Текст книги "Мир на продажу (СИ)"
Автор книги: Шлифовальщик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
Сказав это, философ уселся на лавочку и закурил огромную козью ножку. Он смотрел на соседнюю завалинку, где сидела Элина с подружками. Хихикая, они лузгали семечки и задорно поглядывали на жениха. А Павел выглядел молодцом: сатиновая красная рубаха, картуз и новые сапоги. Он давно хотел жениться на Элине, да батя не разрешал, пока уборочная страда в разгаре.
– Держи меня за пояс, – прокричал Фил.
– За пояс нельзя держать, – отреагировал Гусаров, глядя на раненого Шершавого. Он знал его много лет, они вместе грабили морские караваны и замки, похищая шелка, красавиц, золото и деревянные синхрофазотроны со стразами.
– Дорогие товарищи! – сказал диктор. – От имени Партии и правительства позвольте поздравить вас с Днём Святого Патрика! Этот праздник стал славной вехой...
Парикмахер с костылём рассмеялся. А океан заплакал рыбами и морскими животными. Слёзливость стала матерью. Отец неизвестен. Катушка! Катушка! Где твой кабель?!
Вдруг раздался ужасный рёв, переходящий в инфразвук. Вся сумбурная вакханалия вокруг путешественников застыла в оцепенении.
– Ребятки! Это Изобра зовёт! – заорал от радости Фил. – Изобра-матушка! Метров двести осталось. Смотрите, какой испар густой...
Связанный нелоголаз неожиданно разрыдался. Он ревел в голос, и крупные слёзы капали на землю. Алогия была очень высокой, поэтому слёзы превращались в трудных подростков и в звание мастера спорта по борьбе с мадмуазель Крюшо. Но никто не обращал на это внимания, ведь спасение уже рядом. Реальное спасение, а не то, которое повисло на ели и испортило десяток шишек.
Путешественники пошли дальше, борясь и сопротивляясь злу и насилию. Не убий, не укради. Подставь другую щёку, точка, точка, запятая. Квадрат гипотенузы был ими доволен. Чихать он хотел на катеты. Всё равно всему! Из малинового джема можно сделать рыбалку, из оперного театра – тонкий писк слона, из радости – бутылку игристого сундука. Из уголовного кодекса лёгким движением ноги получается рыжий ржаной вопль, из доблестной трусости – печальная влага на головном стекле, из папирос, набитых креветками – тупой желудок, испорченный управлением по работе с персоналом.
– Невесть что творится, – говорил Лепест. – Самое интересное, что кто-то в этом всём пытается найти смысл.
– Смысл есть во всём, – спорил с ним картофельный салат, – даже в бессмыслице.
Валенковость уже давно наступила и припекала корнями сметану. А там, чуть ближе чем за холмом, росли пешки и сохлая ненадёжность. Граммов пять, а то и ближе, вольт сто. Единицы измерения произвольны, любой из них можно измерять любое. А любое само может стать единицей измерения. Зачем что-то измерять, если само понятие меры не существует? Точнее, оно жило брёвен сто или полморковки, а потом умерло. И его похоронили с почестями, выстрелив три с четвертью раза противозачаточными гардинами.
– Чуть-чуть ещё, ребятки! – рявкнул Фил. Он тоже давно умер, и памятник ему, вырубленный из Гусарова, стоял на берегу бронебойной реки. И курлыкали над ним небеса, и сел в тени Игнат, женатый на Игнате, и запел про далёкоблизкие толстоглазые страны.
Осталось сделать последний рывок. Нормальники уже начали плавиться от высокой нагрузки. Но это ещё полбеды. Беда началась, когда ширпачи вздрягнулись на карбе, а потом халала отпехтерела плинку. Элина хрякнула по тереплясине, и та вскалдабудилась всеми баглиаками.
– Хвалибруй! – взбулдыкнул Павел, увстревая зебелую магликану.
– Епе! – якнул вздрюн, усластая каклоидность. – Епе, епе, переепе!
Перка. Макастура праста. Изобра вбебедилась, и Фил упредрил подграбарник. Павел, клякая, вбыкнул из рюкзака чёрную материю и расчёты. Прибуя, он пробаклунил над ними, а затем запридякнул их в самую середину. Все замерли, фирлюдя, как Изобра заиграла всему цветами радуги и заревела сотнями голосов.
– Сейчас всё нормализуется! – орал Павел, горстями швыряя функи в Изобру. – Господи, только бы в расчётах не ошибиться! Давай, Изобра-матушка!
Процесс уже было не остановить. Сначала упипы по-прежнему дикласывали, но постепенно они начали рассасываться. За ними блебы растворились без следа. Хотя вкуснота ещё тилюмировала, но опасности уже не представляла.
Изобра, сглотнув черномат, заревела на басах и выбросила клубы испара. Когда тот рассеялся, путники увидели, как от творческой субстанции отступают нелепистые нелепы и нелепы, собранные из нелеп. Вот уже и стайка птичек пролетела мимо путешественников. Почти нормальные птички, копыта у них виднелись маленькие-маленькие, едва заметные. Сосны стряхивали с себя последние капли подобострастия и тайного порока. Совсем близко прошагал медведь. Пусть с крыльями, пусть рогатый, но он именно прошагал, а не проехал на троллейбусе и не провдрыгал на бабуяке.
Теперь уже все дружно по примеру Павла орали:
– Давай, Изобра! Давай, матушка!
Мир стремительно нормализовывался на небольшой площадке радиусом метров в тридцать. За границами нормальности бесился сумбур, пытаясь прорваться через невидимую границу. Но Изобра, не пускала его к путешественникам, стоящим в центре площадки. Функи, булькая в творческой субстанции, всасывали алогию и превращались в обыденные вещи, выглядевшие несуразно в этом абсурдном мире. Павел, впервые увидевший подтверждение своей теории на практике, восхищенно глядел, как мешалка постепенно превращалась в половник, крутило – в детскую юлу, хватало – в плоскогубцы, ставшая ненужной направа – в компас. Функи вполне могли превратиться и в иные вещи с такими же функциями: мешалка – в миксер, крутило – в гироскоп, хватало – в ухват, а направа – в артиллерийскую буссоль. Ведь в нормальном мире одни и те же функции выполняет множество вещей, и функи могли превратиться в любую из них, лишь бы главная функция сохранилась.
Связанный Фил смотрел, как сухие шишки под его ногами постепенно отказываются от парламентаризма и табакокурения. Слёзы катились по его щекам, падали на землю и просто впитывались в почву. Игнат, совершенно потерявший голову, подбрасывал вверх банку консервов и, мыча от радости, наблюдал, как она падает обратно к нему в руки, а не улетает и не взрывается. Павел старался сохранить беспристрастность учёного, но улыбка сияла на его лице. Наверное, он чувствовал себя богом, творящим космос из хаоса. Ведь он оказался прав. Если взять чёрной материи в тысячу раз больше, то можно уничтожить всю Нелогу.
Но можно пойти ещё дальше. Открытие философа позволит менять законы мира по желанию людей: убирать мешающие, добавлять нужные, корректировать имеющиеся. И онтроника с обонточкой будут не нужны, если сам мир можно переделать по вкусу большинства людей. Можно будет сделать его приветливым и добрым. Два мешка мешалок – и все станут сытыми, три мешка связушек – богатыми, пять мешков искачей – счастливыми. Очень легко сделать мир комфортным. Пусть каждый будет счастлив. Это ведь так просто: искоренить несчастную любовь, устранить возможность несчастных случаев, вычеркнуть из человеческой жизни зависть, ревность, ненависть.
Очнувшись от грёз, Павел вспомнил о самом главном. Он бросился к рюкзаку, достал аппарат межмировой связи и начал его настраивать. Но вдруг случилось нечто неожиданное, причём настолько, что все недавние сумбурные выверты показались детским лепетом. Оперативник Гусаров подбежал к связному устройству и прыгнул на него двумя ногами. Корпус аппарата жалобно хрустнул, из зигзагообразной трещины посыпались детали. Павел вздрогнул и поражённо вытаращился на Гусарова. А тот, ухмыляясь, снимал связушку с Фила и Элины.
– Что, забредыши, удивлены? – спросил оперативник, довольно улыбаясь. – Сейчас нас перепухнут кое-куда, и поговорим.
8
Лаборатория Павла, куда перепухнули путешественники, выглядела очень уютной по сравнению с абсурдной недружелюбной Нелогой. В ней уже находились Лар в наручниках и трое гвардейцев, держащие директора Института оборонной онтроники под прицелом дематоров. Но удивили Павла не скованные руки шефа, а его бурая генеральская форма: философ первый раз видел его не в гражданском и даже не подозревал, что его начальник служит в Бурой гвардии. Лар, завидев выпухнувших, сильно задёргался, особенно когда его взгляд остановился на Гусарове.
Один из гвардейцев протянул оперативнику небольшую коробочку, в которой философ признал обменник – устройство для обмена сознаниями, которое лет пять назад вывезенное дилаперами из какого-то смежного мира и годом позже запрещённое фсеновцами. Гусаров подмигнул гвардейцам, и те нацелили дематоры на него. Оперативник щёлкнул обменником, и Лар тут же заговорил:
– Развяжите меня! – приказал он охранникам.
Один из гвардейцев отстегнул наручники, и директор-генерал поморщился, потирая натёртые запястья. Гусаров встрепенулся, недоумённо поморгал и тут же попытался ударить одного из охранников. Гвардейцы внушительно покачали стволами дематоров, и оперативник успокоился.
– Выведите этого в коридор! – приказал Лар, вырвав из рук Гусарова обменник. – Элина, тоже выйди ненадолго!
Когда оперативника увели, директор повертел в руках обменник:
– Хорошая штука! Ты, Павел, – подмигнул он философу, – взаправду поверил, что я с тобой к Нелоге настоящего Гусарова отправлю? Нет, брат, этот живчик вам бы головы пооткручивал и сбежал! Это я вместо него ходил. В его теле. Неплохое тело, кстати, форму держит наш боец! Не зря его Леда целый год изучает. Знаешь, что я больше всего боялся? Что ты согласишься с "Гусаровым" и не пойдёшь к Изобре. Но риск есть риск.
Павел не нашёлся, что ответить.
– А как же?.. – открыл рот нелоголаз, но генерал перебил его.
– Да, Фил, обменник – это не нелепа. Это штуковина забредышей, довольно удобная. Поселяешься в чьём-нибудь теле и пользуешься им как собственным. И мозги используешь, и характер, и память. Помнишь, как я тебя шантажировал в заброшенном доме? Сам бы я сроду так не смог, личность Гусарова помогла. Я даже его глупые поговорочки в речь вворачивал; у него голова ими до отказа забита.
Закончив с Филом, Лар подошёл к Павлу:
– Ну, каковы результаты эксперимента, подчинённый? – ядовито спросил он. – Раздраж нормально работает? И где контрольные образцы онтроники? Где расщепа, которая расщепляет сущности? Мне нравится тихими вечерами делить массу на гравитационную и инерционную! Где двойняк, который генерирует дуализм любых сущностей на манер корпускулярно-волнового? Хочется мне, знаешь ли, повозиться с материально-континуальным дуализмом, забавная штука!
– Ты разве в гвардии? – брякнул философ, не найдя, что ответить.
Но Лар заговорил о другом:
– А ты и в самом деле умён! Я в тебе никогда не сомневался, забредыш. Научиться управлять онтологическими законами – это многого стоит. Наши крикуны-орбисты считают, что всех забредышей нужно обессвойствить, а я им всегда говорю, что не всех. Некоторые могут пригодиться. Тебе я даже награду выдам – блок настоящих земных сигарет, без которых ты страдаешь.
Генерал подошёл к окну:
– Я постоянно просматривал твои расчёты, когда ты спать уходил, – признался он. – Включал понимальник и читал твои записи. Когда я понял, что ты открыл третий эффект Изобры – просто ошалел, если не сказать грубее. По сравнению с этим изобретением раздраж – детская игрушка. Мы теперь из нашего старого мира сделаем клубнику со сливками! Чёрной материи у нас на это хватит с лихвой. Когда Нелогу уберём, тут и раздраж пригодится: онтронику будем отхватывать тоннами. А из неё мы с тобой такого оружия понаделаем!..
Игнат замычал, силясь что-то сказать, но директор не обращал на него внимания.
– Поэтому я сквозь пальцы смотрел на некоторые твои шалости, – усмехнулся он. – Например, на то, как ты упорно готовился к побегу и собирался выручить своих земляков. Дурацкий план! Не умеешь ты, умник, побеги организовывать! Думаешь, я не догадался, для чего тебе нужно в Нелогу забредышей тащить? Но я тебе не мешал, даже аппарат межмирсвязи подсунул, чтобы ты его благополучно украл. И черномат позволил своровать. Зато мои риски полностью оправданы, найден третий эффект Изобры!
Генерал с хрустом потянулся и, довольный собой, захохотал:
– Что ж мне теперь с вами делать, ребятки? По-хорошему, надо бы вас обессвойствить, чтобы неповадно было бегать. Но, к сожалению, я гуманист. Тебя, Павел, оставлю в институте, будешь работать дальше. Кто знает, может ты скоро откроешь четвёртый, пятый, десятый эффект у Изобры. Гусарова, – Лар кивнул на дверь, ведущую в коридор, – отправим назад к Леде. Пусть этого воина продолжают изучать прописты. Говорят, уже немного осталось.
Глядя на мычащего Игната, который изображал руками странные знаки, Лар добавил:
– Игната отдавать Леде не стоит. Ей тех двух оставшихся коммерсантов хватит за глаза для исследований. Дилапера отправим в Отстойник. Я даже согласен не обессвойствливать его. Пусть будет священником. С его болтливостью – самая подходящая должность. Отец Игнатий! Звучит?
Но дилапер, видимо, не хотел становиться священником. Он так отчаянно махал руками и мычал, что Лар не выдержал. Он подошёл к двери и крикнул в коридор:
– Элина, принеси из моего кабинета онематор!
Повернувшись, он погрозил Игнату:
– Предупреждаю сразу, дилапер, если думаешь мне мозги запудрить – абстрагирую!
Когда к Игнату вернулся дар речи, дилапер минут десять разминал язык и проговаривал разные слова для тренировки. Через короткое время отдельные слова сменились короткими фразами, потом пословицами и, наконец, скороговорками. Как только Игнат смог произнести без запинки "инаугурант в инаугуральне инаугурировался, переинаугурировался да недовыинаугурировался", Лар обратился к нему:
– Ну и что ты хотел мне сказать?
– Зачем вам завоёвывать наш мир? – напрямую спросил дилапер, чуть шепелявя с непривычки.
Генерал немного опешил:
– Как зачем? Чтобы освободить его от потребительской...
Но Игнат только махнул рукой и смог произвести небольшую речь почти без дефектов:
– Да ладно, это всё лозунги. Вам нужны наши свойства, так ведь? Любой захватчик придумывает красивую миссию: освобождение от злобных правителей, возвращение в содружество цивилизаций и прочая чушь. На самом деле всем нужны ресурсы: полезные ископаемые, плодородные земли, рабы, свойства... Только какие свойства вы сможете у нас забрать? Болтливость? Лень? Мы полностью отравлены Потребиловкой, Лар. У нас на Земле найти смелость, ум и порядочность очень сложно. Таких, как Павел или Гусаров – единицы. Даже пропистка Леда отобрала из всей нашей забредышевой братии только четверых для изучения. Большинство моих сограждан – тупые обыватели. Нужны вам их свойства?
– Погоди, – остановил дилапера генерал, – есть ведь преобраза, которая любое свойство превратить в другое...
– Я сильнее тебя в экономике, генерал, – возразил дилапер, истосковавшийся по хорошему разговору, точнее, монологу. – На это уйдёт огромное количество пропэргии. Потому что прежде придётся поменять у свойств полярности: трусость переделать в отвагу, жадность – в щедрость, лень – в трудолюбие... У вас все пропэргостанции загнутся! Я же совсем другое хочу предложить, Лар!
Игнат быстро глянул на Павла и снова повернулся к директору:
– Ты ведь учёный, Лар, а не вояка! И твой народ тоже не любит воевать: кровь, страдания, вопли раненых... Да и с военной подготовкой у вас не ахти. Я наблюдал, как ваши гвардейцы сменяются на посту – смех один смотреть! Какие из вас бойцы! А ведь можно поступить по-другому. Ты понял, о чём говорил Павел там, в Нелоге? Инобытия, панология, миллиарды иных изобр... Разве это не интересно?
Казалось, дилапер решил зараз высказать всё накопленное за полгода молчания. Он так красочно говорил, что Лар не удержался, взял со стола иллюстру и включил её. Перед глазами директора, Павла и Фила предстала грандиозная картина мира Лепеста. Грандиознейшие технологические линии из миллиардов звеньев, каждое из которых по сложности не уступает Изобре, непрерывно генерировали удивительные изделия, изготовленные из диковинного сырья или не менее странных заготовок. Прекрасные существа, похожие на Лепеста, отстоящие по разуму от людей настолько далеко, насколько люди отстоят от камней, жили незнакомой, но невероятно интересной жизнью. Они могли существовать и не существовать одновременно, а некоторые из них полусуществовали, антисуществовали, надсуществовали, а также иносуществовали. Богоподобные существа творили инобытия и меняли их псевдоонтологии. Количество субстанций в инобытиях менялось от одной до полутора тысяч, а также попадались инобытия с дробным, отрицательным, нулевым, бесконечным, мнимым и неопределённым числом субстанций.
В повседневной жизни нарисованные иллюстрой земляки Лепеста использовали пантронику, по сравнению с которой онтроника – мыльный пузырь в сопоставлении с суперкомпьютером. Пантроника конфигурировала и варьировала инобытия, добавляла к ним такие категории, которые в нашем Бытии не только не существовали, но и не могли даже вообразиться. Удивительные устройства оперировали с более общими категориями, нежели материя, пространство, причина, следствие. Они управляли субстанциями, акциденциями, субстратами и ещё сотнями категорий, неизвестных пока людям. Ни одно самое смелое и разнузданное воображение не нарисовали бы и триллионной доли чудес мира Лепеста.
Пытаясь изобразить неизображаемое, иллюстра перенапряглась и с треском лопнула. Все присутствующие в лаборатории вздрогнули от резкого звука. Потрясённый Лар вытер со лба пот, а Павел с благоговением смотрел на дилапера, так красочно обрисовавшего гипотезу философа.
– А теперь главное, – снова заговорил Игнат, обращаясь к Лару и стуча себе в грудь кулаком. – Перед тобой, генерал, стоит дилапер, специалист по порче миров. Эдакая ложка дёгтя, которая испортит любую бочку с мёдом. Без ложной скромности скажу, что я, возможно, лучший дилапер в своём мире, а то и всех смежных мирах. Как ты думаешь, Лар, неужели я не смогу дилапировать мир Лепеста? Я знаю, как сканировать смежные миры и искать нужные. Я найду мир Лепеста меньше чем через месяц. Так что максимум через два месяца к вам потоком хлынет такая эксклюза, что вы забудете о глупой мечте завоевать наш скромный мир потребления! Можешь себе представить квинтиллионы, секстильоны видов самой отборной эксклюзы?! И распоряжаться ею сможешь ты персонально! Ты ведь умный человек, Лар. Ты не похож на горлопанов-орбистов, которые только и могут, что орать лозунги и бить витрины.
– Что для этого нужно? – сдавленным голосом спросил директор.
– Раздобыть сканирующее оборудование; тут мой напарник поможет, Виталик, если позволишь с ним связаться. Месяц уйдёт на сканирование. Затем я перемещусь в мир Лепеста и начну дилаперский проект. Ах да, мне ещё понадобится суфлёр-аналитик, который будет следить за каждым моим шагом и подсказывать умные решения. Я предлагаю Павла. Мы с ним много работали, он самый лучший аналитик в нашем мире.
Интересно, как Игнат собрался сотрудничать с Виталиком, если тот под колпаком у земных спецслужб, подумал Павел. Эту мысль философ высказал вслух.
– Мы обменяем сканирующее оборудование на Гусарова, – не смутился дилапер. – Вернём нашего супермена на Родину.
– Он упёртый и без тебя не переместится, – возразил Павел.
– А дублятор на что? – хмыкнул Игнат. – Меня можно задублить. Один я останусь здесь дилапировать, второй я – отправлюсь под суд на Земле.
– Если найдёшь Лепестов мир, то я похлопочу, чтобы пленных забредышей отпустили, – пообещал гуманный Лар, загипнотизированный великолепными перспективами. – И вас с Павлом смогу прикрыть от своих ретивых сослуживцев. Главное, чтобы был результат.
Деля шкуру неубитого медведя, все забыли про Фила, который, переминаясь с ноги на ногу, стоял в сторонке. Когда он подал голос, все резко обернулись к нему.
– А со мной что будет, господин гвардии генерал? – спросил он, вытянувшись по-уставному.
– Тебя капитан Шат в гвардию обещал взять? – ответил вопросом на вопрос Лар и тут же посоветовал: – Не стоит, рядовой, не нужна тебе Бурая гвардия. Вояка из тебя ещё тот, хуже меня даже! Хочешь в отпуск?
– Я хочу уволиться из армии, – твёрдо сказал нелоголаз.
– И чем заниматься собрался? – удивился генерал. – Нелогу мы уничтожим, так что нелоголазы будут не нужны.
Фил пожал плечами.
– Впрочем, дело твоё, – легко согласился директор, ещё находящийся в прострации от картин мира Лепеста. – Я помыслю твоему непосредственному начальнику, объясню ситуацию, и можешь считать себя гражданским! На вот тебе, подъёмные на первое время, – Лар сунул в руки нелоголазу тощий накопник. – Помни мою доброту. У тебя всё?
Бывший рядовой Народной армии, машинально вертя в руках накопник, почему-то вдруг вспомнил Анта. Уму непостижимо, как бедный поэт, который с собственными штанами разобраться не может, будет служить без покровительства Фила! В горящих глазах Лара нелоголаз увидел дикое желание закончить мелкие делишки и поскорее приступить к новому грандиозному проекту. Поэтому Фил решился потревожить директора ещё одной просьбой:
– И последнее, господин гвардии генерал. Демобилизуй, пожалуйста, из армии ещё одного моего сослуживца...
Он стоял возле ограды и ждал Анта. В накопнике оказалось редкое по нынешним временам свойство – мудрость, которую орбисты в преобразах переделывают в нужные обществу преданность и подобострастие. Фил перенёс в себя всё содержимое накопника и почувствовал себя мудрее Лара и забредышей, вместе взятых. Закачанная мудрость помогла догадаться, чем обернётся вся авантюра с дилапированием: из мира Лепеста сделают банальное общество потребления, и теперь уже земляки Фила начнут тащить сюда кучи разных высокотехнологичных и, быть может, опасных вещей. Маятник снова качнётся в обратную сторону, и фашизм обернётся Потребиловкой. Земляки, как забредыши, зажиреют и отупеют гораздо сильнее, чем при Игнате. Потому что на этот раз центром потребления станет не мир Игната, а его, Фила, родной мир. И кто знает, может совсем скоро к ним заявятся захватчики из какого-нибудь совершенно незнакомого мира. Грубые и жадные, соблазнённые лёгкой добычей, они без усилий завоюют мир Фила, и наступят новые времена, в которых землякам нелоголаза будет отведена роль рабов.
А, может, всё будет совсем по-другому. Кто знает, существует ли мир Лепеста: ведь это только гипотеза Павла. Если не существует, то у хитрого Игната есть месяц, чтобы найти решение сложной задачи: запудрить мозги наивному Лару, уволочь в свой мир философа и свою первую версию и, заодно, спасти землян от вторжения. Для опытного дилапера месяц – огромный срок. Что именно придумает Игнат своим изощрённым мозгом, Фил не мог додумать – в накопнике, как сожалению, ни хитрости, ни другого ума.
Погружённый в невесёлые мысли, бывший рядовой не заметил, как демобилизованный Ант растерянно мнётся рядом. Поэт – бесполезнейший человек при любом строе, хоть при орбизме, хоть при Потребиловке, хоть в старые добрые времена – тискал пустой вещмешок, теребил пуговицы серой формы и с надеждой смотрел на товарища. А в отдалении, прислонившись к ограде, стоял Харпат, сжимая увольнительную записку: сегодня выходной, и ефрейтора отпустили на побывку к жене. В другой руке, по обыкновению, ушлый каптёрщик держал свёрток со списанным барахлом. Харпат смотрел на бывших сослуживцев, освобождённых от воинской повинности, с завистью и одновременно с сочувствием, видя из подавленное состояние.
– Пойдёмте ко мне, ребята! – неожиданно предложил он. – Я тут недалеко живу.
Фил, не веря своим ушам, повернулся к прощелыге-ефрейтору.
– Пойдёмте, а? – повторил тот. – Переночуете у меня, не спать же на улице!
Они втроём двинулись к дому Харпата. Ефрейтор вёл их по окраине города и приговаривал на ходу, обращаясь к шагавшему рядом Филу:
– Ничего, всё утрясётся, образуется... Найза рада будет гостям. Душевная женщина! Ждёт, небось! Поесть приготовила... Эх, сейчас супчику горячего поедим! Полезно с устатку жиденького похлебать...
Ант брёл чуть позади. Он, пустыми глазами глядя перед собой, читал себе под нос стихи:
– Наполню чашу светлыми слезами,
Взгляну в неё печальными глазами
И прокляну угрюмый тленный мир,
Что корчится под злыми небесами.
Время от времени поэт останавливался и поддёргивал сползающие штаны.
