись:
–Агасси . Какой-то мальчик сказал: «Та, что под цветущей вишней, помнит обещание. Сегодня цветёт ещё одна выше. Лошадь ждёт у восточной заставы в час Зайца».
Я знаю, от кого это.
Я знаю, мне нельзя. Дочь министра не уезжает тайком на рассвете к наследному принцу. Это безумие. Это смерть для нас обоих, если узнают. Отец ищет предателя в доме. Хон Чжиа точит на меня нож. Над Суён висит список. Сейчас хуже времени не придумать.
И всё-таки я еду.
Потому что, я считаю по списку, по своему вечному списку, и в этом списке вдруг оказывается одна строчка, которой раньше не было. «Может быть, у тебя совсем мало времени здесь. Может быть, скоро всё кончится так или иначе. И тогда неужели ты так и не позволишь себе ни одного дня? Ни одного. Для себя.»
– Сори, – говорю я. – Приготовь мне простую одежду. Без вышивки дома Ёнов. И накидку с капюшоном.
Она смотрит на меня долго.
–Агасси , – говорит она тихо. – Это опасно.
– Я знаю.
– Вы всё равно поедете.
– Поеду.
Она опускает глаза. Потом кивает.
– Тогда я скажу, что вы заболели и весь день не выходите из покоев. Никого не впущу. – Она поднимает на меня взгляд, и в нём не страх, а что-то другое, тёплое, отчаянное. – Только вернитесь до темноты,агасси . Прошу вас. Вернитесь.
Я обнимаю её. Коротко, крепко.
– Спасибо, Сори.
Лошадь ждёт у восточной заставы. И, он.
Без свиты. В простой одежде путника, без единого знака принца. С двумя лошадьми. Когда я подъезжаю в своих носилках, отпускаю носильщиков у заставы и выхожу в накидке, с лицом, скрытым капюшоном, он смотрит на меня так, будто не верит, что я приехала.
– Вы приехали, – говорит он. И в его голосе столько всего, что у меня перехватывает дыхание.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– Недалеко. В горы. Там есть долина. – Он чуть улыбается. – Я нашёл её мальчишкой, когда сбегал от наставников. Туда никто не ходит. И там поздняя вишня. В городе уже отцвела, а в горах, на холоде, она зацветает на месяц позже. Сегодня, я проверял вчера, она в полном цвету.
Поздняя вишня. Горная. Которая цветёт, когда внизу всё уже отцвело.
Я смотрю на него и думаю: он запомнил. Тот день, под старойпоккот-наму в моём саду, когда он сказал «я хочу узнать вас настоящую», а я плакала, думая, что меня никто не видит. Он запомнил, что я люблю это дерево. И нашёл мне ещё одно. Цветущее. Когда всё уже отцвело.
– Вы ездите верхом, – говорю я, чтобы не заплакать. – А я слышала, вы не любите лошадей.
Он усмехается застигнутый врасплох.
– Откуда вы это знаете?
Я прикусываю язык. Опять. Опять сболтнула то, чего знать не должна.
– Просто… вижу, – говорю я. – По тому, как вы держитесь в седле. Слишком правильно. Так держатся те, кто заставлял себя.
Он смотрит на меня странно. Долго.
– Вы пугаете меня иногда, госпожа Ён, – говорит он тихо. – Вы видите слишком много. Как будто читаете меня изнутри.
«Если бы ты знал», – думаю я.
– Поедемте, – говорю я вслух. – Пока солнце низко.
Долина открывается за поворотом горной тропы внезапно, как откровение.
Я придерживаю лошадь. И забываю дышать.
Это маленькая долина между двух склонов, у быстрого ручья. И вся она в вишнях. Не одно дерево, как в моём саду, десятки. Старые, дикие горные вишни, и все в полном, безудержном цвету. Бело-розовое облако от края до края. Лепестки летят по ветру, кружатся над ручьём, ложатся на воду, на траву, на камни. Воздух розовый. Свет розовый. Всё розовое и белое, и тихое, и нездешнее, как сон.
–Поккот , – шепчу я. – Сколько…
– Я говорил никто сюда не ходит. – Он спешивается. Подходит, помогает мне сойти на одно мгновение его руки у моей талии, и я чувствую сквозь накидку их тепло, и отстраняюсь слишком быстро. – Только я. И теперь, вы.
Мы идём в долину пешком, ведя лошадей в поводу. Под ногами мягкая трава и опавшие лепестки. Над головой цветущие ветви. Ручей шумит. Где-то поёт птица. И больше ничего. Ни дворца. Ни отца. Ни списка. Ни Хон Чжиа. Ни двух миров. Только эта долина, эти вишни, этот воздух и он, рядом.
Мы садимся у ручья, под самым большим деревом. Он расстилает на траве простую ткань приготовил заранее. Достаёт из седельной сумки рисовые лепёшки, завёрнутые в листья, флягу с чистой водой, несколько хурмин. Простую еду. Еду путника. Не принца.
Мы едим. Молчим. Лепестки падают нам на плечи, в волосы, на ткань между нами. Я ловлю один на ладонь крошечный, розово-белый, прохладный, влажный. Тело Хварин не знает этого вкуса свободы, её никогда не вывозили в горы, не сажали на траву, не кормили лепёшками из листа. А я, я внутри впервые за всё это время чувствую что-то простое и чистое. Покой. Просто покой.
– О чём вы думаете? – спрашивает он тихо.
– О том, – говорю я, глядя на летящие лепестки, – что у нас в… в моих краях есть поверье. Что если поймать летящий лепесток вишни, не дав ему коснуться земли, – загадаешь желание, и оно сбудется.
– И вы поймали.
Я раскрываю ладонь. Лепесток на ней.
– Поймала.
– И какое желание?
Я молчу.
Потому что желание у меня одно. Невозможное. Чтобы не нужно было выбирать. Чтобы можно было и домой, к маме, и остаться, с ним. Чтобы не было песочных часов, в которых одна чаша пустеет, когда другая полнится. Чтобы мир не заставлял меня снова и снова выбирать, кого терять.
– Глупое, – говорю я. – Несбыточное.
– Самые лучшие желания несбыточные, – говорит он. – Сбыточные, это просто планы.
Я смотрю на него.
И он на меня.
И в его тёмных глазах отражается цветущая вишня. И что-то ещё. То, чего я боялась с самого банкета. То, от чего я бежала, отталкивала, пряталась все эти недели.
– Хварин, – говорит он. Тихо. И снова, это имя в его устах звучит как ласка, как будто он держит его бережно, боясь уронить. – Я привёз вас сюда не просто так. Я должен сказать вам одну вещь. И на этот раз я не дам себя остановить. Даже вам.
–Ванъе …
– Нет. – Он качает головой. – Здесь нет принца. Здесь только я. И вы. И эти деревья. Послушайте меня. Один раз.
Я замолкаю.
Лепесток падает между нами.
– Я полюбил вас, – говорит И Хван.
Просто. Прямо. Без украшений. Глядя мне в глаза.
– Я не знаю, когда это случилось. Может быть, на банкете, когда вы пролили чай на себя, чтобы не унизить безродную девушку, и весь зал смотрел на вас как на сумасшедшую, а я, как на чудо. Может быть, под вашей вишней, когда вы плакали и не знали, что я слышу. Может быть, той ночью, когда вы перевязывали мне рану дрожащими руками и шептали «зачем вы так». Я не знаю когда. Я знаю только, что это случилось. И что это не пройдёт. Я пробовал. Сорок дней на войне пробовал. Не проходит.
Я не могу дышать.
– Я знаю всё, что вы скажете, – продолжает он. – Что вы дочь моего врага. Что между нами пропасть. Что ваш отец готовит то, после чего наши дома станут кровными врагами. Что я разрушу вас. Что нам нельзя. Я знаю это всё. Я повторял это себе каждую ночь. И всё равно, я здесь. И всё равно, я говорю вам: я люблю вас. И я хочу быть с вами. Не тайно. Не урывками. По-настоящему.
– Это невозможно, – шепчу я. —Ванъе , вы наследник престола. Вы не можете…
– Могу. – Его голос твёрд. – Хварин. Послушайте. Я долго думал. Если ваш отец то, что я думаю; если он сделает то, что готовит; если наши дома станут врагами тогда мне всё равно не быть на этом троне спокойно. Тогда трон, это просто кресло, на котором сидят, пока кто-нибудь не столкнёт. Я насмотрелся на это с детства. Мой отец-король всю жизнь боялся. Брат интригует за моей спиной. Министры рвут страну на куски. И ради того, чтобы сесть в это кресло, – я должен отказаться от единственного, что в моей жизни оказалось настоящим? От вас?
Он берёт мою руку. Обе мои руки. И я не отнимаю.
– Я отрекусь, – говорит он. – Если будет нужно, я отрекусь от престола. Пусть берёт брат. Пусть берёт кто угодно. Я уеду с вами. Куда угодно. На край земли. В горы. За море. Туда, где нас никто не знает, где нет ни дворцов, ни министров, ни этого проклятого трона. Я буду просто человеком. С вами. Этого, мне хватит на целую жизнь.
Я смотрю на него.
И я плачу.
Не красиво некрасиво, навзрыд, как не плакала с той первой ночи. Потому что, это слишком. Слишком много счастья и слишком много горя в одну минуту. Потому что мужчина, которого я полюбила на экране, в съёмной квартире, под пледом, без единого шанса, сидит передо мной, живой, тёплый, и говорит, что отречётся от престола ради меня. И, потому что я знаю то, чего он не знает.
Что я не смогу остаться.
Что даже если мы переживём отца, переживём переворот, переживём всё надо мной висят песочные часы. Хон Чжиа. Дверь между мирами. И где-то там, в другом мире, мама, которая прислала фото пирога, а я не ответила. Папа. Моя единственная, настоящая, родная жизнь.
Что я гостья. Что меня ждёт дверь. Что я уйду рано или поздно, так или иначе. И он останется. С пустотой на том месте, где была я. Или, что ещё страшнее с чужой женщиной, которая будет носить моё лицо.
И я не могу ему этого сказать. Не здесь. Не сейчас. Не под этими вишнями.
– Почему вы плачете? – шепчет он. Он поднимает руку медленно, осторожно и стирает слезу с моей щеки большим пальцем. Тёплое прикосновение. Бережное. – Я сказал что-то не то? Скажите мне «нет» – и я никогда больше об этом не заговорю. Я уйду. Я не хочу заставлять вас плакать. Я хочу только наоборот.
– Не «нет», – выговариваю я сквозь слёзы. – Не «нет», И Хван. Не в этом дело.
Я называю его по имени.
Впервые. Просто по имени. Без титула.
И он застывает.
– Дело в том, – говорю я, и слёзы текут и текут, – что я тоже люблю вас. Давно. Дольше, чем вы можете представить. И поэтому, мне так страшно. Потому что я знаю, нам нельзя. Не из-за отца. Не из-за трона. А по причине, которую я не могу вам назвать. И из-за этой причины, я однажды исчезну из вашей жизни. И я не хочу не хочу, чтобы вам было больно, когда это случится.
– Тогда не исчезайте, – говорит он просто.
– Я не выбираю.
– Тогда дайте мне сегодня, – говорит он. – Если завтра невозможно. Если у нас нет завтра. Дайте мне сегодня. Один день. Эту долину. Эти вишни. Это «я люблю вас», которое вы только что сказали. Я не прошу больше. Я возьму то, что есть. И буду благодарен судьбе за каждое мгновение.
Я смотрю на него сквозь слёзы, сквозь летящие лепестки.
И перестаю бороться.
Со списком. С разумом. С Алиной, которая шепчет «не смей». С двумя мирами и песочными часами. Со всем.
Я наклоняюсь к нему. Или он ко мне. Я не знаю, кто первый. Это уже неважно.
И он целует меня.
Под цветущей вишней, у горного ручья, в долине, куда не ходит никто, кроме нас.
И я не знаю, как описать это, потому что в моём мире я целовалась раньше, конечно, целовалась, но это было другое, это было обычное, человеческое, понятное. А это, это как будто два мира касаются друг друга в одной точке. Как будто грань между всем, что меня разрывает, на одно мгновение исчезает, и остаётся только тепло его губ, его дыхание, его рука у меня в волосах, осторожная, бережная, и запах вишни, и шум ручья, и лепестки, падающие нам на плечи, на сомкнутые руки, на закрытые глаза.
Я не думаю ни о чём.
Впервые за всё это время, я не думаю ни о чём.
Только, он. Только здесь. Только сейчас.
И когда мы отстраняемся на ладонь, не больше, лоб ко лбу, дыхание к дыханию, я понимаю с пугающей, окончательной ясностью: вот это. Вот это я захочу повторять. Снова и снова. До конца каким бы он ни был. Всю оставшуюся жизнь здесь ли, там ли, я буду помнить этот поцелуй. И хотеть его. И тянуться к нему через любую грань, через любые миры, через что угодно.
– Хварин, – шепчет он мне в губы.
И я хочу сказать «не Хварин. Алина. Меня зовут Алина». Так хочу, что больно. Но не говорю. Ещё не время. Ещё рано.
– Я здесь, – шепчу я вместо этого. – Я здесь.
Те же слова, что я шептала Ёнсу в его лихорадке. «Я здесь.» Самые правдивые слова, какие у меня есть. Потому что «навсегда» я обещать не могу. А «здесь, сейчас» могу. И отдаю их ему всё, что у меня есть.
Мы сидим под вишней до самого вечера.
Говорим. Молчим. Снова целуемся и каждый раз это как впервые, и каждый раз я хочу ещё. Он рассказывает мне про эту долину, про детство, про мать-королеву, которую почти не помнит. Я рассказываю ему осторожно, обиняками про «дальние края», откуда я родом, про повозки без лошадей, про коробки с голосами, про мир, где женщины свободны. Он слушает как сказку. И не понимает, что это правда.
– Когда-нибудь, – говорит он, – вы расскажете мне всё. Всю правду. Кто вы. Откуда. Что за тайна вас гложет. Я подожду. Я очень терпеливый, помните?
– Помню, – говорю я.
И мне хочется заплакать снова, потому что «когда-нибудь» у нас, может быть, и не будет.
Но я не плачу. Сегодня мой день. Наш день.
Я возвращаюсь домой в сумерках, как обещала Сори.
И только наутро, когда я просыпаюсь в своих покоях, Сори приносит мне что-то, завёрнутое в шёлк.
– Принёс тот же мальчик-водонос,агасси , – говорит она тихо. – На рассвете. Сказал «той, что под вишней».
Я разворачиваю шёлк.
Внутри тонкий лист дорогой бумаги. И на нём несколько строк. Его рукой. Каллиграфия летящая, сильная, чуть небрежная, как у того, кто пишет от сердца, а не для красоты.
Короткое стихотворение.Сиджо . Я читаю медленно, шевеля губами, разбирая старую кисть:
«В горной долине вишня цветёт одна,позже всех, для того, кто придёт позже всех.Опадут лепестки, и сойдут снега, и годы пройдут,а я буду помнить тот день, когда ты сказала: я здесь.»
Я читаю это, раз, другой, третий.
И прижимаю листок к груди туда, где брошь, где записка Ёнсу. Третий знак у самого сердца. Самый тёплый. Самый горький.
И сижу так, в утреннем свете, со стихотворением принца у сердца, и улыбаюсь, и плачу одновременно.
Потому что у меня теперь есть этот день.
И что бы ни случилось дальше у меня его уже не отнять.
¹Сиджо (시조) традиционная корейская поэтическая форма из трёх строк, близкая по духу к японскому хокку, но более развёрнутая; часто о природе, чувствах, быстротечности жизни. ²Час Зайца время около 5–7 часов утра по традиционному корейскому счёту времени.
20 глава
20 глава
Счастье длится девять дней.
Девять дней, я считаю их потом, перебираю, как чётки, девять дней, в которые я живу так, будто у меня есть будущее. Я навещаю Ёнсу, он совсем окреп, бегает по двору, смеётся, и его смех самый чистый звук в этом доме. Я работаю с Суён над нашей картой, мы расшатываем стену отца, камень за камнем. И дважды тайно, осторожно, с замиранием сердца, я снова вижусь с И Хваном. Один раз в той же долине. Один раз, он опять перелезает через стену моего сада, поздно ночью, безрассудно, и мы стоим под старой отцветшейпоккот-наму , и он держит меня за руки, и шепчет планы невозможные, светлые, про дальние края, про дом у моря, про жизнь без трона.
Я знаю, что эти планы не сбудутся.
Но я позволяю себе слушать.
Девять дней.
На десятый всё рушится.
Я понимаю, что что-то не так, ещё до того, как это происходит.
С утра в маноре чужая тишина. Не та, домашняя, к которой я привыкла. Натянутая. Слуги ходят, опустив глаза, и замолкают, когда я прохожу мимо. Сори бледная, тревожная несколько раз начинает что-то сказать и осекается.
– Сори. Что случилось?
– Не знаю,агасси . – Она правда не знает, я вижу. – Только… ночью к господину приезжали из дворца. Поздно. И уехали быстро. И с утра господин не выходит из кабинета. И стражи у ворот стало больше. Чужих. Не наших.
Чужих.
У меня холодеет внутри.
К полудню за мной приходят.
Не Сори. Не управляющий Ан. Двое стражников в дворцовой форме, с лицами, как камень, становятся у моей двери и говорят:
– Госпожа Ён Хварин. Вам велено явиться. Немедленно.
– Куда?
– В кабинет господина министра.
Я иду. Сори хочет идти за мной стражник перегораживает ей дорогу копьём. Она остаётся в моей комнате, с прижатыми к груди руками, и её испуганные глаза последнее, что я вижу, прежде чем дверь закрывается.
В кабинете отца не только отец.
Их трое. Отец за своим столом, прямой, спокойный, страшный в своём спокойствии. И двое чиновников в чёрных служебных одеждах изЫйгымбу , королевского судебного ведомства. Я узнаю их по знакам на груди. Те, кто ведёт дела об измене.
И ещё у стены, в стороне, полускрытый тенью, высокий человек в сером. С узким лицом, как лезвие.
Тот самый. Правая рука отца. Тот, кто улыбнулся мне во дворце. Тот, кто ходит по ночам к писцу Чо.
Он смотрит на меня. И едва заметно улыбается. Снова. Уголком губ.
И я понимаю раньше, чем произносится первое слово, что это ловушка. И что захлопнулась она уже давно.
– Госпожа Ён Хварин, – говорит старший из чиновников, разворачивая свиток. – Вы обвиняетесь в государственной измене.
Пол уходит у меня из-под ног.
– В чём? – выговариваю я. – В какой измене? Я ничего…
– В переписке с северными варварами, – отчеканивает чиновник. – В передаче им сведений о столице. В предложении сдать городские ворота в обмен на… – он заглядывает в свиток, – «защиту и почёт для дома Ён после падения нынешней власти». Имеется письмо. За вашей подписью. С вашей личной печатью.
Письмо.
За моей подписью.
С моей печатью.
Я смотрю на отца.
И он смотрит на меня. Спокойно. Внимательно. Без единой тени на лице. И в его чёрных омутах я читаю ясно, как в открытой книге, что это сделал он.
Он узнал.
Он узнал, что я предала его. Что обоз на заставе моих рук дело. Что в его доме крыса. Он искал предателя и нашёл. Меня. Свою дочь. Своё «оружие».
И он не стал меня казнить сам. Не стал травить, как травят неугодных. Он сделал хуже. Бесконечно хуже. Он взял мой почерк переписанный по ночам услужливой рукой господина Чо, и мою печать, и написал ими письмо, после которого меня казнят по закону, на площади, при всём народе, как изменницу родины. И руки его останутся чисты. И дом Ён останется «верным престолу домом, который сам разоблачил изменницу в своих стенах».
Он жертвует мной. Хладнокровно. Как пешкой. Как инструментом, который перестал слушаться.
Точно так, как в дораме.
Точно так, как я видела на экране казнь Хварин, преданной собственным отцом.
Только теперь, это я.
– Это ложь, – говорю я. И мой голос тихий, но не дрожит. Я горжусь этим даже сейчас. – Я не писала этого письма. Печать могли подделать. Почерк могли скопировать. У вас в доме,абоним , есть человек, который умеет копировать любую руку. Спросите господина Чо.
Что-то мелькает в глазах отца. Очень коротко. Удивление, что я знаю про Чо. И сразу гасится.
– Моя дочь, – говорит он чиновникам ровно, скорбно, безупречно, – больна. Уже несколько недель. Я замечал перемены в ней странности, провалы, речи невпопад. Я думал горе по покойной матери, женская слабость. – Он опускает голову, будто от боли. – Я не думал, что это зашло так далеко. Что она… снеслась с врагами державы. Я сам передал это письмо вЫйгымбу , как только оно попало мне в руки. Как ни тяжело отцу долг перед государем выше долга перед кровью.
Безупречно.
Он безупречен.
Он сдал меня и выглядит при этом убитым горем верноподданным, который пожертвовал родной дочерью ради короля. После этого его не заподозрят ни в чём. Наоборот, он станет вне подозрений. Отец, который выдал изменницу-дочь, кто усомнится в его верности?
Это гениально.
Это чудовищно.
– Уведите, – говорит старший чиновник.
Стражники делают шаг ко мне.
И в эту секунду дверь кабинета распахивается.
– Стойте.
Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.
И Хван.
Он входит в полном облачении наследного принца, бледный, с горящими глазами, и за ним, его люди, дворцовая гвардия, не отцовская. Он узнал. Каким-то образом узнал. И примчался.
– Что здесь происходит? – говорит он, и голос его звенит от ярости. – По какому праву арестовывают госпожу Ён?
Чиновники кланяются низко, испуганно.
–Ванъе . Государственная измена. Есть письмо…
– Покажите.
Ему протягивают свиток. Он читает. Я вижу, как у него белеют костяшки пальцев, сжимающих бумагу. Как ходят желваки.
– Это подделка, – говорит он. – Я знаю руку госпожи Ён. Это не её рука.
–Ванъе , – мягко, скорбно вступает мой отец, – при всём почтении. Откуда наследному принцу знать руку моей дочери? – И в этом вопросе яд. Тонкий, точный яд. «Откуда тебе знать её почерк, если ты не был с ней близок недозволенно близко?» – Письмо заверено печатью дома Ён. Почерк сверен. Свидетели есть. Это делоЫйгымбу , а не…
– Я наследный престола, – отрезает И Хван. – И я говорю, это дело будет пересмотрено. Освободите госпожу Ён под мою…
– Не выйдет,Ванъе .
Это человек в сером. Узколицый. Он выступает из тени и говорит спокойно, вежливо, непреклонно:
– Дело об измене не может быть закрыто даже наследным принцем. Только волей Его Величества короля. А Его Величество болен и не принимает. До его выздоровления или до иного его решения обвиняемая содержится под стражей. Таков закон,Ванъе . Вы ведь не станете нарушать закон. Народ смотрит.
И Хван смотрит на него.
И я вижу, он понимает. Что попал в капкан вместе со мной. Что любое его слово в мою защиту теперь оружие против нас обоих. «Принц защищает дочь изменника. Принц в сговоре с домом Ён. Принц неблагонадёжен.» Узколицый расставил сети и на него тоже. Одним письмом двоих.
– И Хван, – говорю я тихо.
Он поворачивается ко мне.
И на одно мгновение всё остальное исчезает. Отец, чиновники, узколицый, стража. Остаёмся только мы двое и взгляд через всю комнату, как когда-то через банкетный зал. Первый наш взгляд и, может быть, последний.
– Не надо, – говорю я ему одними губами. – Не губите себя. Не из-за меня.
Он качает головой. Едва заметно. «Не отступлю.»
– Уведите обвиняемую, – повторяет узколицый.
Стражники берут меня под руки.
И я иду между ними, через кабинет, мимо отца, который смотрит на меня без единой тени, мимо узколицего, который чуть склоняет голову, будто в насмешливом поклоне, к двери, за которой темница, суд, эшафот. Всё то, что я видела на экране. Всё то, от чего я бежала. Всё то, что я поклялась переписать.
У самой двери я оборачиваюсь.
В последний раз на него.
И Хван стоит посреди кабинета, сжав кулаки, и в его глазах такая мука, такая ярость, такая любовь, что у меня обрывается сердце. Он рванулся бы ко мне, я вижу, если бы это не погубило нас обоих окончательно.
– Я найду способ, – говорит он. Громко. При всех. Не таясь больше. – Слышишь, Хварин? Я найду способ. Я вытащу тебя. Чего бы это ни стоило. Я обещал, откуда угодно. Сквозь что угодно. Я найду.
– Я знаю, – говорю я.
И улыбаюсь ему. Сквозь слёзы. Чтобы он запомнил меня улыбающейся, а не плачущей.
А потом стражники выводят меня за дверь в галерею, во двор, к закрытым носилкам с решётками, которые отвезут меня в королевскую темницу.
И последнее, что я слышу из кабинета, ровный, спокойный, скорбный голос моего отца:
– Какое горе. Какое горе для нашего дома. Моя бедная, заблудшая дочь…
И я понимаю со страшной, окончательной ясностью, что канон вернулся.
Что история, которую я так старалась переписать, всё-таки настигла меня.
Что меня ведут туда же, куда вели настоящую Хварин.
На эшафот.
Дверь носилок захлопывается. Решётка. Темнота.
Носилки трогаются.
И я сижу в темноте, в качающейся клетке, и впервые за долгое время, мне не на что опереться. Ни брошь у сердца, ни записка Ёнсу, ни стихотворение принца ничто не спасёт меня там, куда я еду.
Но я закрываю глаза. И вспоминаю горную долину. Цветущие вишни. Его губы. «Я здесь.»
И шепчу себе, в темноту, в эту последнюю опору:
– Это ещё не конец. Слышишь, Алина? Это ещё не конец.
И я почти в это верю.
Почти.
¹Ыйгымбу (의금부), Королевское судебное ведомство Чосона, ведавшее особо тяжкими преступлениями, прежде всего государственной изменой. Подчинялось напрямую королю. ²Ванъе почтительное обращение к наследному принцу.
