Текст книги "Перерожденная Злодейка (СИ)"
Автор книги: Tory Moore
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
28 глава
28 глава
Хон Чжиа живёт за городом, в маленьком доме у подножия той же горы, где стоит храм Понвонса.
Мы находим её под вечер. Она сидит на пороге без маски, простоволосая, в серой одежде, и смотрит на закат, и не оборачивается, когда мы подходим. Будто ждала.
– Я знала, что ты придёшь, – говорит она, глядя на солнце. – Я чувствую тебя, девочка. Чувствую, как ты истончаешься. Дни твои сочтены, ты уходишь домой, и грань сама тебя выносит. Тебе незачем было приходить ко мне. Ты победила и так. Ты возвращаешься. А я остаюсь. Опять. Одна. Ещё на восемь лет. Или навсегда.
И тут она оборачивается и видит И Хвана.
И застывает.
– Зачем ты привела принца? – спрашивает она резко, поднимаясь. – Это безумие. Ему нельзя знать про грань, про миры, про…
– Он уже знает, – говорю я. – Всё. Я ему рассказала. И он… – я беру И Хвана за руку, – он хочет уйти со мной. В мой мир. За грань. Мы пришли спросить возможно ли это.
Хон Чжиа смотрит на нас.
Долго. Молча. Переводя взгляд с меня на него и обратно. И на лице её целая буря: недоверие, насмешка, потом что-то вроде боли.
– Войдите, – говорит она наконец. – Это не разговор для порога.
В её доме голо и чисто. Травы, свитки, шаманские бубны на стене, маленький алтарь с догоревшими свечами. Мы садимся. Она ставит перед нами по чаше воды не чая, воды, и долго молчит, собираясь с мыслями.
– Слушайте, – говорит она наконец. – Я скажу вам, как устроена грань. То, что я поняла за восемь лет. И вы поймёте сами, возможно ли то, чего вы хотите.
Она чертит пальцем на пыльном полу две черты, две стороны.
– Есть два мира. Твой, девочка, – она ставит точку с одной стороны, – и наш, – точка с другой. А между ними грань. И грань эта держит равновесие. Всегда. Это её закон. Сколько ушло столько и пришло. Сколько здесь чужих душ из того мира столько мест пустует там, откуда они пришли.
Она смотрит на меня.
– Сейчас нас здесь двое. Ты и я. Две души из того мира здесь, в этом. И там, в том мире, – два пустующих места. Твоё тело, девочка, – оно ждёт тебя. Спит. Не стареет. Хранимое гранью, пока душа не вернётся. И моё тоже. Я бросила его восемь лет назад. Оно лежит где-то там, в моём мире, в забытьи, и моя дочь, наверное, сидит рядом и не понимает, почему мать не просыпается.
Голос её дрогнул. Впервые. Она справляется.
– Когда Хварин проснулась, – продолжает она, – грань качнулась. Хозяйка вернулась в своё тело, а ты, девочка, стала лишней. И грань выносит тебя домой, в твоё ждущее тело. Это уже не остановить. Через несколько дней ты проснёшься в своём мире, в своей постели, и всё это покажется тебе сном. Ты вернёшься. Одна.
– А вы? – спрашиваю я.
– А я останусь, – говорит Хон Чжиа глухо. – Потому что грань пропускает по одному. Ты уйдёшь равновесие восстановится: одна чужая душа здесь, одно пустое тело там. Грань успокоится. И дверь закроется. И я снова застряну может, ещё на восемь лет, пока не явится новый гость из-за грани, с которым можно будет поменяться. А может навсегда. – Она усмехается горько. – Вот моя награда за то, что я тебя не убила, девочка. Ты уйдёшь домой. А я нет. Если бы я вытолкнула тебя тогда, в темнице, силой, – домой ушла бы я. А я дала тебе фору. И проиграла.
Тишина.
И в этой тишине И Хван подаётся вперёд.
– А если, – говорит он, – уйти должны двое? Не Алина одна, а Алина и я? Что тогда?
Хон Чжиа смотрит на него как на сумасшедшего.
– Принц, – говорит она, – ты не понимаешь. Ты не из того мира. У тебя там нет тела, которое ждёт. Если твоя душа уйдёт за грань, ей некуда вселиться. Она рассеется. Это не уход, это смерть. Хуже смерти. Полное небытие. Нигде. Никогда.
– А если есть куда? – тихо спрашивает И Хван. – Ты сама сказала. Грань держит равновесие: сколько ушло столько пришло. Так пусть уйду, я. Целиком. Весь.
Хон Чжиа замирает.
И я вижу медленно, страшно, как до неё доходит.
– Нет, – говорит она. – Нет, это…
– Послушай меня, – говорит И Хван, и голос его твёрдый, спокойный, как тогда, на площади. – Я всё понял, пока ты говорила. Грань держит равновесие. Сколько ушло столько пришло. Так вот. Алина уходит домой в своё тело. Это решено, это судьба, этого не изменить. Ты, ты тоже можешь уйти домой, в своё ждущее тело, если освободится место. А я, я здесь лишний теперь. Я живой, я коренной житель этого мира, у меня есть полное место в нём тело, имя, жизнь, трон. И я могу это место освободить. Отдать. Стереть себя из этого мира начисто, навсегда. Уйти из него целиком, не оставив ни тела, ни следа. И тогда грань качнётся: одно место здесь опустеет, а значит, ты, Хон Чжиа, сможешь уйти домой, к дочери, и за тобой ничего не потянется. Я уступлю тебе само своё право быть в этом мире.
Хон Чжиа смотрит на него, не дыша.
– А ты? – выговаривает она. – Куда денешься ты, если отдашь своё место здесь? У тебя нет тела в её мире. Душа без тела за гранью гибнет. Ты рассеешься.
– Не рассеюсь, – говорит И Хван, – если уйду не душой, а весь. Целиком. Телом и душой разом следом за ней, по её следу, пока дверь открыта. Ты сама говорила, что не знаешь всего; что за гранью бывают вещи, которых не знает никто. Так вот моя ставка: тот, кто отдаёт целый мир, – переходит в другой целым. Не вселяется ни в кого. Не крадёт ничьё тело. Приходит, как есть. Собой.
Хон Чжиа долго молчит.
– Этого не делал никто, – говорит она наконец. Тихо. – За все легенды, что я читала, – никто. Душу переселяли. А человека целиком, во плоти, через грань нет. Никогда. Потому что цена невозможная. Нужно отказаться не от жизни даже от самого факта, что ты когда-либо был в этом мире. Стать здесь ничем и никем, будто и не рождался. – Она смотрит на него с ужасом и благоговением. – Ты готов заплатить столько?
– Зачем?! – почти кричит Хон Чжиа, и в крике этом восемь лет боли. – Зачем тебе это?! Ты меня не знаешь! Я хотела убить твою Алину! Я приходила в темницу, я приходила на площадь, я пыталась её уничтожить! А ты, ты отдаёшь мне свой мир, свой трон, своё имя, чтобы я попала домой?! За что?! Почему?!
И Хван смотрит на неё. Долго. И отвечает тихо, без гнева:
– Потому что у тебя дочь, – говорит он. – Которой было шесть, а теперь четырнадцать. Которая восемь лет думает, что мать её бросила или умерла. Потому что я люблю Алину и из-за этой любви я понимаю теперь, что значит рваться к тому, кого любишь, через всё на свете. Ты рвалась к дочери восемь лет, Хон Чжиа. Ты делала страшные вещи, но из любви, из той же любви, что движет и мной. Как я могу тебя за это ненавидеть? Я могу только понять. И если в моих силах вернуть мать дочери, как я могу этого не сделать? Какой ценой бы это ни было.
Хон Чжиа опускает голову.
И, я вижу, её плечи начинают вздрагивать.
Женщина, которая восемь лет не плакала. Которая выжгла в себе всё, кроме голода по дому. Которая стала тенью, маской, обрядом. Она плачет беззвучно, страшно, как плачут те, кто разучился.
– Я не заслужила, – шепчет она. – Не заслужила такого. После всего, что я…
– Никто не заслуживает любви, – тихо говорю я. – Её просто дают. Я это поняла здесь, в этом мире. Мне её дали, Ёнсу, Суён, Сори, он. Просто так. Не за заслуги. И теперь, мы даём её тебе. Иди домой, Хон Чжиа. К дочери. Хватит быть одной.
Долгое молчание. Только всхлипы.
Потом Хон Чжиа поднимает голову. Вытирает лицо. И в глазах её впервые за всё время не голод, не расчёт, не усталость. Что-то живое. Тёплое. Человеческое.
– Это можно сделать, – говорит она хрипло. – Обряд тройного перехода. Я знаю его теоретически, по старым свиткам, никогда не пробовала, никто не пробовал за сотни лет. Это страшный обряд. И опасный. Если хоть что-то пойдёт не так рассеемся все трое, и Алина, и ты, принц, и я. Без следа. Навсегда.
– А если всё пойдёт так? – спрашивает И Хван.
– Тогда, – говорит Хон Чжиа, – Алина проснётся дома, в своём теле. Я проснусь дома, в своём, рядом с дочерью. А ты, принц… – она смотрит на него, и в голосе её благоговение и боль, – ты перейдёшь в её мир весь, какой есть. Своим телом, своим лицом, собой. Чужак из другого века, шагнувший через грань во плоти. Без прошлого, какое признал бы тот мир. Без имени, какое там что-то значит. Без трона. Никто. Совсем никто. Только рядом с ней.
– Только рядом с ней, – повторяет И Хван. И улыбается. – Это всё, чего я прошу.
Хон Чжиа качает головой медленно, не веря.
– Ты отдаёшь целый мир, – говорит она. – Трон. Власть. Будущее великого государя, я гадала на тебя, принц, я знаю, каким правителем ты мог стать, ты вошёл бы в историю. Ты отдаёшь всё это за то, чтобы стать никем в чужом мире. Ради одной женщины.
– Мир без неё, – говорит И Хван, – это и есть ничто. А «никто рядом с ней» – это всё. Я давно сделал этот выбор, Хон Чжиа. Ещё под цветущими вишнями. Я просто не знал тогда, что цена будет так высока. Но цена ничего не меняет. Я плачу.
Я смотрю на него на этого человека, который отдаёт целый мир, трон, имя, историю, чтобы стать безымянным чужаком в моей панельной реальности, рядом со мной, и у меня нет слов. Совсем нет слов. Ни в одном из двух моих языков.
– И Хван, – только и могу выговорить я. – Ты понимаешь, на что идёшь? Мой мир, он не сказка. Там нет дворцов. Нет слуг. Нет почёта. Там ты будешь никто, ты прав. Без документов, без денег, без прошлого. Тебе придётся учиться всему заново. Жить в тесной квартире. Может быть, в бедности. Среди чужих людей, чужих обычаев, чужого века.
– С тобой, – говорит он.
– Со мной, – шепчу я.
– Тогда я согласен, – говорит он. – На бедность. На тесноту. На то, чтобы учиться всему заново. На то, чтобы быть никем. Лишь бы с тобой. Я выбираю это, Алина. Ясно, твёрдо, навсегда. Я выбираю тебя против целого мира. И не отступлю.
Хон Чжиа встаёт.
Подходит к своему алтарю. Зажигает погасшие свечи. И поворачивается к нам другая, преображённая, с лицом, на котором впервые за восемь лет светится надежда.
– Тогда слушайте, – говорит она. – Обряд можно совершить только в особую ночь. Когда грань тоньше всего. Полнолуние через три дня. И место особое. Там, где грань уже однажды раскрывалась. – Она смотрит на меня. – Там, где ты впервые почувствовала зов домой, девочка. Где была брошь.
Брошь.
Я машинально касаюсь груди там, где под подкладкой всё ещё зашита серебряная хризантема из универмага «Лотте». Знак, с которого всё началось.
– Манор Ёнов, – шепчу я. – Моя комната. Где я открыла глаза в первый раз.
– Туда, – кивает Хон Чжиа. – Через три дня. В полночь полнолуния. Принесите брошь, она якорь, она помнит дорогу. И приготовьтесь. Все трое. Потому что назад дороги не будет. Кто шагнёт в обряд шагнёт до конца. – Она обводит нас взглядом. – Три дня вам, чтобы попрощаться с этим миром. Используйте их. Больше у вас не будет.
Три дня.
Я смотрю на И Хвана. Он на меня.
И мы оба думаем об одном: три дня, чтобы проститься. Ему с целым миром. Мне с теми, кого я полюбила и кого больше никогда не увижу.
– Спасибо, – говорю я Хон Чжиа.
Она качает головой.
– Это вам спасибо, – говорит она тихо. – Обоим. Я восемь лет ненавидела этот мир и всех в нём за то, что он держал меня вдали от дочери. А вы за три минуты вернули мне веру, что в людях есть… – она запинается, – есть то, ради чего стоило мучиться эти восемь лет. Идите. Прощайтесь. Я приду за вами в ночь полнолуния.
Мы выходим в сумерки.
Над горой встаёт луна растущая, почти полная. Через три дня она нальётся до края.
И тогда грань раскроется в последний раз.
¹Обряд тройного перехода вымышленный шаманский ритуал перемещения трёх душ через грань миров; в корейской народной традиции существовало множество обрядовкут для проводов душ, но обряд такой силы лишь легенда.
29 глава
29 глава
Три дня.
Я трачу их так, как учила меня Хварин ещё там, в дворцовых покоях: не на горе на любовь. Но это самая горькая любовь в моей жизни, потому что каждое объятие последнее, а никто из них, кроме одной, об этом не знает.
Суён я говорю правду.
Мы сидим в её новых покоях теперь у неё покои, при дворе, она придворная целительница, восходящая звезда, девушка с кровью, о которой шепчется весь дворец. Но среди шёлка и резьбы она всё та же с шершавыми от трав ладонями, с прямым ясным взглядом.
Я рассказываю ей всё. Про то, что ухожу. Про Хварин, которая займёт тело. Про И Хвана, который идёт со мной. Про Хон Чжиа и обряд тройного перехода.
Суён слушает. И не плачет. Я думала, она заплачет. А она сидит, прямая, и только пальцы её сжимаются всё крепче.
– Значит, через два дня, – говорит она наконец, – я тебя теряю.
– Не теряешь, – говорю я. – Тело останется. Хварин останется. Она хорошая, Сун. Я её чувствую добрая, тёплая, просто запуганная отцом всю жизнь. Она будет тебе сестрой. Настоящей. И ей понадобится друг, она проснётся в мире, который для неё перевернулся, отец в тюрьме, всё чужое. Позаботься о ней. И о Ёнсу. Прошу тебя.
– Позабочусь, – говорит Суён. – Но это будет не ты.
– Нет, – тихо соглашаюсь я. – Не я.
И тогда она плачет. Наконец. Закрывает лицо руками теми самыми, рабочими, в ожогах от трав, и плачет, и я обнимаю её, и мы держимся друг за друга, две сестры по обе стороны исчезнувшего экрана, в последний раз.
– Ты пришла из ниоткуда, – говорит она сквозь слёзы, – и перевернула всю мою жизнь. Сделала меня сильной. Свободной. Собой. А теперь уходишь в никуда. Как это нечестно, Алина. Как нечестно.
– Зато по-настоящему, – говорю я. – Мы были настоящими, Сун. Ты и я. По-настоящему сёстрами. Это не отнять. Ни гранью, ни смертью, ничем. В каком бы мире я ни проснулась у меня была сестра по имени Чхве Суён. И я буду помнить тебя. Всегда.
– И я тебя, – шепчет она. – Алина из-за грани. Сестра моя.
Перед уходом она вкладывает мне в руку что-то. Маленький мешочек сушёных трав.
– Это от тоски, – говорит она, силясь улыбнуться. – Заваривай, когда совсем накроет там, дома. Может, и не поможет от такой тоски никакое зелье. Но хоть будешь знать, это я. Это от меня. Через миры.
Я беру. Прижимаю к сердцу туда, где брошь, записка Ёнсу, стих принца. Теперь нас четверо у моего сердца. Четыре знака этого мира, которые я унесу за грань.
С Ёнсу, я не прощаюсь словами.
Я не могу. Он не должен знать, это сломает его, а ему ещё жить здесь, расти, и я не оставлю ему такой раны. Поэтому я просто провожу с ним последний день самый лучший день, какой могу ему дать. Мы идём на рынок впервые, тайком, переодетые, как простые горожане. Едим уличную еду. Смотрим на бродячих циркачей. Я покупаю ему всё, на что он смотрит дольше двух секунд, волчок, сахарную фигурку, бумажный фонарик. Он счастлив. Он смеётся весь день.
А вечером, укладывая его, я говорю обычные слова, которые он не запомнит как прощальные:
– Ёнсу. Что бы ни случилось помни. Тебя любят. Очень. Больше, чем ты думаешь. И если когда-нибудь тебе покажется, что ты один, – это неправда. Кто-то всегда держит тебя за руку. Даже если ты не видишь. Даже из очень далёкого далека. Слышишь?
– Слышу,нуна , – бормочет он сонно. – Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи,тонсэн , – шепчу я. – Спи. Я здесь.
И сижу с ним, пока он не засыпает. И смотрю на его лицо в последний раз. И ухожу тихо, чтобы не разбудить, унося в сердце его сонное «я тоже тебя люблю».
В коридоре я останавливаюсь. Прислоняюсь спиной к холодной деревянной колонне. И позволяю себе постоять так, в темноте, минуту. Может быть, две. Просто подышать. Просто унять то, что рвётся изнутри.
Я думаю о том, как впервые увидела его. Маленького, испуганного мальчика за прописями, который боялся отца и не помнил матери. Который сказал мне в первый же день: «все уходят». Я думаю о том, как он горел в лихорадке и звал меня сквозь бред, и как я держала его горячую ладошку и шептала «я здесь». Я думаю о его кривых, выведенных слабой рукой записках, которые он оставлял мне, как когда-то мать оставляла ему. О бумажном змее, которого он мастерил для меня, пока я была в темнице. О том, как он молился за меня каждую ночь.
За эти месяцы он стал мне братом. Настоящим. Не по крови, по чему-то большему. И завтра я уйду, а он останется, и проснётся, и рядом будет та, кого он считает сестрой всю жизнь, и он ничего не заметит. Он будет любим. Я об этом позаботилась. Но любить его буду уже не я.
И никто никогда ему не расскажет, что была другая. Что чужая душа из далёкого мира прожила несколько месяцев в теле его сестры и полюбила его как родного. Что эта душа уходила, плача о нём в тёмном коридоре, за день до того, как исчезнуть навсегда.
Может быть, так и лучше. Может быть, лучшая любовь та, что не просит, чтобы её помнили. Та, что просто делает своё тихое дело и уходит, не оставляя счёта.
Я вытираю лицо. Выпрямляюсь. И иду дальше по тёмному коридору, унося ещё и это: его сонное дыхание, тепло его ладошки в моей, обещание самой себе, что, в каком бы мире я ни проснулась, я буду иногда останавливаться и думать о маленьком мальчике по имени Ёнсу, который научил меня, что семью не выбирают кровью.
«Завтра ты проснёшься, – думаю я в дверях, – и рядом будет она. И она будет любить тебя, я знаю, я ей передам это, как эстафету. И ты не заметишь подмены. И это правильно. Это лучшее, что я могу для тебя сделать, маленький. Уйти так, чтобы ты не заметил, что я уходила.»
С Хварин я прощаюсь в последнюю ночь.
Накануне полнолуния. Я сижу одна в своей старой комнате в маноре той самой, где открыла глаза в первый раз, куда мы вернулись для обряда. Луна за окном полная завтра, сегодня почти. И я закрываю глаза и зову её последний раз перед тем, как она получит своё тело навсегда.
– Хварин. Сестра. Ты слышишь?
– Слышу, – отзывается она. Близко, ясно. – Завтра, да?
– Завтра. Я хотела… я хотела передать тебе всё. Перед тем как уйду. Чтобы ты знала, что тут, в твоей жизни, теперь есть.
И я рассказываю ей. Про Ёнсу, как он любит, как держит за руку во сне, как ему нужна сестра, какие сказки он любит, как его укладывать. Про Суён, что она настоящая сестра теперь, что ей можно верить до конца, что она знает правду и поможет. Про Сори про её мечту о лавке, про её верность. Про всё, что я построила в её жизни за эти месяцы.
– Я отдаю тебе тёплый дом, Хварин, – говорю я. – Не тот холодный, в котором ты росла. Тёплый. С братом, который тебя любит. С сестрой, на которую можно опереться. С чистым именем. Бери его. Живи в нём. Будь счастлива за нас обеих.
Долгое молчание.
– А он? – тихо спрашивает Хварин. – Принц. И Хван. Он ведь любил… тебя. Не меня.
– Он уходит со мной, – говорю я. – Тебе не придётся притворяться перед ним. Не придётся жить с его любовью, которая не тебе. Он будет там, со мной. А ты свободна. Живи свою жизнь, Хварин. Полюби сама, по-настоящему, того, кто полюбит тебя, настоящую. Ты заслужила. Ты столько лет жила в страхе. Теперь живи в любви.
– Спасибо, – шепчет она. И я чувствую, она плачет, там, на дне, своими, не моими слезами. – Алина. Я никогда тебя не забуду. Ты лучшее, что со мной случилось. Чужая душа, которая пришла и прожила мою жизнь добрее, чем прожила бы я сама. Я буду беречь всё, что ты мне оставила. Клянусь. Ёнсу, Суён, Сори всех. Как ты берегла. Иди домой со спокойным сердцем, сестра. Я приняла дом. Я буду хорошей хозяйкой.
– Я знаю, – шепчу я. – Прощай, Хварин. Живи.
– Прощай, Алина. Будь счастлива там.
И её голос истаивает в последний раз, мягко, тепло. До завтра. До той минуты, когда она проснётся в этом теле уже навсегда, а меня в нём уже не будет.
И Хван прощается со своим миром в ту же ночь.
Я не знаю всего, что он сделал в эти три дня, он не говорит, бережёт меня. Но кое-что я знаю. Он был у вдовствующей королевы долго, наедине. Что он ей сказал не знаю. Но наутро по дворцу пополз слух: наследный принц тяжело болен от старых ран, полученных в северном походе; лекари бессильны; принц удалился в горный монастырь, дабы встретить судьбу в молитве и тишине. Регентство переходит к вдовствующей королеве до тех пор, пока не определится новый наследник.
Так исчезают принцы в этом мире. Не умирают на глазах у всех удаляются. В горы. В легенду.
– Страна не останется без хозяина, – говорит он мне той ночью, когда мы стоим у старойпоккот-наму в маноровском саду отцветшей, но живой. – Королева мудра. Реформаторы, которых я расставил, удержат курс. А со временем, я верю поднимется новая опора двора. – Он чуть улыбается. – Я думаю о госпоже Чхве. В ней кровь, которую скоро признают. И в ней сила, которой нет у многих мужчин. Может быть, не я войду в историю этого мира. Может быть, она. И это, пожалуй, будет даже лучше.
– Ты не жалеешь? – спрашиваю я. – Совсем? Трон, страна, история всё, чем ты мог стать?
Он берёт мои руки.
– Я мог стать великим государем, – говорит он. – Может быть. И умереть стариком на троне, окружённым теми, кто кланяется не мне, а креслу. Или, я могу прожить обычную жизнь, в обычном мире, с женщиной, ради которой стоит дышать. И знаешь что, Алина? Я думал об этом три ночи. И ни одной секунды ни одной, я не пожалел о выборе. Трон, это то, чем я родился. А ты то, что я выбрал. И выбранное дороже данного. Всегда.
Я обнимаю его. Под старой вишней. Под полной луной.
– Тогда идём домой, – шепчу я. – В мой. Который станет нашим.
Полночь полнолуния.
Хон Чжиа приходит, как обещала. В полном облачении шаманки, но без маски; маска ей больше не нужна, она больше не прячется. Она расставляет в моей старой комнате свечи двенадцать, кругом. Чертит на полу знаки углём, киноварью, чем-то ещё, тёмным. В центре круга кладёт серебряную брошь-хризантему мой якорь, мою дверь, знак, с которого всё началось.
Полная луна льётся в окно белая, огромная, ближе, чем когда-либо.
– Встаньте в круг, – говорит Хон Чжиа. – Ты, девочка, – в центр, к броши. Ты, принц, – рядом с ней, держи её за руку и не отпускай, что бы ни было. Я снаружи круга, я ведущая, я остаюсь до конца, чтобы провести вас. Когда грань раскроется будет страшно. Будет тянуть, рвать, гасить. Не сопротивляйтесь, но и не отпускайте друг друга. Держитесь. Грань выберет каждому его дверь. Тебе, девочка, – домой. Мне домой. Тебе, принц, – следом за ней, целиком, какой ты есть. Всё уже решено. Нужно только пройти.
Мы встаём. Я в центре, у броши. И Хван рядом, его рука в моей, тёплая, крепкая.
– Готовы? – спрашивает Хон Чжиа.
Я смотрю на И Хвана. Он на меня.
– Готовы, – говорим мы вместе.
И Хон Чжиа начинает.
Я не могу описать обряд словами ни одного из моих миров.
Это звук низкий, гортанный распев, от которого дрожит воздух. Это движение, Хон Чжиа кружит вокруг нас, и свечи гнутся, хотя нет ветра. Это запах травы, дым, что-то древнее, тёмное, забытое. И это нарастающее ощущение грани. Той самой. Раскрывающейся.
Брошь в центре круга начинает светиться. Серебряная хризантема, она наливается холодным, лунным светом, ярче и ярче, и от неё по полу, по знакам, по кругу свеч бежит сияние.
И, я чувствую, как меня начинает тянуть.
Не вырывать, как тогда, на площади, насильно, рвано. А звать. Мягко, неотвратимо, домой. Через макушку, через грудь, через корни всего, что я есть. Грань раскрывается подо мной, но на этот раз не в ничто. В дорогу. В дверь. Домой.
– Держись! – кричит И Хван сквозь нарастающий гул, сжимая мою руку. – Алина! Я держу тебя! Не отпускай!
– Не отпущу! – кричу я. – Никогда!
Свет от броши заливает всё. Комната исчезает. Манор исчезает. Луна, свечи, знаки всё растворяется в холодном лунном сиянии. Остаёмся только мы, я и он, рука в руке, в центре раскрывшейся грани.
И на одно мгновение последнее мгновение в этом мире, я вижу их.
Всех.
Будто грань показывает мне их на прощание. Ёнсу спящего, улыбающегося во сне, держащего за рукав ту, что завтра станет ему сестрой навсегда. Суён стоящую у окна своих покоев, прижимающую к груди нефритовую подвеску, шепчущую мне вслед: «Прощай, сестра». Сори спящую в людской, с зажатым в кулаке мешочком денег, видящую во сне свою лавку. Хварин где-то глубоко, просыпающуюся, открывающую глаза в своём теле впервые за месяцы по-настоящему свои.
И, этот мир. Весь. Дворцы и сады, цветущие вишни и горные долины, луну над храмом Понвонса, ручей, у которого он сказал «я люблю вас». Весь этот мир, в который я так хотела попасть и который полюбила и который теперь отпускаю.
– Прощай, – шепчу я ему. Всему. – Спасибо. Я была счастлива здесь. По-настоящему. Прощай.
А потом свет становится нестерпимым.
Грань раскрывается до конца.
И меня уносит домой, и его руку в моей, и где-то рядом, я чувствую, уносит Хон Чжиа к её дочери, наконец, после восьми лет, и нас всех троих несёт через грань, через миры, через всё,…
и последнее, что я помню, это его рука в моей.
Крепкая. Тёплая. Не отпускающая.
«Я держу тебя.»
«Не отпускай.»
«Никогда.»
И темнота.
¹Киноварь (주사,чуса ) красный минерал, использовался в шаманских и даосских обрядах для начертания защитных и призывающих знаков. ²Поккот-наму (벚꽃나무) вишнёвое дерево.
