Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
26 глава
26 глава
На пороге он.
И Хван стоит в дверях, в простой домашней одежде, без церемоний, без свиты, осунувшийся, с тенями под глазами, проведший двое суток у моего изголовья. И когда он видит, что я сижу, что я в сознании, что я смотрю на него и улыбаюсь, он на мгновение замирает, как будто не верит. А потом в три шага пересекает комнату, опускается на колени у моегойо и берёт мои руки в свои, и прижимает их к губам, к лицу, к закрытым глазам.
– Жива, – выдыхает он. – Я не верил. Лекари говорили может не очнуться. А я сидел и не верил им. Не позволял себе верить. И вот, ты. Смотришь. Улыбаешься.
– Я обещала, – говорю я тихо. – Что доживу. Чтобы увидеть, чем кончится история.
– Никаких историй больше, – говорит он горячо. – Слышишь? Всё кончилось. Твой отец под стражей. Имя твоё очищено. Тебе больше ничто не грозит. Теперь будет только жизнь. Долгая. Спокойная. Наша. Я больше никому не позволю тебя у меня отнять. Никогда. Ни закону, ни трону, ни самому Небу.
Я смотрю на него.
И не говорю, что Небо его не спросит.
Что у меня две недели. Может быть. Что я скоро уйду не в смерть, в другое. В мир, куда ему не попасть. И что отнять меня у него собирается не закон и не трон, а сама грань между мирами, против которой бессилен даже наследный принц.
Я не говорю.
Ещё рано. Я не готова. И, Хварин права: я не хочу тратить эти дни на горе.
– Помоги мне встать, – говорю я вместо этого. – Я хочу выйти. Я хочу увидеть небо не через решётку.
Так начинаются мои две недели.
Я считаю их с первого дня по привычке, по своему вечному списку. Только теперь я считаю не угрозы и не врагов. Я считаю дни. Каждый. Как сокровища. Как монеты, которых осталось немного, и каждую надо потратить с умом на радость, не на страх.
Вдовствующая королева, спасшая меня, оказывается ко мне неожиданно добра. Она вызывает меня к себе маленькая, прямая, седая, со стальными глазами, и долго смотрит на меня, и говорит:
– Ты не та, какой о тебе говорили, дитя. Дочь Ёна должна была вырасти ядовитой, как её отец. А ты иная. Девочка Чхве рассказала мне, что ты делала. Как спасала, вместо того чтобы губить. – Она качает головой. – Странно. Будто в дочь министра вселилась чужая, добрая душа.
Я вздрагиваю.
«Если бы вы знали, госпожа, как вы близки к правде.»
– Может быть, госпожа, – говорю я тихо, – люди иногда становятся не тем, чем родились.
– Может быть, – соглашается королева. – Живи, дитя. Тебе дарована жизнь. Не растрать её.
Не растрать её.
Если бы она знала, как мало у меня этой жизни и как отчаянно я не хочу её растратить.
Я провожу эти дни с теми, кого люблю.
Ёнсу первым. Меня отпускают навестить его в маноре, теперь опустевшем, притихшем без отца. Мальчик бросается ко мне через весь двор, врезается, обхватывает руками за пояс, утыкается лицом и плачет, и смеётся, и не отпускает.
–Нуна ! Ты вернулась! Ты живая! Я молился, я каждую ночь молился, я говорил, я здесь,нуна , я здесь, держись, – ты слышала? Слышала?
– Слышала, – говорю я, гладя его по голове, и сама плачу. – Каждое слово слышала,тонсэн . Ты держал меня. Ты меня вытащил.
Я провожу с ним целый день. Мы запускаем бумажного змея во дворе кривого, самодельного, которого он мастерил «для тебя, когда вернёшься». Мы едим сладкие рисовые шарики, перепачкавшись оба. Я рассказываю ему сказки мои, из другого мира, переделанные на здешний лад: про девочку с красной шапочкой, про спящую царевну, про гадкого утёнка, который оказался лебедем. Он слушает, раскрыв рот, и говорит, что таких сказок никогда не слышал, и откуда я их знаю, и я говорю «приснились», и это почти правда.
А вечером, когда он засыпает на полуслове, прижавшись ко мне, я долго сижу рядом и смотрю на его лицо. Запоминаю. Каждую чёрточку. Родинку у виска. То, как он во сне хмурится и разглаживается. То, как держит меня за рукав даже во сне, чтобы не ушла.
«Я уйду, – думаю я. – Скоро уйду, и ты проснёшься, а рядом будет она настоящая Хварин. И она будет любить тебя, я знаю, она будет, она хорошая, я её чувствовала. Но это буду не я. И ты не поймёшь, почему сестра вдруг стала немного другой. Будешь думать повзрослела. Изменилась после темницы. А меня, меня ты не вспомнишь, потому что ты и не знал, что я была. Ты всё время думал, что я, это она.»
Эта мысль самая горькая из всех. Что я уйду, не оставив следа. Что никто из них, кроме Суён, даже не узнает, что я была. Что я просто растворюсь, а на моём месте останется та, кем меня все считали.
Я наклоняюсь и целую спящего Ёнсу в лоб.
– Я была, – шепчу я ему, так тихо, что и сама едва слышу. – Что бы ни было дальше, я была,тонсэн . И я любила тебя по-настоящему. Помни это даже если не будешь знать, что помнишь.
С Сори прощаться труднее всего без слов.
Потому что ей я не могу сказать правду. Она не поймёт, она простая, добрая, верная Сори, для неё «другие миры» и «чужие души» сродни бесовщине, от которой надо бежать к шаману. И я не говорю. Я просто провожу с ней время. Позволяю ей расчёсывать мне волосы по вечерам, как она любит. Расспрашиваю её о её жизни впервые по-настоящему: откуда она, есть ли у неё родные, о чём она мечтает. Оказывается, у неё есть мечта скопить денег и открыть маленькую лавку, торговать тканями. Я запоминаю. И в один из дней тайно отдаю ей почти все деньги, что у меня есть, зашитые когда-то в пояс.
–Агасси , что вы, я не могу…
– Можешь, – говорю я. – Это тебе. На лавку. На мечту. Считай за всё, что ты для меня сделала. За то, что стерегла мою дверь, когда я уходила к нему. За то, что верила в меня, когда никто не верил. Бери, Сори. И будь счастлива. Обещай мне.
Она плачет. Берёт. Обещает.
И не знает, что это прощальный подарок.
Впервые истончение становится по-настоящему ощутимым на пятый день.
Я сижу с Суён в дворцовом саду у того самого пруда с лотосами. Мы не говорим о важном; мы нарочно говорим о пустяках о травах, о придворных сплетнях, о том, какой шёлк ей теперь полагается по новому положению и как ей в нём неловко. Мы смеёмся. Это один из тех редких часов, что я краду у судьбы, просто быть рядом, просто болтать, будто впереди ещё годы.
И вдруг посреди фразы мир мерцает.
Я не могу описать иначе. На одно мгновение на долю мгновения всё вокруг становится… ненастоящим. Полупрозрачным. Будто нарисованным на тонкой бумаге, сквозь которую просвечивает что-то другое. Голос Суён доносится словно издалека, со дна колодца. Я протягиваю руку к чаше с водой на каменном столике и моя ладонь на миг проходит сквозь неё. Сквозь камень, сквозь глину, как сквозь дым. Я не чувствую чаши. Её для меня будто нет. Или меня, будто нет для неё.
А потом так же внезапно всё возвращается. Мир снова плотный, цветной, настоящий. Чаша твёрдая под пальцами. Голос Суён рядом.
– …и вот тогда я ей сказала… Алина? – Суён обрывается, всматривается в моё лицо. – Алина, что с тобой? Ты вся побелела. И ты… – она хватает меня за руку, и я вижу, как меняется её лицо, – Алина, у тебя рука. Она на миг стала… я видела сквозь неё. Я видела сквозь твою руку траву.
– Это началось, – тихо говорю я. – Истончение. Грань тянет меня. Всё сильнее. Я… я наполовину уже не здесь, Сун. Мир иногда становится прозрачным. И я для него тоже.
Суён сжимает мою руку крепко, будто хочет удержать, не дать просочиться сквозь пальцы судьбы.
– Сколько? – шепчет она. – Сколько у тебя осталось?
– Не знаю. Эти провалы будут чаще. Дольше. А потом в один из них я не вернусь. Уйду насовсем. Думаю несколько дней. Может, неделя.
Мы сидим у пруда, держась за руки, и молчим. Лотосы покачиваются на воде. Стрекоза садится на лист и я смотрю на неё и думаю: запомнить. Запомнить эту стрекозу, этот пруд, эту руку сестры в моей. Всё, что скоро станет недоступным навсегда.
– Знаешь, что самое странное? – говорю я. – Я ведь так хотела домой. Все эти месяцы. Каждую ночь плакала домой, домой. А теперь, когда дом так близко, когда грань уже тянет, – я цепляюсь за каждый камень здесь. За эту стрекозу. За твою руку. За голос Ёнсу. Будто это я отсюда родом, а домой меня выдёргивают силой. Как же так вышло, Сун? Когда чужой мир успел стать домом?
– Тогда же, – тихо говорит Суён, – когда ты успела стать мне сестрой. Незаметно. По капле. Так всегда и врастают не вдруг. А потом отдирать приходится с мясом. – Она смаргивает слёзы. – Но ты иди, Алина. Слышишь? Когда придёт срок не цепляйся, не мучай себя. Иди домой. Тебя там ждёт мать, у которой мёрзнут руки. А мы… мы тебя отпустим с любовью. Это ведь тоже любовь отпустить. Самая трудная.
Я кладу голову ей на плечо. Она свою щёку на мои волосы. И мы сидим так, пока солнце не начинает клониться к стенам дворца, две сестры, ворующие у грани последние тихие часы.
И, он.
И Хвана я вижу каждый день. Он приходит во дворцовые покои, отведённые мне, открыто теперь, не таясь, потому что таиться больше не от кого. Король при смерти; вся власть у вдовствующей королевы, которая ко мне благоволит; а сам И Хван наследник, которому скоро взойти, и его слово уже почти закон.
Мы гуляем по дворцовым садам. Сидим у прудов, в которых цветут лотосы. Говорим обо всём и ни о чём. Он рассказывает мне о том, каким будет его правление, о реформах, о которых мечтал с детства, о том, как облегчит участь простого народа, как откроет школы, как приблизит таких, как Суён, людей по уму, а не по крови. Он рассказывает и глаза у него горят, и я вижу: вот он, тот принц, в которого я влюбилась на экране. Не просто красивый. Не просто добрый. А мечтающий сделать мир лучше. И способный это сделать.
И каждый раз, слушая его, я думаю: «А меня здесь не будет. Я не увижу ни одной из этих школ. Я не доживу здесь до его правления. Я уйду, и всё это случится без меня.»
И ещё я думаю страшное:
«Он строит планы, в которых есть я. Свадьба. Дворец. Дети, может быть. Долгая жизнь рядом. Он не знает, что строит дом из песка. Что я уже наполовину не здесь. Что каждый день связь истончается, и я чувствую это всё сильнее: руки становятся будто чужими, голоса, будто издалека, мир, будто за стеклом.»
Однажды вечером, у пруда с лотосами, он берёт мою руку и вдруг хмурится.
– Ты холодная, – говорит он. – Совсем холодная. И… – он сжимает мои пальцы крепче, всматривается в моё лицо, – ты бледная в последние дни. Прозрачная какая-то. Лекари сказали, ты поправляешься. Но мне кажется наоборот. Будто ты таешь. Будто тебя становится меньше с каждым днём. Хварин. Скажи мне правду. Тебе плохо? Болезнь вернулась?
Я смотрю на него.
И понимаю больше нельзя.
Что я не имею права позволять ему строить дом из песка. Что он заслуживает правду всю, какой бы невозможной она ни была. Что эти дни, которые я хотела потратить на радость, не на горе, они не будут полными, честными, настоящими, пока между нами стоит эта последняя ложь.
– И Хван, – говорю я. И голос у меня дрожит. – Завтра. Отвези меня завтра в ту долину. К горным вишням. Они, наверное, уже отцвели, но это неважно. Я хочу там. Я должна тебе кое-что рассказать. Всё. Всю правду о себе. Ту тайну, которую ты обещал ждать. Время пришло.
Он смотрит на меня долго.
– Хорошо, – говорит он тихо. – Завтра. В долину. – И, помолчав, добавляет, и в голосе его страх, который он пытается скрыть: «Что бы ты ни рассказала, я приму. Помнишь? Я обещал. Какой бы ни была правда».
– Помню, – шепчу я.
«Дай бог, чтобы ты сдержал это обещание, – думаю я. – Потому что правда, которую я тебе завтра скажу, страшнее всего, что ты можешь вообразить.»
Той ночью я не сплю.
Я сижу у окна, как когда-то, в первую ночь после броши, целую жизнь назад. Луна за решёткой дворцового окна растущая теперь, почти полная. И я смотрю на неё и считаю по списку, в последний раз по-старому, со страхом:
«Сколько у меня осталось? Неделя? Меньше? Связь рвётся всё быстрее. Я чувствую край близко.
И завтра я скажу ему всё.
И завтра, я узнаю, правда ли любовь сильнее двух миров.
Или это бывает только в сказках. В тех самых, которые я переводила в съёмной квартире, под пледом, не веря ни единому слову.»
¹Инён (인연) судьбоносная связь между людьми, идущая, по поверьям, из прошлых жизней и тянущаяся в будущие; кармическая нить, соединяющая две души через время и расстояние. ²Нуна обращение младшего брата к старшей сестре.
27 глава
27 глава
Вишни в долине отцвели.
Я знала, что так будет, и всё равно сердце сжимается, когда мы въезжаем в долину и я вижу: голые ветви, молодая зелёная листва, и под деревьями бурый ковёр опавших, истлевших лепестков. Там, где месяц назад было бело-розовое облако и падал снег цветов, теперь просто лето. Просто зелёные деревья у быстрого ручья.
«Как мы, – думаю я. – Расцвели и осыпались. Слишком быстро. Не успели.»
Мы спешиваемся. И Хван расстилает ту же ткань на той же траве, под тем же самым большим деревом, у которого месяц назад он сказал мне «я люблю вас», а я впервые не оттолкнула.
Мы садимся.
Ручей шумит. Поёт птица. Всё, как тогда. И всё иначе.
– Ты обещала рассказать, – говорит он тихо. – Я слушаю. Я готов.
Я делаю вдох.
И, как когда-то Суён, в её комнатке, пахнущей травами, я начинаю с самого первого, самого невозможного слова.
– Я не Хварин, – говорю я.
Он не двигается. Только смотрит внимательно, не перебивая.
– Меня зовут Алина, – продолжаю я. – Я родилась не в этой стране. Не в этом времени. Не в этом мире. Я пришла из другого мира, И Хван. Из мира, который наступит через много веков после твоего. Где ездят повозки без лошадей, где голоса летят по воздуху за тысячи ли, где женщины свободны и сами выбирают свою жизнь. Я жила там двадцать три года. У меня там мать, отец, дом, имя, и совсем, совсем другое лицо.
Я смотрю на него. Он молчит. Слушает.
– А однажды ночью, – говорю я, – я уснула в своей постели, в своём мире, в своём теле. А проснулась здесь. В теле Хварин. В её жизни. Я не знаю как. Не знаю почему. Я просто открыла глаза и стала ею. Девушкой, которой я никогда не была. В мире, которого, как я думала, не существует.
Я рассказываю ему всё.
Про дораму осторожно, объясняя здешними словами: историю, которую рассказывали в движущихся картинах, историю про этот дворец, про него, про министра Ёна, про злую дочь Хварин и низкорождённую Суён. Про то, что я знала этот мир ещё до того, как в него попала. Что я знала, что он полюбит Суён. Что я знала, что Хварин казнят. Что я плакала над этой казнью в моём мире, в моей постели, а наутро проснулась в теле той, чью смерть оплакивала.
Про то, как я пыталась всё переписать. Спасти Суён вместо того, чтобы погубить. Согреть Ёнсу. Остановить переворот. Не дать никому погибнуть. Сломать проклятую историю.
И про то, что теперь.
Про Хон Чжиа. Про правило песочных часов. Про то, что попасть сюда могут многие, а вернуться только один. Про спящую Хварин, которая проснулась на эшафоте и спасла меня. И про то, что теперь, когда хозяйка тела вернулась, я ухожу. Меня вытесняет. Связь истончается с каждым днём.
– Вот почему я холодная, – говорю я тихо. – Вот почему бледная. Вот почему таю. Это не болезнь, И Хван. Это, я ухожу. Меня уносит обратно, в мой мир. А здесь, в этом теле, останется она. Настоящая Хварин. Девушка, чьё лицо ты знаешь. Но это будет не я.
Я замолкаю.
Ручей шумит. Птица поёт. И тишина.
Я не смотрю на него. Я боюсь смотреть. Я жду сейчас он отшатнётся. Сейчас он встанет и отойдёт. Сейчас он посмотрит на меня как на безумную, как на одержимую, как на бесовское наваждение. И я не виню его заранее. Кто бы поверил в такое? Кто бы не испугался?
– Алина, – говорит он.
Я вздрагиваю.
Потому что он произнёс моё имя. Настоящее. Чужое, непривычное для его языка, но моё. Так же, как когда-то Суён. Так же, как он сам почти, чуть не произнёс его той ночью, когда я перевязывала ему рану.
Я поднимаю на него глаза.
И вижу, он не отшатнулся. Он не отодвинулся. Он смотрит на меня близко, прямо, и в его глазах нет ни страха, ни отвращения, ни недоверия.
Есть узнавание.
– Алина, – повторяет он. – Вот, значит, как тебя зовут. Я всё время чувствовал у тебя есть другое имя. Настоящее. То, которое я однажды чуть не сказал вслух, сам не зная откуда. Помнишь? Той ночью, с раной. «Аль…» – сорвалось у меня, и я испугался, и ты испугалась. Это было оно, да? Твоё настоящее имя пробивалось ко мне сквозь всё. Сквозь чужое тело. Сквозь чужое имя. Сквозь два мира.
Я не могу говорить. Я только киваю. И плачу.
– Я знал, – говорит он тихо. – Не разумом разумом такое не знают. Сердцем. С самого банкета я знал, что женщина под именем Хварин, это кто-то другой. Кто-то, кого я никогда не встречал и кого ждал всю жизнь. Я не понимал, как это возможно. Я думал болезнь изменила её, потрясение, тайна. А оказалось проще и невозможнее. Это была не изменившаяся Хварин. Это была, ты. Чужая душа в знакомом теле. И я полюбил, тебя. Не тело. Не имя. Тебя, Алина. Ту, что внутри. Ту, что пришла из-за грани миров и согрела всё, к чему прикоснулась.
– Ты… ты веришь мне? – выговариваю я сквозь слёзы. – Ты правда веришь? В другой мир, в дораму, в песочные часы во всё это безумие?
– Я верю тебе, – говорит он просто. – А значит, верю и всему остальному. – Он берёт моё лицо в ладони тёплые, сильные, бережные и стирает слёзы большими пальцами. – Алина. Послушай меня. Я не отшатнусь. Никогда. Ты столько недель боялась мне сказать думала, я тебя отвергну, испугаюсь, прогоню. А я, я только сильнее тебя люблю. Потому что теперь я знаю, ты настоящая. Вся. До самого дна. И всё, что я в тебе полюбил, – оно настоящее. Не чужое. Не наваждение. Ты.
Я обнимаю его изо всех сил, какие ещё остались в этом тающем теле, и плачу ему в плечо, и он держит меня, гладит по волосам, шепчет что-то тихое, бессловесное, как держат самое хрупкое на свете.
А потом, когда я немного затихаю, он отстраняется. Не отпуская, держа меня за плечи на расстоянии вытянутой руки, всматривается в моё лицо так, будто видит его впервые.
– Расскажи мне, – говорит он тихо. – О себе. О настоящей. Не о Хварин о тебе, об Алине. Какая ты там, у себя? Чем живёшь? Кого любишь? Я хочу знать всё. Раз уж ты настоящая, дай мне узнать тебя настоящую. Как я и просил с самого начала.
И я рассказываю.
Странно об этом я не рассказывала даже Суён. Про мою обычную, ничем не примечательную жизнь. Про тесную съёмную квартиру, где зимой дует из окон. Про работу, я перевожу для людей слова с одного языка на другой, чтобы они понимали друг друга через границы; и я не говорю ему, что переводила именно ту историю, в которой он жил, это было бы слишком жестоко. Про маму, у которой вечно мёрзнут руки, как у меня сейчас, и которая печёт яблочный пирог с корицей. Про папу в дурацком клетчатом халате, который фальшиво подпевает радио. Про то, что я часто бывала одна. Что мечтала о чём-то большом, ярком, настоящем, а жизнь шла тихая, мелкая, будто ненастоящая. Что я пряталась в чужие истории, потому что своя казалась мне пресной.
– И вот, – говорю я, и сама удивляюсь горькой усмешке в своём голосе, – я так хотела попасть в большую, яркую, настоящую жизнь, что попала. Сюда. В этот мир. И знаешь, что я тут поняла? Что моя «пресная» жизнь мама с пирогом, папа с радио, тесная квартира, это и было настоящее. Только я не умела это видеть. Мне понадобилось потерять весь мой мир, чтобы понять, как я его люблю.
И Хван слушает не перебивая, впитывая каждое слово. И когда я заканчиваю, он долго молчит.
– Знаешь, что я слышу в твоём рассказе? – говорит он наконец. – Не пресную жизнь. Я слышу дом. Тёплый дом, где мать печёт хлеб, а отец поёт, пусть и фальшиво. У меня такого не было, Алина. Я рос во дворце, где мать-королеву я почти не помню, где каждый кланялся мне и каждый мог предать, где «семья» – это слово из договоров о престолонаследии. Я всю жизнь завидовал сам не зная чему. А теперь знаю. Вот этому. Мёрзнущим маминым рукам. Фальшивой песне. Пирогу, который пекут не по церемониалу, а просто потому, что любят. – Он берёт мою холодную ладонь, согревает в своих. – Ты говоришь пряталась в чужие истории, потому что своя казалась пресной. А я всю жизнь правил, воевал, интриговал, потому что у меня не было своей, простой, тёплой. Может, поэтому мы и нашли друг друга, ты и я. Через два мира. Каждый искал то, что было у другого.
Я смотрю на него и у меня щемит сердце.
– Там не будет дворцов, – тихо говорю я. – Я уже говорила. Но и того тёплого дома у меня его толком нет. Есть тесная квартира. Есть родители за городом. Есть одиночество, в котором я прожила годы.
– Значит, – говорит И Хван просто, – мы построим его сами. Тёплый дом. Я умею мало что из твоего мира, но я быстро учусь, и я не боюсь труда. Я научусь печь твой хлеб. Я буду фальшиво петь по утрам, обещаю, у меня прескверный слух, тебе понравится. Я не знаю, кем я буду в твоём мире никем, чужаком, человеком без бумаг и без прошлого. Но я знаю, кем я буду для тебя. Тем, кто рядом. Тем, кто согревает твои холодные руки. Тем, кто говорит «я здесь». Этого я умею. Этому меня научила ты.
Я не выдерживаю снова обнимаю его, прячу лицо у него на груди.
– Ты понимаешь, что отказываешься от всего, – шепчу я. – От трона. От истории. От того, чтобы быть кем-то великим. Ради тесной квартиры и фальшивых песен.
– Я не отказываюсь, – говорит он мне в волосы. – Я выбираю. Я всю жизнь был «кем-то великим» – и был при этом бесконечно одинок. А теперь я выбираю быть никем рядом с тобой. И впервые в жизни мне не страшно. Понимаешь? Впервые за всё моё существование, мне совсем, совсем не страшно.
А потом, когда я наконец затихаю окончательно, он отстраняет меня. Берёт за плечи. Смотрит в глаза. И лицо у него твёрдое, решительное, то самое, с каким он въезжал на площадь сквозь хаос мятежа.
– А теперь, – говорит он, – скажи мне последнее. Самое главное. Можно ли это остановить? Можно ли, чтобы ты не уходила? Чтобы осталась? Здесь. Со мной.
Я качаю головой.
– Нет, – говорю я. – Хварин проснулась. Это её тело. Двоим в нём не быть. Я ухожу, это уже не остановить. Связь рвётся, я чувствую. Самое большее несколько дней.
– Тогда, – говорит он, и в его глазах загорается что-то отчаянное, безумное, светлое, – тогда я пойду с тобой.
Я цепенею.
– Что?
– Я пойду с тобой, – повторяет он. – В твой мир. За грань. Куда угодно. Если ты не можешь остаться здесь, я уйду туда, с тобой. Ты сказала попасть в этот мир могут многие. Значит, и из него можно выйти. Значит, есть дверь и в обратную сторону. Алина. Я отрекался от престола ради тебя помнишь? Под этими самыми вишнями. Так вот престол был малой ценой. Я отрекусь от целого мира. От своего имени, от своей истории, от всего, что я есть, – чтобы быть с тобой. Только покажи мне дверь. Только скажи, что это возможно. И я пойду. Не раздумывая. Хоть сейчас.
Я смотрю на него.
И не знаю плакать мне или смеяться, ужасаться или ликовать.
Потому что это невозможно. Это безумие. Это против всех правил, против песочных часов, против самой грани.
И потому что может быть где-то в глубине этой невозможности есть тот самый третий путь, который я искала с того утра в храме Понвонса. Путь, которого, как я думала, нет.
– Я не знаю, можно ли, – шепчу я. – Я не знаю правил настолько. Но есть одна, кто знает. Кто прожил здесь восемь лет, изучая грань. Кто владеет обрядами перехода.
– Кто? – спрашивает он.
– Хон Чжиа, – говорю я. – Женщина, которая хотела меня уничтожить. Шаманка. Вторая, как я. Единственная во всём мире, кто знает, как открываются двери между мирами.
И Хван молчит секунду.
Потом встаёт. Подаёт мне руку.
– Тогда едем к ней, – говорит он. – Сейчас же. У нас мало дней, ты сама сказала. Едем к ней и узнаем, есть ли третий путь. А если есть заплатим любую цену. Слышишь, Алина? Любую. Я не отдам тебя грани. Я уже один раз вырвал тебя с эшафота. Вырву и из-под двух миров.
Я беру его руку.
Тёплую. Сильную. Живую.
И встаю на тающих ногах, в тающем теле, под отцветшими вишнями, но впервые за все эти дни во мне поднимается не горе.
Надежда.
Маленькая. Безумная. Невозможная.
Но моя.
¹Грань в шаманском мировоззрении граница между мирами живых, мёртвых и духов; здесь между мирами Алины и И Хвана.
