Текст книги "Мир на продажу (СИ)"
Автор книги: Шлифовальщик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
– Что ты хочешь вбросить? – поинтересовался Виталик. – Опять что-то на фекальную тему?
– Фекальное не пройдёт, – покраснел я, вспомнив последнюю неудачу, – к экскрементам местные ангелочки равнодушны. Что-нибудь другое надо, изящное. "Волна абсурда" – неплохой вброс: метровые крысы в метро, съеденные заживо дети в школе. Метро тут, правда, нет. Да и школы своеобразные. Можно применить "панический штурм": скоро будет голод, скупайте продукты. Правда, купли-продажи тут тоже нет.
– "Жирующая верхушка", – предложил свой метод вброса стажёр, вспомнив межмирторговские инструкции. – Мол, руководители и чиновники имеют гигантские привилегии. Но руководителей тут тоже не найти, они временно конфигурятся...
– "Заговор элит", – высказался Павлик. – Правительство скрывает страшные тайны. Хотя с правительством опять же напряжёнка...
– "Неприглядная правда", – вслух задумался я. – Показать через визун уродливые стороны жизни общества. Дома престарелых, помойки, больницы... Только где в этом Элизиуме искать стариков и больных?
Перебрав ещё несколько видов вбросов, мы приуныли. Этот проклятый мир ничем нельзя удивить. Базовый принцип нормализующего дилапинга – жажда низшего – тут почему-то не работал. А ведь коллеги, дилапировавшие коммуноидные миры, говорили, что этот принцип срабатывает всегда и везде. Жажда обратного есть в каждом разумном существе. Чем больше в мире высших ценностей, тем больше хочется низших. При коммунизме – капитализма, при высоких технологиях – банальных шмоток.
– Коллеги, – неожиданно осенило меня, – а почему бы не применить методику "серого шума"?
– А что это? – поинтересовался суфлёр. – С экскрементами связано?
– Остынь, надоел уже! – раздражённо прервал я шутника. – Мы показываем, что нынешний мир и так хорош, что все всё знают, что полезная информация всем надоела. И начинаем забивать эфир бесполезной информацией до полного отупления общества. Жизнь "звёзд" и их домашних животных, сплетни, скандалы...
– Интеллигенция не купится на это, – засомневался Павлик. – У них она слишком правильная.
– Для интеллигенции есть модификация – "ложная эрудиция". Забиваем умные головы правдивой, но никчемной информацией: число волос на хвосте быка, размер клюва синицы, что сказала местная звезда, споткнувшись о порог... Можно организовать "интеллектуальные" игры: угадайте, какого цвета блевотина у слона, а – синяя, бэ – чёрная, вэ – зелёная.
– Дельно, – подумав, произнёс Виталик. – У тебя и визунист знакомый есть.
– Пробуйте, – отреагировал суфлёр. – С Изоброй не забудьте разобраться. Столько времени прошло, а вы даже не знаете, что это такое.
За три дня мы не успели заняться поиском Изобры, потому что в один прекрасный день произошли события, которые перевернули всё с ног на голову. После мозгового штурма у нас закипела бурная деятельность. Я выдумывал или копировал с планшета всякую чушь, потом замысливался с Гертом, и он публиковал эту ахинею в новостной ленте визуна. "Наши учёные открыли, что брюнеты более любвеобильны, чем блондины", "Известный гид Лар во время демонстрации экспонатов упал и разбил себе нос", "Если вас одолевают проблемы, то расслабьтесь и сходите в кафе". Подобная чепуха наполнила центральный новостной ресурс всей системы визидения Миогена, распространилась по всему миру. Всё-таки и в коммуноидных мирах есть свои плюсы – отсутствие цензуры, доверчивость населения и огромные технические возможности в распространении информации.
Даже за этот короткий период удалось отследить появление у отдельных личностей признаков одилапивания, что меня несказанно обрадовало. По этим признакам можно следить и делать выводы об успешности или неудачности проекта. С удовлетворением я наблюдал на улицах города появление людей с хомячьим синдромом, при котором весь круг интересов личности суживается до одного – урвать побольше и притащить в свою норку, в свой дом. Синдром свиньи тоже радовал. При этом недуге человек стремится забавлять себя глупыми занятиями вроде алкоголизма или примитивных игр. Молодёжь постепенно приобретала обезьяность: желание кривляться, стоить гримасы, хохотать без причины, визжать и впадать в истерики. Среди творческих людей появилась попугайность – жажда постоянно болтать о несущественных вещах с умным видом. У ярых приверженцев спорта появились признаки бычества – постоянного агрессивно-хамского поведения. Словом, общество, хоть и медленно, но всё же начинало деградировать. Однако начинать массовую приватизацию и коммерциализацию общества ещё рано.
В тот злополучный день мне хотелось побыть одному и сосредоточиться на новых кознях против миогенских ангелочков, и я отправил Виталика к Анту. Недалеко от нас находилась творильня, и поэт приконфигурился в её коллектив. Работа выдумальщика непыльная – сиди и выдумывай разные вещи, но требовала полного сосредоточения. Вход на территорию творильни свободный, и стажёр отправился на экскурсию.
Он отсутствовал довольно долго, наверное, часов пять-шесть. Я успел в тишине придумать с десяток новостей, убойных по своей глупости и начал намысливать Герта. В последнее время мы здорово сошлись с визунистом. Он нахватался от меня разных земных идиом, стал дерзким и скандальным. Я даже начал подумывать о том, чтобы устроить Герта на работу в "Межмирторг".
Визунист почему-то не отвечал. Зато в номер вихрем ворвался бледный стажёр и с порога заорал:
– Игнат! Тут такое!.. В общем...
– Давай-ка по порядку, – осадил я его. – Присядь и не спеша расскажи, что тебя так напугало.
– Понимаешь, Игнат, пришёл я в эту самую творильню. Ант меня встретил, всё нормально. И начал мне показывать, что там у них и как. Есть у них выдумальня, на ней работают выдумальщики. Выдумывают всякий ширпотреб и тут же его материализуют. Эта самая выдумальня работает на этой... как его... матэргии.
– Стоп! – прервал я его, включил переговорник и постучал по нему. Из него донеслось мычание Павлика.
– Повтори ещё разок для нашего умника-суфлёра.
Виталик послушно повторил, а потом продолжил:
– Ещё там есть обвещило – онтроника, которая, как бы сказать, овеществляет невещественное. Например, может сделать скорость, вращение или ярость. Просто сделать в виде предмета. Материализовать.
– Постой, любое понятие что ли можно овеществить? – спросил из переговорника суфлёр.
– Любое, в том-то и дело! Можно овеществить, скажем, умение летать, а потом проглотить, и тут же полетишь. Всякие овеществлённое невещественное они называют обвещью. Скорость, ярость и ненависть – это действяки. А всякие умения называют навычками. И всю эту обвещь отправляют на второсклад. Есть тут такое хранилище...
– Почему "второ"?
– Не знаю. Они почему-то материализованные слова называют вторичкой.
Стажёр перевёл дух и тут же снова зачастил:
– Там такая онтроника есть, какую вы, парни, и не видели! Приставочники есть, суффиксаторы и окончальники. Берешь, скажем, диван, суёшь его в приставочник и прибавляешь к нему приставку "анти". И на выходе получаешь антидиван. Что угодно можно получить: недоветер, перестул, заножницы...
Я попытался представить себе антидиван, но у меня ничего не вышло.
– Чёрт, там столько всего, парни! – возбуждённо орал стажёр. – Скрепило есть – соединяет два предмета или больше, в один сложный. Можно получать всякие столокровати, кружколожки, мухокомаров, облаколюдей... Максиман есть – слепляет два предмета, беря от каждого самое лучшее. Да я если буду весь день рассказывать, всё равно всего не перечислю!
– Ты давай ближе к теме и поменьше эмоций, – вмешался я в монолог Виталика.
– Почему, пусть рассказывает, – возразил Павлик. – Это ведь тоже онтроника, я её в отчёте опишу.
– Чтобы ещё больше начальство раззадорить? – рассердился я на суфлёра. – Чтобы с меня потом вообще не слезли? И так торопят – быстрее, быстрее, заканчивай проект... А как тут быстрее закончишь, когда каждый день что-то новое.
– Я видел в творильне много онтроники, – продолжил стажёр, завершив нашу полемику, – но это всё ерунда. Я узнал гораздо больше. И это меняет вообще всё.
– Да не томи ты, бога ради! – рассвирепел я ещё больше. – Что за привычка дурацкая!
– У них при изготовлении возникают отходы, словохлам. Например, выдумываешь ты какую-нибудь фигню, и вдруг в голове у тебя возникло слово "плевачка", например. И эта самая плевачка тут же появляется. У них это называется "определиться". Побочный продукт мыслительной деятельности, который может быть определённым, недоопределённым, полуопределённым, неопределённым... А дематериализовать, говорят, накладно. Поэтому весь словохлам они отправляют вон в тот купол. Они его называют Отстойником.
Мы подошли к окну, и Виталик показал на самый большой полусферический купол, который высился у самого горизонта. Я на эту громадину давно обратил внимание, но думал, что там какое-нибудь производственное здание. Тут все нежилые дома любят делать в форме куполов.
– Так там, получается, словопомойка? – обрадовался я, и мысли закипели с удвоенной быстротой. – А если её в новостях анонсировать? Пусть визун покажет людям эту словесную овеществлённую недоопределённую дрянь.
– Думаешь, мне это не пришло в голову? – обиделся стажёр. – Я точно так же подумал, да только на этом куполе установлен антивизун. Фига с два ты туда заглянешь!
Неизвестно, что бы ещё рассказал Виталик, но неожиданно в номер запухнул визунист Герт. Он был бледен гораздо сильнее стажёра, непрерывно трясся и огладывался.
– Наконец-то! – обрадовался я, ещё не понимая, зачем он перепухнул к нам. – А я тебе весь день намысливаю. Что случилось?
– У вас тут пуст есть? – спросил он, подскакивая к стене и шаря по ней руками.
– Наверное, нет. Не знаю.
Бледный визунист, бормоча "вы – последняя надежда, вас тут никто не знает, можно отсидеться", рыскал по номеру. Через пять минут, не найдя "пуста", он плюхнулся прямо на пол и убито пробормотал:
– Всё, погиб! Сейчас меня найдут и обессвойствят! И вам тоже достанется.
– Да ты расскажи толком! – попросил я, начиная нервничать. Что за день сегодня: то один трясётся, то второй!
– Что рассказывать! Из-за тебя всё! – набросился на меня Герт. – Из-за твоих глупых новостей! В общем, контрразведка сконфигурилась, и теперь меня оперативники преследуют. Погоня. А как поймают, обессвойствят и отправят внутрь Купола как особо опасного преступника. И это навсегда.
– Что значит "обессвойствят"? – прокричал Павлик из переговорника, и визунист его услышал.
– То и значит, что заберут все хорошие свойства, и стану я слабым трусливым подлым дураком! Ой, забредыши, чую я, что они где-то рядом!
Герт подскочил, заметался по комнате, попытался залезть под шкаф. Это он сделал вовремя: в комнате так неожиданно вспухли три молодых человека с решительными праведными лицами, что мы со стажёром подскочили от испуга.
– Вот они! – произнёс самый решительный и праведный юноша, указывая на нас с Виталиком. Оглянувшись, он произнёс:
– Ну и где этот визунист?
Его напарники уверенно подошли к шкафу и начали выволакивать оттуда Герта.
– Всё, конец! – вопил несчастный визунист. – Не хочу быть нищесвоем, сволочи! Игнат, запомни, у нас тут диктатура умных и честных. А всех глупых и брехливых отправляют внутрь Купола!
– Замолчи! – приказал ему один из контрразведчиков, заворачивая ему руку за спину.
– Не замолчу! – сопротивлялся Герт, морщась от боли. – Игнат, запомни, у нас умные и смелые живут за счёт дураков! Это паразиты! Они высасывают из них полезные свойства! Поверь!
Второй контрразведчик пришёл на помощь напарнику, вдвоём они скрутили визуниста и выпухнули с ним из номера.
Третий контрразведчик обратился к нам со стажёром:
– От вас, забредыши, слишком много всякой дряни исходит. У нас ещё такие не забредали. Поэтому, вам три дня на то, чтобы убраться из нашего мира навсегда. Не уберётесь – отправитесь внутрь Купола, обессвойствленные или абстрагированные. И радуйтесь, что у нас общество гуманное. Я бы лично вас обессвойствил прямо сейчас!
Сказав это, он упухнул. Мы втроём, считая невидимого Павлика, с минуту ошарашено молчали, приходя в себя. Первым подал голос суфлёр:
– Ну что, умники, прокололись? – с горькой иронией произнёс он. – Плакала премия? Думали, что тут коммунизм, а оказалось вообще не понять что.
– Почему не понятно, – ответил я понуро, – как раз понятно. Типичное классовое общество, только тут не богатые помыкают бедными, а умные и добрые – глупыми и злыми.
Теперь у меня в голове окончательно сложилась картина миогенского общественного мироустройства. Умные, добрые и честные пришли к власти и по прошествии некоторого времени решили стать ещё умнее и добрее. Онтроника позволяла отделять свойства от вещей-носителей и обмениваться ими. У нас преступников запирают в тюрьмы и заставляют работать, чтобы приносить хоть какую-то пользу обществу. Здесь же в Миогене глупых и злых загнали в резервацию – под Купол, а пользу они приносят, отдавая свои полезные свойства, которые у них постепенно накапливаются. Общество, в котором твой статус зависит не от наличия материальных ценностей, а от количества у тебя полезных свойств. Значит, свойства в Миогене – универсальный эквивалент ценностей, можно сказать, аналог денег. Чем ты умнее, добрее и смелее, тем выше твой общественный статус.
Я неожиданно вспомнил, как на нас наводили странные коробочки Элина и повариха в кафе: наверное, какой-то обменщик свойств, и с нас брали плату за гостиничный номер и за еду. Какое свойство они отнимали? Ум? Хитрость? Красноречие? Я вспомнил, как после этих коробочек трудно сосредоточиться на работе.
– Сворачиваем проект? – убито спросил Павлик, мечтавший о приличной премии.
– Ещё не вечер, – пробурчал я в ответ, понимая, что, скорее всего, всё-таки уже "вечер".
– Заново ведь придётся план дилапинга разрабатывать, – проныл Виталик. – За три дня не успеем. Тем более за нами хвост.
Я изо всех сил ударил кулаком по столу:
– Ну, чего раскудахтались?! "Не получится", "не получится"... У нас ещё куча времени! Не из такого дерьма выпутывались!
Мне нужно было просто взбодрить напарников, хотя надежды на успех мало. Но у меня ещё имелось три дня отсрочки, а для дилапера это большой срок.
8
Наверное, Элина или повариха выкачали из меня изрядно сообразительности. Как я не смог догадаться до всего сам! Суфлёра удалось подключить к местному информационному хранилищу, и он объяснил мне некоторые философские доктрины этого мира. У них считается, что с развитием цивилизации вверх берёт вторичное, а первичное уходит на задний план. Как у нас на Земле пользователь компьютера, сидя за раскладыванием пасьянса, мало задумывается об элементной базе, регистрах и прочих составляющих этого сложного устройства. Вторичное затмевает первичное: программы становятся главнее оборудования, дух – главнее материи, слова – главнее вещей, свойства – главнее предметов. Зачем нужна машина, когда лучше просто задействовать скорость. Зачем нужна промышленность, когда изделия можно выдумывать. Зачем следящие устройства и видеокамеры, если существует искач.
Постепенно аборигены начали считать, что вещи в мире – это сгустки свойств, действий и функций. Вторички, как тут называют. Каждый отдельный человек, животное, камень, стул, кровать – это сгусток бесконечного количества вторички: массы, плотности, электропроводности, храбрости, сообразительности, бега, стояния, прыжков, имени, прозвищ. Причём значения вторички у каждой вещи уникальны, из-за чего она, собственно, и становится вещью. Вселенная по здешней философии обладает сразу всеми свойствами, в том числе и несочетаемыми. Она упруга, вязка, текуча и тверда, у неё масса пять, и семь и сто тонн одновременно. Материя смела, она железная и деревянная, толстая и тонкая, умная и мягкая. Материя одновременно бежит, стоит, прыгает, мелькает, ест и спит. Отсюда и основной вывод из их странной философии – количество вторички в природе всегда одинаково. Если одна вещь увеличивает массу, то где-то эта масса должна уменьшиться. Если человек становится добрее, то какой-то другой должен обязательно стать злее. Если кто-то побежал, то другой должен остановиться. Эта теория давала умным и волевым аборигенам моральное право обчищать глупых и слабохарактерных, ведь это закон природы.
Правда, имелись ещё и преобраза, которая переделывала одни свойства предмета в другие не меняя его сущности, и обезвред, удаляющий вредные свойства, и другая онтроника для работы со свойствами, но изъятие свойств у нищесвоев – основной метод поддержки высокого морального облика и интеллектуального развития высшего класса.
Вторичкой в Миогене оперировали с такой лёгкостью как на Земле – с кухонной утварью. В этом помогала онтроника. Аналогизатором можно сделать один предмет похожим на другой, корове придать свойства электромотора. Беззаком можно отменить на небольшой территории любые законы природы. Невера позволяла любое невозможное событие сделать возможным и даже актуальным. Действиями обменивались, их выторговывали за свойства. Навыки глотались и мгновенно усваивались. Облик меняли как одежду: утром ты блондин, а вечером брюнет. Конечно, всех прелестей онтологического прогресса лишены нищесвои, миссия которых – питать ожиревшее общество своими свойствами.
Миогенский проект – мой первый промах за всю мою дилаперскую деятельность. Я готовился в дилаперы с детства. В детском саду я был один из самых слабых в группе. Но мне удавалось постоянно стравливать между собой сильных мальчишек, оставаясь при этом небитым. В школьные годы я прослыл первым интриганом во всей школе. Любого самого авторитетного хулигана я мог лишить его титулов за пару-тройку недель своими кознями и сплетнями. В университете я ещё больше развил свои навыки, потому что на факультете дилапинга склоки и интриги активно поддерживались преподавателями и деканатом. И неужели после стольких лет практики мне не удастся справиться с этим странноватым миром!
Два дня после ареста Герта я сидел в номере и обдумывал дальнейший план действий. Вернее, делал вид, что обдумывал, а на самом деле большее количество времени сидел, уставившись в точку. На удивление, нас не выселили из номера и, кормёжка появлялась на столе в холле три раза в день, как обычно. Гуманисты чёртовы! Какие же вы гуманисты, если паразитируете на глупых и трусливых нищесвоях! Как можно пользоваться чужими свойствами? Хотя, если рассудить, ничего особенного в этом нет. У нас тоже много добрых и заботливых людей, которые тем не менее не возражают против тюрем и пользуются вещами, изготовленными заключёнными.
Виталик понимал, что меня лучше не трогать. Пока я, мрачный, сидел на своей койке, он, как мышь, затаивался в своём углу либо потихоньку брёл к визуну и бесцельно смотрел всё подряд. Зато Павлик, вместо того, чтобы помочь, натолкнуть на мысль, ударился в глубокие философские размышления о Миогене и зачастую отвлекал меня своими безумными теориями и догадками. Он – философ по образованию. Считается, что философия – наука обо всём, но я думаю, что обо всём – это, значит, ни о чём. Болтология одна, а не наука.
Примерно раз в полчаса суфлёр выходил на связь. Каждый раз я думал, что он мне подкинет зацепку (времени до выдворения из Миогена осталось катастрофически мало), но он, вместо этого, нёс очередной бред:
– Слышишь, Игнат! Я тут подумал... У нас на Земле принято считать, что у материи есть только одна форма существования – движение. А количественной мерой движения является энергия. А в Миогене, помимо движения, открыты другие формы существования материи. Например, материализация-дематериализация. Наши философы в один голос возразят, мол, материя несотворима и всё такое. А миогенцы отрицают это сплошь и рядом. Выдумальни те же... А мера этой материализации – матэргия. Аналог энергии!
Через час:
– Я думаю, Игнат, что миогенцы используют ещё одну форму существования материи, на которую у нас не обращают внимания. Самоорганизация. А это – штука фундаментальная, можно сказать, причина возникновения космоса из хаоса. И у неё есть количественная мера – синергия. По моему, таких форм движения и, соответственно, таких "эргий" в Миогене не один десяток!
Через другой час:
– Скорее всего, у них тут есть матэргетические и синергетические станции. Типа наших электростанций. Они перерабатывают один вид "эргии" в другой. Вот бы их приватизировать! В общем, ты думай, Игнат, думай! Шевели серыми извилинами!
– Ты бы подсказал, умник! – не выдерживал я. – "Матэргия", "синергия"... Толку от твоей зауми никакой, одна боль головная!
– А что тут думать! – легкомысленно возражал суфлёр, видимо, уже потерявший надежду на премию. – Мы напоролись на новую общественную формацию – посткоммунизм.
– Что за посткоммунизм?
– Я думаю, что тут недавно был коммунизм: самые умные и честные, в общем, хорошие, правят миром, бесклассовое общество и всё такое. Но постепенно хорошие обнаглели и установили диктатуру. Да ещё и онтроника помогла свойства собирать и накапливать. Ничего нового.
– Эх ты, всевед-буквоед! Каша у тебя в голове! Коммунисты считают что коммунизм – высшая формация, конечная цель человечества. Мы, нормальные люди, считаем, что коммунизм – тупиковая, ошибочная ветвь. Какой ещё посткоммунизм?!
Но слегка разочаровавшийся во мне, как в дилапере, Павлик был красноречив:
– Значит, и те, и эти ошибаются. Почему бы коммунизму не перейти в новую формацию? Диалектика! В мире нет ничего абсолютно высшего и абсолютно низшего.
– Почему тогда после коммунизма выросло классовое общество – хорошие против плохих?
– Ну так и рабовладельческое классовое общество выросло из бесклассового первобытнообщинного. Развитие по спирали. Проще: новое – хорошо забытое старое.
Павлик любит не только шутить, но и философствовать. Он меня, конечно, здорово отвлекал, но я краем уха прислушивался и старался подчерпнуть из его философских рассуждений рациональное зерно. Но оно упорно не хотело подчерпываться.
Но решение всё же пришло, неожиданное и эффективное. Вечером, после ужина, мы с Виталиком сидели в номере, погружённые каждый в свои думы. Не знаю, о чём думал стажёр, а я маялся от стыда перед новеньким: всё время изображал из себя тёртого дилапера, и тут такая неудача. И ещё я думал о предстоящей головомойке от межмирторговского начальства. Все расходы за неудачный проект обычно возлагались на виновника, то есть в данном случае на меня. Когда я суммировал в уме стоимость пива и репродукций картин современных художников, в голове раздался вызов – кто-то мыслился ко мне.
– Игнат! Это я, Герт! Не спрашивай ни о чём, через час визунируй на берег реки. Там, где обрыв. Ну, ты знаешь...
– Привет, Герт! Конечно! Только...
– Не волнуйся, визун не прослушивается. Визунируй смело. Только не размысливайся.
Не работал бы я дилапером, сильно бы удивился. Значит, его не обессвойствили, нашего визуниста, чёрного пиарщика! Предупредив Виталика, я, не разрывая мыслесвязь, свизунировал на то место у реки, где мы первый вечер связывались с суфлёром.
Герта я узрел в таком виде, что еле узнал. С подурневшим огрубевшим лицом, в нелепом оранжевом балахоне. За эти два дня он сильно раздался в плечах. Визунист появился не один, рядом с ним стоял плотный парень на удивление схожей с ним наружности. Здоровяк держал в руках какой-то чемодан. Не давая опомниться, Герт рассказал про свои приключения в Отстойнике: что он там видел, что пришлось пережить и как удалось выбраться. Наверное, неудобно общаться, не видя собеседника: визунист постоянно вертелся из стороны в сторону и всматривался в пустоту, пытаясь разглядеть меня.
Его рассказ меня не поразил. Он только подтвердил догадки насчёт общественного устройства Миогена, которое мы, три осла из "Межмирторга", не смогли раскусить. Я испытал невольное уважение к Герту, который, выбравшись из омерзительного места, настроен продолжать драку:
– Ох, и отомщу я всем, Игнат! У меня куча друзей на визидении. Надёжных ребят, которые хотят говорить правду. Мы такую бучу поднимем! Это будет поинтереснее твоих дурацких конкурсов.
– Что ты собрался делать? – спросил я, хотя уже давно разгадал намерения визуниста. Жажда правды у местной интеллигенции здорово порадовала.
– Я расскажу зажравшимся обывателям о нищесвоях. А Фил, – Герт указал на стоящего в сторонке здоровенного парня, – подтвердит мои слова.
– А не боишься снова в Отстойник загреметь?
– Не боюсь. Я ведь сущник поменял. Так что теперь меня ни одна контрразведка не опознает.
Я поглядел на решительного Герта (раньше он таким не был), перевёл взгляд на парня с чемоданом, и тут меня озарила догадка. Осенило меня так сильно, что моё тело в далёком гостиничном номере подпрыгнуло и затанцевало на месте. У моего тела пересохло в горле, поэтому я хрипло выкрикнул только одно слово:
– Толерантность!!
– Что, прости? – насторожился Герт.
– Герт, дружище, толерантность! Она перевернёт весь твой мир с ног на голову!
Оба беглеца уставились на меня: визунист – недоумевающе, Фил – с надеждой. Они ждали немедленных моих комментариев, а я молчал, потому что перед глазами у меня проносились картины ближайшего будущего Миогена. Герт расскажет на визидении об ужасах Отстойника, Фил подтвердит его слова. Общество будет шокировано от такого, ведь раньше никто об этом не задумывался. То, что аборигены поверят в это, я не сомневался: местные по-коммунистически доверчивы. Я представил, как люди рвутся к визуну, чтобы своими глазами увидеть кошмарную жизнь внутри Купола. Но антивизун не пускает. Тогда разъярённая толпа обывателей крушит стенку Купола, и толпы зрителей наблюдают Отстойник во всех ракурсах. Наступает ломка сознания, возникает комплекс вины перед нищесвоями, ведь доброты у обитателей "Закуполья" выше крыши.
Нищесвоев освобождают и уравнивают в правах с гражданами. Из-за чувства вины граждане начинают конфигурить нищесвоев на разные высокие руководящие посты. Глупые, слабохарактерные и жестокие обитатели Отстойника становятся привилегированным классом. А дураки в руководстве – это ж просто песня для дилапера, стартовая площадка для ушлых моих землян. Дуракам мы запудрим мозги, жадин подкупим, трусов запугаем, а на слабохарактерных нажмём.
Обидно то, что я, хоть и узнал о нищесвоях и Отстойнике, сразу не догадался о толерантности. Идея терпимости способна уничтожить любое развитое общество, в котором есть классы, один из которых высший, другой – низший. Я был уверен, что интеллигенция горячо поддержит эту идею, потому что подобное проверено не на одном десятке смежных миров. Потребности интеллигентов в свободе и правде покрываются полностью. Правда – это ужасы Отстойника, свобода – это освобождение и уравнивание в правах нищесвоев.
Беглецам я кратко пояснил идею толерантности, умолчав, естественно, о конечной цели внедрения её в общественное сознание. Я также не стал заострять внимания на том, что дураки должны занять самые важные посты в Миогене. Поэтому Герт принял идею на ура.
– Отлично, Игнат! Это будет справедливо.
– И для безопасности общества хорошо, – добавил я. – Рано или поздно нищесвои бы взбунтовались, вырвались из-под Купола и разнесли весь город к чёртовой матери.
Я плохо представлял, как слабовольные дураки смогут победить умных и смелых горожан, к тому вооружённых такими знаниями, которые нам, землянам, и не снились. Но это уже не важно, главное – идея.
Герт неожиданно помрачнел и задумался:
– Странно получается, Игнат. Безмозглый дебил Мих будет управлять матэргетикой, – начал перечислять он каких-то незнакомых личностей, наверное, встреченных в Отстойнике, – потаскушка Найза ведать культурой, хитровывернутый отец Гведоний – наукой, лизоблюд Харпат разрабатывать новую онтронику... Что-то плохо всё получается, забредыш!
Видимо, ума визунист украл прилично, раз додумался до того, что я хотел скрыть.
– Почему плохо? – возразил я. – Общество будет свободным. А в свободном обществе существует конкуренция. Вот ты и будешь конкурировать с Михом и Харпатом за тёплые места. Я не думаю, что при твоём интеллекте ты проиграешь.
Разумеется, я кривил душой. Всё будет по-другому. Интеллигенция вроде Герта и графомана Анта останется за бортом. Таков удел интеллигенции в любом обществе. Но об этом визунисту лучше не говорить. К тому же у визуниста есть неплохие шансы занять тёплое местечко при его скандальности и изворотливости.
Молчавший до сих пор Фил наконец подал голос:
– А почему нельзя поделить свойства поровну? – спросил он. – Почему нельзя просто открыть второсклады и раздать свойства нуждающимся? Раздать тем, у кого они отобраны.
– Потому что это будет уже не толерантность, а равенство, – пояснил я непонятливому нищесвою.
– А чем плохо равенство? – удивился Фил.
– Равенство плохо тем, что все будут серенькими и одинаковыми. Ни умными, ни глупыми. Ни сильными, ни слабыми. Ни рыба, ни мясо, в общем.
Сомневаюсь, что мои мысли убедили нищесвоя. Идея равенства – самая въедливая идея на свете. Если она кому западёт в голову, то выгнать её непросто. Поэтому умные правители и стараются заменить её толерантностью, квазиравенством – вроде как все равны, но табачок, то есть власть и материальные ценности, врозь. Если бы у меня имелась возможность не хитрить, а выложить всё начистоту, я бы ответил Филу так: "При равенстве дуракам вход во власть заказан. При толерантности же одни дураки и вылезают наверх. А этого я и желаю больше всего. Властные дураки помогут нам, пришельцам-забредышам, вывозить ценную онтронику, а взамен поставлять вам всякий аляпистый, мигающий, свистящий и звенящий хлам".
Договорившись встретиться через час, мы расстались с беглецами. Те поспешили к друзьям-визунистам, а я привезунился в номер. Виталик вопросительно уставился на меня, Павлик нетерпеливо пищал из переговорника, а я всё доказывал воображаемому Филу, что толерантность – это прекрасно.
"А разве для того, чтобы править, не нужно ума? Если Миху дать власть, он такого наворотит..." – утверждал невидимый Фил.
"Если общество сконфигурирует Миха во власть, такова воля общества, – возражал я, – Обществу видней, кто должен править"
"Ты ведь кривишь душой, Игнат, – говорил нищесвой, – интеллигенция останется у разбитого корыта. Дураки нахрапом возьмут власть, вы, забредыши, им поможете, а интеллектуалам что останется?"
