Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
3 глава
3 глава
Когда меня везут обратно в манор Ёнов, начинается дождь.
Он стучит по крыше носилок, по черепичным крышам, по плечам носильщиков. Я отодвигаю занавеску и смотрю, как капли расползаются тёмными пятнами по серому камню улиц. Сеул пахнет иначе под дождём не пылью, а мокрой землёй и древесным дымом.
Я ничего не чувствую.
Точнее чувствую слишком много. Так много, что внутри становится тихо.
Я не пролила чай.
Я нарушила сюжет. В первой же сцене. И, он. И Хван. Он смотрел на меня. Не на Суён. На меня…
Это плохо.
Это очень плохо.
В моей голове крутятся куски сюжета, как испорченная киноплёнка. Если он не влюбится в Суён в этой сцене, что будет в третьей серии? В третьей серии Суён случайно встречает принца в чайном павильоне, и он узнаёт её, её платочек, который она оставила, её испуганные глаза… Канон строится на этом первом, неудачном для Хварин, эпизоде. А я его сломала.
Я не злодейка. Я не унизила её. Я разлила чай на себя. Я подарила Суён платок. Я извинилась перед королевой…
И теперь сценарий должен идти по-другому. И я не знаю, как.
– Агасси, – слышу я голос Сори снаружи, сквозь стук дождя. – Мы дома.
Носилки опускают. Я выхожу.
Манор Ёнов большой. Я этого утром не заметила, потому что мне было не до того. Сейчас я вижу двор за двором, павильон за павильоном. Главное здание с приёмной залой. Жилые постройки. Сад с прудом. Каменный мостик. Беседка для чаепитий. Я где-то читала, что у министров эпохи Чосон были такие дома на тридцать-сорок комнат, с десятками слуг.
Сори ведёт меня внутрь.
– Госпожа, господин ваш отец вернулся раньше вас, – говорит она тихо. – Он велел, чтобы вы пришли к нему, как только вернётесь.
Я останавливаюсь посреди двора.
Дождь капает мне на причёску, на воротник, на испорченную чхима. Я не двигаюсь.
– Что? – спрашиваю.
– Господин ваш отец, агасси, – повторяет Сори. – Велел, чтобы вы пришли к нему.
Ён Санмин. Министр.
Он узнал. Конечно, узнал. Он был на банкете. Видел всё.
Я закрываю глаза на секунду.
– Хорошо, – говорю. – Идём.
Я не должна показывать страх. Я не должна показывать, что я не Хварин. Хварин боялась отца, но никогда, никогда не признавалась в этом никому, кроме себя. У неё была в этом гордость. Я попробую так же.
Я не справлюсь. Я знаю, что не справлюсь. Но мне больше ничего и не остаётся.
Кабинет министра Ёна в главном здании, в дальнем крыле, за тремя дверями. Сори оставляет меня у последней. Кланяется. Уходит почти бегом, будто боится остаться слишком близко.
Я стою у двери. Слышу шорох изнутри кто-то перекладывает бумаги.
– Войди, – говорит низкий мужской голос.
Я открываю дверь.
Комната длинная, с низким потолком, с книжными полками от пола до балок. На полках свитки, переплетённые шёлковыми лентами. На полу мягкий тёмно-синий ковёр. У дальней стены, перед окном, на низком возвышении, за низким лаковым столом сидит он.
Я узнаю его сразу. Хотя в дораме его играл шестидесятилетний актёр с лысиной, а этот старше пятидесяти, с волосами, ещё чёрными, тронутыми сединой только на висках. Длинное узкое лицо. Тонкие губы. И глаза.
Глаза…
Я никогда в жизни не видела таких глаз. Не у актёра. Не на улице. Не во снах. Эти глаза, как два чёрных омута. Глубокие. Холодные. Совершенно спокойные.
И они смотрят на меня.
– Дочь, – говорит он. Голос низкий, ровный, почти ласковый. – Подойди.
Я подхожу. Делаю шаги, как лунатик. Останавливаюсь в трёх шагах от стола. Опускаюсь на колени не из почтения, а потому, что у меня ноги начинают подгибаться.
– Ниже, – говорит он.
Я кланяюсь. Лбом до пола.
–Абоним ¹, – говорю я. Глухо, в ковёр.
– Подними голову.
Я поднимаю. Смотрю в эти чёрные омуты.
Он молчит. Долго. Изучает моё лицо. Я не отвожу глаз, я знаю, в дораме Хварин никогда не отводила глаз. Это была единственная её защита.
Внутри у меня всё сковывает от страха.
– На банкете сегодня, – говорит он наконец, – произошло нечто странное…
Я молчу.
– Ты пролила чай на свою одежду. Подарила свой платок безродной девице из какого-то провинциального уезда. И кланялась перед королевой так, словно ты в чём-то провинилась.
Он не повышает голоса. Не злится. Говорит ровно, как будто читает вслух доклад.
Это страшнее. Гораздо страшнее, чем крик.
– Объясни, – говорит он.
Я думаю. Быстро. Лихорадочно.
Что бы сказала Хварин? Хварин в каноне боялась отца, но не была дурой. Она бы выкрутилась. Она бы соврала.
– Абоним, – говорю я медленно, – у этой девушки, Чхве Суён есть кровное родство с правящим домом. Через её прабабку. Я не знала этого утром, но услышала шёпотом по пути на банкет кто-то из слуг королевы.
Я не помню, правда это или нет. По канону у Суён действительно была какая-то дальняя кровная связь, это потом сыграет роль. Но открывается это позже. Не во второй серии.
Я лгу с большим запасом и надеюсь, что лгу правдоподобно.
– И что? – спрашивает министр.
– Абоним, – я не отвожу глаз, – публично унизить её значило бы оскорбить эту кровь. Король стар, его наследник принц И Хван и его братья борются за расположение всех знатных домов. Сейчас не время делать врагов из тех, у кого, может быть, есть связи. Я… я думала, что лучше показать вежливость. Сделать её должницей дома Ёнов. Чем оскорблять её и через неё кого-то, чьего имени мы пока не знаем.
Министр молчит.
Я слышу собственный пульс в ушах. И стук дождя по узорной решётке окна.
Он наклоняет голову набок.
Чуть-чуть.
И впервые с того момента, как я вошла улыбается. Очень медленно. Очень слабо.
– Интересно, – говорит он. – Не помню, чтобы прежде ты так думала.
– Я росла и училась у вас, абоним, – отвечаю я. И сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом кивает.
– Хорошо. Может быть, ты и права. Может быть, я недооценивал тебя, Хварин.
Я не отвечаю.
– Иди, – говорит он. – Переоденься. И завтра утром приходи в этот же час. У меня будут к тебе поручения.
Я кланяюсь. Поднимаюсь. Иду к двери на дрожащих ногах, но ровно.
У самой двери его голос настигает меня в спину:
– Хварин.
Я оборачиваюсь.
– Этот платок, – говорит он, – что ты подарила девице Чхве. На нём была вышивка дома Ёнов?
– Да, абоним.
– Хорошо. Пусть знают.
Я кланяюсь снова. Выхожу. Закрываю за собой дверь.
И иду по галерее, держась рукой за стену, потому что у меня темнеет в глазах.
Сори ждёт меня в моей комнате. Я вваливаюсь внутрь буквально вваливаюсь, и она бросается ко мне.
– Агасси! Вам плохо?!
– Сори, – говорю я. – Закрой дверь.
Она закрывает.
Я сажусь, почти падаю, на йо у стены. Опираюсь спиной. Прижимаю ладони к лицу. Пытаюсь дышать.
– Агасси, – Сори опускается на колени рядом. – Что случилось? Что сказал господин?
– Ничего. Всё в порядке. Просто… я устала…
Она молчит. Долго. Я слышу, как капает дождь.
– Агасси, – говорит она наконец, очень тихо. – Можно я скажу?
– Да.
– Сегодня… – она замолкает. – Сегодня вы… вы поступили не так, как вы обычно поступаете. На банкете. Я слышала от других служанок. Я не понимаю. Но… но это было хорошо. Это было правильно…
Я опускаю руки. Смотрю на неё.
У Сори простое доброе лицо. Морщинка между бровями. Грубоватые руки, привыкшие к работе. Тёмные глаза с веером морщинок в уголках. Она лет на пять старше меня. На пять старше Хварин.
– Сори, – говорю я. – Ты сколько у меня служишь?
Она моргает. Удивляется вопросу.
–Агасси… уже пять лет. С тех пор, как умерла ваша матушка.
Матушка. Мать Хварин. Я помню это из дорамы, Хварин была пятнадцатилетней, когда её мать умерла от болезни. После этого Ён Санмин стал главой дома, а до того фактически… а до того мать Хварин была сильной фигурой в доме. И, может быть, единственным человеком, который Хварин действительно любил.
– Какая она была? – спрашиваю я. – Моя мать…
Сори замирает.
– Агасси, – говорит она. – Вы… вы хорошо помните её. Зачем вы спрашиваете?
Я понимаю, что сболтнула лишнее.
– Я хочу услышать, как ты её помнишь, – выкручиваюсь. – От слуг. От тех, кто видел её каждый день. От тебя…
Сори склоняет голову. Думает.
– Госпожа Чан, – говорит она тихо, – была доброй. Очень доброй. Слуг не била. Когда я только пришла, я уронила её любимую чашку. Я думала, меня выгонят. А она только сказала: «Это всего лишь фарфор, Сори. Не плачь. Сходи на кухню, попроси у госпожи Ким сладкого хлеба, и завтра найдём другую чашку». Она была хорошая. И вас она очень любила, агасси. Очень.
Я закрываю глаза.
И тогда что-то словно рвется на куски внутри меня.
Не из-за матери Хварин. Я её не знала. Я не могу о ней плакать.
Из-за моей мамы.
Из-за того, что я только сейчас, в этой странной комнате, в чужом теле, в чужом мире, вспомнила у меня там, дома, есть мама. И папа. И в чате, а у-меня-есть-семейный-чат, в который мы кидаем мемы и фотографии и где мама вчера прислала фотографию пирога. А я не ответила. Потому что смотрела финал «Лунных хризантем»…
И сейчас я не могу ей ответить. Я не могу написать «мам, прости, плакала всю ночь из-за дорамок, утром позвоню». Я не могу вообще ничего. У меня нет телефона. У меня нет вай-фая. У меня нет даже моего тела. У меня чужие пальцы, чужие глаза, чужое имя…
– Агасси? – слышу я Сори, словно издалека. – Агасси, вы плачете?
– Нет, – говорю я. Но слёзы всё же текут по моему лицу. – Не плачу. Просто… просто очень устала.
Сори молчит.
А потом медленно, очень осторожно, как будто боится, что я её оттолкну, она протягивает руку и кладёт мне ладонь на плечо. Через шёлк чогори.
– Поспите, агасси, – говорит она. – Я разбужу к ужину.
Я киваю.
Закрываю глаза.
И не открываю до самого вечера.
Манор Ёнов засыпает медленно. Сначала гаснут фонари во дворе слуги обходят и тушат. Потом замолкают голоса на кухне. Потом стихают шаги в галерее. Я лежу в темноте, на йо, под тонким шёлковым одеялом, и смотрю в потолок. Балки, балки, узор резьбы.
Дождь снаружи стих. Слышно где-то очень далеко гудит ветер в верхушках деревьев.
Я думаю.
Я думаю о том, что мне теперь делать.
План простой. План у меня уже есть, ещё с утра. Не злодействовать. Подружиться с Суён. Не вызывать подозрений отца. Дожить до финала.
Но появилась новая переменная.
Принц.
Он смотрел на меня. Не на Суён. На меня.
Это значит канон уже сейчас, в первых же сценах, начинает идти не туда. Это значит, Суён может не получить ту первую встречу, которая в дораме положила начало их любви. Это значит, если она не встретится с принцем «правильно», вся их линия может рухнуть.
Принц должен любить Суён. Это его роль. Это её роль.
Иначе…
Иначе он будет любить меня?
Я открываю глаза и смотрю в темноту.
Это очень глупая мысль. Очень. Это была одна сцена. Один взгляд. Он не любит меня. Он удивился, потому что Хварин, известная в столице как высокомерная и злая, вдруг повела себя совершенно нехарактерно. Удивление. Не любовь. Удивление и любопытство.
Любопытство, это хуже всего.
Любопытство, это значит, что он захочет узнать.
Узнать, что? Почему я так поступила? Кто я? И если он узнает достаточно… что я не Хварин?
Я подтягиваю одеяло до подбородка.
– Я не могу влюбиться в него, – шепчу я в темноту. – Я не могу. Он принадлежит Суён.
Тишина мне отвечает шорохом ткани на ширме.
– И мне всё равно, – добавляю я. – Он персонаж. Я его пять минут видела вживую. Это полная глупость даже думать…
Тишина соглашается со мной.
Но где-то очень глубоко там, где у меня, кажется, всё ещё бьётся моё, не Хвариново, сердце, я знаю, что вру.
Не потому, что я уже что-то чувствую. Я ничего пока не чувствую, нет. Просто видела его лицо. Тёмные глаза. Острые скулы. Тонкие губы, слегка приоткрытые от удивления, когда он смотрел на меня через зал.
Просто, я смотрела «Лунные хризантемы» три раза целиком. Я знаю И Хвана. Я знаю, как он смеётся, как он молчит, как он сжимает кулаки, когда злится. Я знаю, что у него на запястье шрам от детской раны. Знаю, что он не пьёт алкоголь после смерти своей матери-королевы. Знаю, что он любит каллиграфию и плохо умеет ездить верхом.
Я знаю его лучше, чем многих живых людей.
И теперь я тут. В его мире. И он посмотрел на меня. На меня, не на Суён.
– Алина, – говорю я в темноту. Очень тихо. Так, чтобы никто, кроме меня, не услышал. – Не смей. Слышишь? Не смей.
Я закрываю глаза.
И засыпаю в надежде проснуться в своей кроватке…
___
¹Абоним – почтительное обращение к отцу, «отец-господин». Использовалось в благородных семьях.
4 глава
4 глава
Проходит десять дней.
Десять дней я учусь быть Хварин.
Это, оказывается, не так сложно. Тело помнит больше, чем я ожидала. Если я перестаю думать и просто двигаюсь, руки сами складывают кореым правильным узлом, ноги сами знают, как сесть на циновку спина прямая, колени вместе. Когда мне приносят пиалу с супом, я машинально подношу её к губам нужным жестом двумя руками, чуть склонив голову.
Но внутри…
Внутри я каждую секунду помню, что я, это не она. Что моё имя, Алина. Что у меня в чёрной кожаной сумке, которая осталась там, в моей квартире, лежит мой паспорт, и в нём написана фамилия моей мамы… Что у меня остался в квартире ноутбук с открытым, на финальной серии, браузером. Что у меня есть жизнь, в которую мне нужно вернуться…
Иногда, особенно ночью, я просыпаюсь от ужаса. Что если я больше никогда не вернусь? Что если я застряла тут навсегда?
Я ещё не позволяю себе об этом думать всерьёз.
Пока план прост: прожить как можно больше, не выдавая себя.
И сегодня я делаю первый осознанный ход. Конечно, это очень рискованно и возможно, меня не так поймут, но мне нужно так поступить…
– Сори, – говорю я за завтраком. – Я хочу пригласить госпожу Чхве Суён к нам на чай.
Сори чуть не роняет пиалочку.
– Агасси, – она быстро ставит блюдо на столик. – Госпожу Чхве?
– Да. Я хочу… загладить вину за тот пролитый чай. Я подарила ей платок, но этого мало. Девушка в её положении могла истолковать тот случай дурно. Я хочу её успокоить…
Сори смотрит на меня. Долго. Я уже привыкаю к этим её долгим взглядам, она ничего не говорит, ничего не спрашивает, но я знаю, что она понимает, что я какая-то странная. Что-то изменилось во мне после той ночи, но вероятно, она пока не понимает и не видит, что именно изменилось.
– Хорошо, агасси, – говорит она. – Я отнесу приглашение лично. Чтобы не было кривотолков.
– Спасибо.
Я смотрю в свой суп. На поверхности тонкие водоросли. Я больше не нахожу странным их вкус.
– Сори.
– Да, агасси?
– Спасибо тебе.
Она склоняет голову.
– За что, агасси?
– За всё, – говорю я. И впервые с того утра, как я очнулась тут, я улыбаюсь по-настоящему..
И, впервые, Сори искренне улыбается мне в ответ. По-человечески просто и добро.
В эту секунду я понимаю у меня в этом мире уже есть один человек, который, если что, будет на моей стороне…
Но этого пока что очень мало.
Чхве Суён приходит на следующий день.
Я жду её в чайном павильоне в саду. Маленький, открытый со всех четырёх сторон, с черепичной крышей и низким лаковым столиком. Я приказала постелить мягкие подушки и принести лучший фарфор. Жасминовый чай, который, как я узнала из расспросов Сори, любит мать Суён. И сладостихангва ¹, красивенные разноцветные рисовые конфеты в форме цветов.
Я нервничаю.
Сори стоит за моей спиной молчаливая, ровная. Я слышу её дыхание. От этого мне немного легче.
Слуга объявляет:
– Госпожа Чхве Суён, агасси!
Я встаю.
Она входит во двор павильона. Сегодня на ней ханбок чуть лучше, чем тогда, на банкете. Светло-зелёный, с белой чогори. Волосы заплетены в косу с зелёной лентой. На руке тонкий браслет, единственное украшение. Она кланяется. Низко. Слишком низко.
– Госпожа Ён, – говорит она. – Благодарю вас за эту честь.
– Госпожа Чхве, – отвечаю я. – Это я благодарна, что вы пришли. Прошу.
Она поднимается на низкое возвышение павильона. Опускается на колени напротив меня. Поднимает на меня глаза большие, зеленовато-карие, опасливые.
В её глазах недоверие.
Я понимаю. На её месте я бы тоже не доверяла. Дочь могущественного министра, известная в столице своим высокомерием, вдруг приглашает её никого, провинциалку на частный чай. После того, как на банкете «случайно» испортила свою одежду и подарила платок.
– Чаю? – спрашиваю я.
– Да, пожалуйста, госпожа Ён.
Я наливаю ей сама. Я веду себя намеренно мягко, чтобы завоевать ее доверие. Я знаю, как это читается… все могут подумать, что я опускаюсь до её уровня. Так у тут не принято. Но мне всё равно. Мне нужно, чтобы она поняла, я не враг.
Передаю ей чашку двумя руками, по этикету. Она принимает и тоже двумя руками. Делает глоток.
– Прекрасный чай, госпожа Ён.
– Зовите меня Хварин, – говорю я.
Она замирает. Чашка в её руках чуть дрожит.
– Госпожа?
– Хварин. Так короче. Мы же сверстницы.
Она ставит чашку на столик. Медленно. Очень осторожно. И смотрит мне в лицо.
– Госпожа Ён, – говорит она тихо, – простите, но я не понимаю. На банкете вы… а сегодня вы… и я не знаю, чего вы от меня хотите…
Я молчу.
Она такая… настоящая. Не как в дораме. В дораме Суён была святая. Идеальная. Кроткая. А эта Суён, передо мной, настоящая. Усталая. С тенью под глазами. С недоверием в голосе. С прямой спиной, потому что она знает, что в любой момент я могу её унизить, и она готовится.
И я понимаю.
Я понимаю на одну долю секунды, очень ясно: если я буду играть, она меня раскусит. Если я буду осторожной, она будет осторожной. Если я буду лгать, она будет лгать.
Мне нужно сказать ей правду.
Не всю. Но кусочек можно…
– Госпожа Чхве, – говорю я. – Сун.
Она моргает. Я назвала её по уменьшительному имени. Это очень… близкое обращение.
– Я… – я делаю вдох. – Я была глупой. Раньше. Я думала, что быть дочерью моего отца, это значит быть выше всех. Я… кого-то обижала. Кого-то унижала. Я не очень горжусь собой.
Она молчит.
– А недавно, – я не отвожу глаз, – недавно со мной произошло… не важно что. Просто, я многое поняла. И мне захотелось… попытаться по-другому. Я не знаю, что из этого выйдет. И мне нужен… мне нужен хоть один человек, который поверит, что я могу быть другой. Я подумала может быть, это вы.
Она смотрит на меня очень долго.
– Почему я? – спрашивает она тихо.
Я не знаю, что ответить. Потому что я знаю, что ты главная героиня моей любимой дорамы? Что я обожаю тебя третий год, что я плакала над финалом?
Я говорю просто:
– Потому что я могла вас унизить. И не сделала этого. И теперь между нами есть… как сказать… долг? Не вы мне должны. Я вам. А когда есть долг, есть и связь. Это уже что-то…
Она снова молчит.
И потом медленно, очень осторожно улыбается.
Маленькой, осторожной, не до конца, на одну четверть улыбкой.
– Госпожа Ё… – она поправляется. – Хварин. Я… я попробую вам поверить.
– Спасибо, – говорю я.
И голос у меня вполне по-настоящему дрожит.
Мы пьём чай.
Потом она рассказывает мне о своей тёткечомо , которая «такая, что ушам не верится». Я смеюсь. По-настоящему. Просто потому, что Суён умеет рассказывать смешно.
Она оттаивает. Я вижу это сразу.
– Хварин, а у тебя есть братья или сёстры?
– Брат. Младший. Ему скоро десять. Его зовут Ёнсу.
Она кивает.
– А у тебя?
– А я единственная, – говорит она. – Есть мать. Отца не помню, он умер, когда мне было два…
– Прости…
– Это давно было, – она пожимает плечами. – Мама целительница. Я ей помогаю иногда. Если кому-то нужно лекарство.
И что-то у меня внутри щёлкает.
Целительница. Лекарство.
В каноне это будет важно, Суён в дораме спасает раненого принца с помощью своих лекарских знаний. Где-то в районе пятой серии.
Я молчу. Не выдаю себя.
– Это, наверное, прекрасное дело, – говорю я. – Помогать.
– Иногда. Иногда нет. Иногда я не успеваю. – Она опускает глаза. – На прошлой неделе один мальчик в нашем переулке. Лихорадка. Мама дала лекарство, но… слишком поздно. Он умер.
Я смотрю на её опущенные ресницы. Длинные. Тёмные.
– Сун, – говорю я. – Это не твоя вина.
– Я знаю, – она поднимает глаза. – Просто… иногда тяжело.
Мы пьём чай.
И тут я понимаю, она такая же, как я. Девушка двадцати с небольшим, у которой свои страхи, свои потери, свои сложности. Не «главная героиня». Не «святая». Не «соперница». Простая девушка.
И моя задача не «дружить с ней, чтобы её спасти». Моя задача действительно дружить с ней. Потому что она хорошая. И я её, кажется, начинаю любить.
Через час во дворе появляется суматоха.
Слуга бегом к павильону. Падает на колени у входа.
–Агасси ! Гость! Срочный гость!
– Какой гость? – я хмурюсь.
–Ванъе ,агасси .Ванъе лично прибыл к воротам.
Я каменею.
Суён каменеёт рядом.
–Ванъе ? – переспрашивает Сори за моей спиной. – Наследный принц?
– Да! Да! У ворот! Просит принять!
Я смотрю на Суён.
Суён смотрит на меня.
В её глазах испуг. Сильный.
– Я… – она встаёт. – Я пойду. Я не должна тут быть. Хварин, простите, я…
– Стой, – говорю я. – Сун, стой. Куда ты пойдёшь?
– Я… через сад… есть же боковой выход? Через сад, через ворота для слуг…
– Сун. – Я беру её за руку. У неё пальцы холодные. – Принц приходит ко мне домой. Это касается меня, не тебя. Ты моя гостья. Сиди. Пей чай. Я выйду к нему.
– Но… но если он узнает, что у тебя в гостях… – она бледнеёт. – Это будет неприлично, я простая, я…
– Сун. Это мой дом. Я решаю, что прилично, а что нет. Сиди.
Она садится. С испугом. Но слушается.
Я встаю.
Поправляючхима . Сегодня я в нежно-розовом ханбоке с белойчогори , мне Сори утром сказала, что розовый «к лицу», и я почему-то послушалась. Сейчас это, видимо, плохо: розовый, это цвет, который надевают, когда хотят произвести впечатление.
Я выхожу из павильона.
Сори следует за мной на полтора шага позади, как тень.
Двор. Мощёный камнем. Высокие стены вокруг. И у главных ворот стоит он.
Один.
Не как принц со свитой, не в окружении гвардейцев и слуг. Один, на белой лошади, с одним только спутником, который держит уздечку второй лошади. И Хван в простом, но дорогом тёмно-синемчоллик ² для верховой езды. Без шляпы только тонкая лента, удерживающая волосы. Очень молодой. Очень… живой.
Он спрыгивает с лошади, когда видит меня.
Я кланяюсь.
–Ванъе .
– Госпожа Ён. – Голос у него низкий. Чуть хриплый. – Простите, что я без предупреждения.
– Это честь, – говорю я. – Прошу, пройдёмте в павильон. Я как раз… принимаю гостью. Госпожу Чхве Суён.
Я говорю это намеренно. Чтобы он сразу знал. Чтобы он увидел Суён. Чтобы сюжет, который я, может быть, всё-таки сломала, снова встал на рельсы.
И на одну долю секунды, он замирает.
Потом улыбается. Уголком губ.
– Я как раз надеялся, – говорит он, – застать вас одну. Но если у вас гостья тем интереснее.
Он идёт за мной.
Я иду к павильону. На дрожащих ногах. И понимаю каждой клеткой этого чужого тела, что он смотрит мне в спину. На моё розовоечхима . На мою тёмную косу, в которую Сори утром вплела нежные кремовые ленты.
«Дура, – думаю я. – Дура, дура, надо было надеть серое. Зачем я надела розовое».
Мы доходим до павильона.
Суён уже стоит лицом ко входу, низко кланяется. Принц коротко смотрит на неё, кивает.
– Госпожа Чхве. Рад видеть.
– Для меня честь,ванъе , – она шепчет.
Мы садимся. Принц на возвышении, по этикету выше нас. Я и Суён ниже. Сори наливает чай теперь не я, теперь это уже неправильно при таком госте.
И тишина.
Я не знаю, что сказать.
Принц смотрит на меня.
Не на Суён.
На меня.
Я отвожу глаза. Смотрю в чашку. Чай у меня тёмный, золотистый, в нём отражается солнечный свет, падающий через крышу павильона.
– Госпожа Ён, – говорит принц. – Я приехал поблагодарить вас.
– Поблагодарить? – я поднимаю глаза. – За что,ванъе ?
– За то, что произошло на банкете. У вдовствующей королевы.
Я молчу.
– Я наблюдал, – продолжает он спокойно, – за тем, как вы поступили. И мне это… запомнилось. Я навёл справки. В вашем доме редко случается, чтобы дочь министра подарила свой платок гостье. Это было… благородно.
Я чувствую, как у меня горят щёки.
–Ванъе , я… я не сделала ничего особенного. Просто неловкость.
– Неловкость, говорите. – Он чуть улыбается. – Что ж. Тогда благодарю за неловкость.
Суён сидит, опустив голову. Молчит. Не вмешивается.
Я смотрю на принца. И вижу в его глазах нет того выражения, которое было у него в дораме, когда он смотрел на Суён. Там было открытие. Восхищение. Узнавание.
В его глазах сейчас что-то другое.
Что-то вроде «загадки, которую я хочу разгадать».
И это пугает меня до дрожи.
–Ванъе , – говорю я, – а вы не хотите спросить госпожу Чхве, как она поживает после того… инцидента?
Он коротко смотрит на Суён.
– Госпожа Чхве. Надеюсь, чай не оставил пятна?
– Нет,ванъе , – она кланяется. – Госпожа Ён была так добра, что подарила мне свой платок, и я… я ему очень благодарна.
– Хорошо.
И снова смотрит на меня.
Снова…
И в его глазах те же тёмные омуты, как у министра-отца, но не холодные. Тёплые. Горящие. Голодные.
Я чувствую кожей, всеми клетками этого чужого тела, что он. Не. Сводит. С. Меня. Глаз.
«Сун, – думаю я в отчаянии, – ну посмотри ты на него, ну скажи что-нибудь, ну пускай он заметит тебя, ну пожалуйста…»
Но он не смотрит.
Через двадцать минут вежливой беседы о погоде, о банкете, о любимых чайных павильонах столицы, он встаёт. Кланяется. Уходит.
И, уходя, говорит мне:
– Госпожа Ён. Я надеюсь, что моё посещёние не было слишком неудобным. И что я могу прийти ещё.
– Это ваш дом столько же, сколько мой,ванъе , – отвечаю я по этикету. – Двери Ёнов всегда открыты для наследного принца.
– Я приду, – говорит он.
И уходит.
Когда копыта его лошади затихают за воротами, Суён очень тихо говорит:
– Хварин…
– Что? – я смотрю на неё.
У неё в глазах что-то, чего я не могу прочитать. Не обида. Не зависть. Не ревность. Что-то болеё странное.
Понимание?
– Он, – она запинается. – Он смотрел только на тебя.
– Сун, не выдумывай.
– Я не выдумываю.
– Он был вежлив. Он наследный принц. Он не может…
– Хварин. – Суён берёт меня за руку. У неё пальцы такие же холодные, как тогда, когда она боялась. – Я… я не знаю, кто ты теперь. Но раньше, это бы было хорошо для тебя. Сейчас… сейчас я не понимаю, хорошо ли это.
Я смотрю на её пальцы на моей ладони.
И понимаю.
Канон сломался.
Я не знаю, какая теперь дорама.
И впервые с того утра, как я очнулась, я по-настоящему боюсь.
¹Хангва – традиционные корейские сладости из рисовой муки, мёда и различных добавок. ²Чоллик – мужская одежда для верховой езды и боевых действий, представляющая собой накидку с разрезом сзади.
