Текст книги "Замедленное падение (СИ)"

Автор книги: Rust Rowan

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Айви осторожно перевела дыхание.

– Ну ладно, пошел я, – Жук сокрушенно покачал головой и начал спускаться по лестнице. Остановившись через пару шагов, он обернулся и тихо сказал, глядя прямо в черный кружок глазка: – Я буду всё делать, как ты учила. Обещаю. Я буду беречь ребят, – и тяжело зашагал вниз по ступеням, постукивая кулаком по перилам.

Айви вдруг захотелось открыть дверь, окликнуть старого боевого товарища…

«Арман! Погоди…».

«Нет. Нет. Ни к чему. Я не одета, и вообще…».

Айви медленно отступила от двери. Шаги Жука затихли в глубине подъезда.

1.4

***

Высокий грузный мужчина, выгибаясь, катался по мостовой, вцепившись в волосы уродливо искривленными узловатыми пальцами, и выл:

– Я-а-а-а… Не-е-е… А-а-а… – дальше звуки перешли в какой-то низкочастотный утробный рык, от которого неприятно заныли зубы. Пауль с напарником – Грегером по кличке Сова – подбирались ближе, держа наготове прочную сеть.

– Папа! – раздался вдруг отчаянный детский вопль из дверного проема ближайшего здания. Пауль вздрогнул от неожиданности и обернулся – и это едва не стоило ему жизни: обезумевший мужчина неожиданно без видимых усилий вскочил на ноги и прыгнул к нему, оскалив зубы – уже не человеческие, удлиненные и заострившиеся.

– Ы-ы-е! Не-е-е! – заорал он, но приклад винтовки Совы остановил и движение, и звук, врезавшись в подбородок мутанта. Брызнула кровь – темно-фиолетовая, нечеловеческая, и Пауль, несмотря на костюм химзащиты, маску и перчатки, непроизвольно дернулся и скривился, когда капли попали на рукав.

Мутант рухнул на мостовую, низко рыча и отплевываясь кровью и выбитыми зубами. Сова, недовольно зыркнув на напарника, ловко накинул на зараженного сеть и опутал конечности, превратив бедолагу в подобие запаса на черный день в логове гигантского паука. Мужчина, брызгая слюной, ощерил зубы и, широко разинув рот, принялся грызть тросики, из которых была сплетена сеть. Какое там – эти тонкие серебристые веревки и нож не берет.

Пауль выпрямился, переводя дыхание, и отступил на шаг. Сова несильно толкнул обездвиженного пленника носком сапога и обернулся к напарнику:

– Последи… Хотя куда он, черт, денется, а я пойду дом проверю.

Пауль рассеянно кивнул, через крупные ячеи сети разглядывая лицо зараженного. Уродливо выступающие лоб и подбородок, синие бескровные губы, глаза с почти алыми белками… Нейрочума воздействовала не только на нервную систему – центральную и периферическую. Остальным органам человеческого тела тоже доставалось не меньше. И самым жутким – чисто внешне – выглядели изменения, которые вызывали повреждения эндокринной системы. Похоже на акромегалию, но намного хуже. Все мышцы, хрящи, а под конец и кости начинали бурный и беспорядочный рост. Человек в буквальном смысле становился монстром, мутантом, чудовищем…

А ведь этот бедолага, косящийся на Пауля безумным алым глазом, совсем недавно ходил с дочкой на рынок покупать ей новые ботинки; приносил из магазинчика по соседству книги с картинками, которые они вместе читали и разглядывали вечерами за столом…

Кстати о дочери. Пауль, словно получив удар по щеке, выведший его из оцепенения, обернулся на отчаянный визг. Сова спускался по ступеням крыльца, зажав под мышкой отчаянно брыкающуюся и кричащую девчушку лет девяти.

– Папа! Па-ап… – девочка захлебывалась криком и ужасом, ее черные – ни белка, ни радужки – глаза хлестнули взглядом обомлевшего Пауля, как шипастый кнут.

– Морри… – вдруг выдохнул мутант и начал извиваться всем телом, словно пытаясь подползти ближе к дочери, как огромная гусеница. – Морри! Не троньте ее! Она здорова! – он извернулся и уставился на Пауля. Его изуродованное и покрытое кровью лицо исказилось в жалобной гримасе, сделавшей его еще более жутким и нечеловеческим.

Пауль в ужасе отшатнулся. Глаза монстра… Нет, это были глаза человека. Казалось, нейрочума уже полностью размыла, разметала остатки его личности, но крик ребенка смог пробиться сквозь мглу безумия. Глаза отца девчушки по имени Морри глянули Паулю прямо в душу, взглядом, как когтем, проскребли по шершавой корке, которая неизбежно нарастает на сердце у всех патрульных Луча, и добрались до чего-то мягкого, ранимого, кровоточащего.

– Стой! – Пауль резко обернулся к напарнику. – Ты ее хоть проверил? Может, она и правда здорова. Внешних признаков нет…

– Да ты что? – Сова мотнул головой, крепче перехватывая дергающегося ребенка. – Ты на папашу посмотри! По соседству с ним кто бы не заразился?

– Так соседи сказали – он уже несколько дней домой не заходил, – попытался найти какие-то аргументы Пауль, но осекся, увидев, каким азартом и едва ли не удовольствием блестят над маской глаза Совы.

– Да какая разница? – весело сказал тот. – Нам нужны… люди или нет? А ей все равно деваться некуда. Соседи теперь ее к себе не пустят – она им не докажет, что еще не носитель. А больше никого у нее нет. Дома пусто.

– Так ты хоть анализатором проверь, – уже понимая, что это бессмысленно, упавшим голосом предложил Пауль. – Если здорова – я ее к Святым отведу!

Мужчина при этих словах встрепенулся и тихо завыл.

– М-мо-ор-ри… К Свя-а… Ах-х-рх… П-прошу…

– Чего ты там воешь? – Сова уже без всяких церемоний пнул пленника в ребра. – Заткнись, если хочешь хоть пару зубов при себе оставить! А ты, – он обернулся к Паулю, – не дури, приятель. Еще чего выдумал – биоматериал святошам отдавать! Пусть сами добывают, – он бесцеремонно, хотя и довольно аккуратно положил девочку вниз лицом на мостовую, быстро связал ей тросиками руки и ноги, затем перевернул на спину и ловко заткнул рот вытащенной из кармана тряпкой. – Бери этого, – он мотнул головой в сторону отца, – и пошли, пока огневики не притащились!

Пауль только молча смерил его взглядом и подчинился. Формально Сова был его командиром, и приказы его подлежали беспрекословному исполнению. Взвалив на плечо обездвиженного мутанта, Пауль не удержался и шепнул, надеясь, что сознание несчастного отца еще не полностью утонуло в безумии зараженного.

– Я проверю ее, если здорова, постараюсь помочь.

И – то ли услышал, то ли сам себе придумал – тихий ответ:

– Да оградят вас Незримые…

До базы добрались быстро. Улицы были пустынны, и немногочисленные прохожие при виде отряда Луча, да еще и с двумя пленниками на плечах, спешили убраться подобру-поздорову. Девочка на плече у Совы тихонько скулила сквозь кляп, а отец каменно молчал и только время от времени судорожно вздыхал.

По дороге Пауль размышлял о том, как же сложно будет выполнить данное мужчине обещание. В лазареты патрульных не пускали – пока они сами не становились пациентами. В приемном отделении при Сове с врачами особо не поговоришь… Ну ладно, что-нибудь придумается по ходу дела. Все же крики девочки и взгляд отца никак не шли из головы. И еще почему-то вспомнились спокойный, чуть насмешливый голос и плавные движения той девушки из Святых, с которой они столкнулись в одиннадцатом квартале пару недель назад. Осторожность и сила. Каменная невозмутимость и постоянная готовность атаковать. Служитель Церкви – или все-таки воин?..

Он почему-то частенько вспоминал ту короткую встречу. Да, эти Святые – очень странные люди. Не только девушка, но и ее напарники – здоровенный вояка, пожилой доктор… Как можно с таким философским спокойствием ходить по умирающему городу и буквально вырывать обреченных людей из лап смерти? Пусть не спасение, пусть всего лишь отсрочка… Но все же, если вдуматься – чем на самом деле занималась эта странная группировка, гордо именующая себя Орденом? Они дарили людям время. Часы, дни, месяцы. А кому-то наверняка и годы. Всю жизнь. Будущее, в возможность наступления которого невольно начинаешь хотя бы слабенько, но верить, глядя в спокойные и немного насмешливые глаза Святой.

Что заставляет этих людей, таких же смертных, уязвимых и для оружия, и для вируса, бесстрашно лезть под пули, под струи пламени из огнеметов полубезумных Факельщиков, в пропитанные заразой дома? Рисковать жизнями, чтобы на своих плечах вытаскивать тех, кто не может помочь себе сам. А им самим, случись с ними беда, кто-нибудь помог бы?

Этот вопрос и не давал Паулю покоя. Святые боролись за жизни людей. Факельщики отнимали жизни у всех без разбора. А чем занимался Луч?

А сегодня он получил ответ. Весьма четкий и недвусмысленный. Наотмашь бьющий по высокомерно искривленным губам.

Мы – тоже убийцы. Мы ничем не лучше полоумных огневиков. Мы взяли на себя роль судей, если не богов – и решаем, кто и как должен умереть.

Пинком распахнув двустворчатые двери лазарета, Сова широким шагом подошел к стойке дежурного, который, только увидев вошедших, сразу же хлопнул ладонью по большой плоской кнопке на столе. Где-то в недрах здания зазвенел звонок, и буквально через полминуты из коридора выбежали четверо медиков, толкая перед собой по потрескавшимся плитам пола две дребезжащие каталки с ремнями для фиксации.

Сова небрежно сбросил девочку на одну из каталок, где ее немедленно развернули вверх лицом, затянули три ремня поперек тела и только после этого вытащили кляп.

– Папа… – тут же пискнула девочка. Мужчина на плече Пауля дернулся, но не издал ни звука.

Пауль торопливо сгрузил свою ношу на вторую каталку и обратился к одной из врачей, склонившейся над девочкой:

– Ребенок предположительно здоров. Куда вы ее определите?

Врач вскинула на него изумленный взгляд.

– А вам-то что? Знакомая ваша? – и она подозрительно прищурилась. Всякие намеки на личные связи с пациентами тут, мягко говоря, не приветствовались.

– Нет-нет, – поспешил откреститься Пауль. – Просто жалко ее стало, если честно. Маленькая еще…

– Понятно, – улыбнулась врач, и Пауль снова невольно вспомнил девушку-Святую. Хоть нижнюю часть лица той и скрывала повязка, по глазам всегда можно было понять, когда она улыбалась – доброжелательно и слегка насмешливо. А здесь – судя по голосу, губы растянуты в улыбке, но в глазах – холод скальпелей и режущая белизна больничных потолков. – В первый раз семью с ребенком задерживаете?

– Д-да, – пробормотал Пауль, отводя взгляд. – В первый.

– Правилами запрещено навещать пациентов, вам это прекрасно известно, – теперь холод хирургических инструментов отчетливо слышался и в голосе усталой женщины-врача, – но если уж вам так надо знать – определим ее в триста седьмую. Там пока свободно.

– Спасибо, – Пауль кивнул и как-то боком отошел от каталок, мельком покосившись на напарника, который увлеченно беседовал с дежурным и, похоже, не слышал этого разговора. Пауль очень на это надеялся, во всяком случае.

Выйдя из здания лазарета, Пауль вышел с территории базы и побрел куда глаза глядят. Вспомнив, что у него на рукаве брызги крови зараженного, чертыхнулся и вернулся, отойдя уже шагов на триста. Прошел в санитарное отделение, разделся и с какой-то непонятной ему самому злостью зашвырнул всю амуницию в чан для дезинфекции. Вымывшись в душе и переодевшись в чистый комбинезон, он наконец покинул больничный комплекс и направился к казармам с намерением пообедать, но понял, что не сможет сейчас проглотить и кусочка – он словно продолжал чувствовать на себе взгляд алых глаз мутанта, выворачивающий внутренности наружу.

Снова выругавшись, Пауль резко повернулся на месте и зашагал прочь с территории базы, на узкие извилистые улочки старого Города.

Ноги сами несли его к центральному полуострову. Почему-то хотелось хотя бы мельком увидеть кого-то из Святых, хотя бы просто мелькнувшую серую униформу… А если повезет – то и знакомые фигуры: коренастого доктора, обманчиво медлительного здоровяка-воина… И ее. Ту, кто своим уверенным голосом и своей улыбкой удерживает свой маленький отряд по эту сторону безумия и смерти.

***

Адам с остервенением поглощал безвкусную похлебку. Он до того озверел от малоподвижности, бездействия и синюшно-белого цвета стен и потолков, что готов был сбежать через окно лазарета прямо в сером больничном балахоне. И никто не стал бы его удерживать: по законам Святых здоровые люди – свободные люди. Еще бы и порадовались: одним нахлебником меньше.

Однако рана на плече у него загноилась, началась лихорадка, и досрочное прекращение курса антибиотиков было чревато весьма неприятными последствиями. Осталось еще два дня… Состояние улучшалось, кормили хоть и бедняцкими супчиками, но трижды в день. Тепло, вдоволь горячей воды. И главное – безопасно. Сбежишь – придется бороться за выживание.

Сейчас Адама больше всего пугали не недолеченное ранение и даже не перспектива подхватить заразу вне стен Прибежища. Он прекрасно понимал, что Факельщики сочли его погибшим, и если кто-то из них случайно столкнется с ним на улице и узнает… Дезертиров у них расстреливали на месте.

Это соображение и удерживало Адама в стенах Прибежища. Он ведь мог попросить у врачей запас антибиотиков на оставшиеся два дня и уйти куда глаза глядят. Если бы очень захотел. Но он не хотел… Он боялся. Он впервые с начала эпидемии не представлял себе, как будет жить дальше.

И злился он не на вынужденное бездействие, не на болезненные уколы, не на осточертевшую пресную еду – он злился на себя. На свою трусость и неприспособленность к жизни.

Маменькин мальчик…

Адам был сыном школьной учительницы. Отца он не помнил, тот ушел, когда Адам был совсем маленьким. Мать заразилась от своих учеников примерно через месяц после выявления первых случаев заболевания. Всё случилось прямо в школе… Тела учительницы и трети ее класса даже не показали родственникам.

Адам остался совершенно один. Ему было шестнадцать. Он сам учился в этой школе – в выпускном классе.

Соседи поначалу присматривали за раздавленным горем парнишкой – оставляли ему под дверью еду, собрали немного денег. Но к себе его не пускали и в его квартиру не заходили – тогда степень взаимной подозрительности была максимальной. В конце концов соседние квартиры обезлюдели. Адам сутками сидел на материнской кровати, закутавшись в одеяло, слушал отдаленные крики и рычание, тихонько плакал и готовился умирать.

Потом за ним пришел один из немногих выживших соседей – здоровяк Виллерс с первого этажа. Вышиб дверь, огляделся по сторонам и замер на месте, изумленно уставившись в складки шерстяного одеяла, из которых на него смотрели мутные серые глаза обессиленного, почти теряющего сознание от голода парнишки.

Виллерс забрал Адама к себе – а жил он теперь на военной базе, где собирались те, кто не заразился и горел желанием спасти от заражения других. Тогда Адам еще не знал, что способы борьбы с заразой бывают разные – и его новые товарищи выбрали не самый гуманный из них.

Но поначалу он всерьез загорелся их идеологией: живые достойны того, чтобы жить, зараженные достойны быстрой милосердной смерти! Тела надлежит предавать очищающему пламени, чтобы исключить возможность заражения при погребении. Логично. Во все времена трупы умерших во время эпидемий старались сжигать. И Адам рад был примкнуть к движению добровольных санитаров Города. Тем более что первые пару лет он на вылазки не ходил…

Его обучали пользоваться всевозможными зажигательными устройствами и смесями, изготавливать их из подручных материалов, разводить огонь в сырую погоду и даже под дождем. Тушить пламя их тоже учили – на всякий случай. Эти навыки, кстати, пригодились в тот год, когда горожане начали массово устанавливать в своих квартирах кустарные печки для обогрева и приготовления пищи.

Потом начались патрулирования. Первый год всё ещё выглядело благородно, а вот потом…

Когда Адам впервые попытался остановить командира своей группы, видя, что тот подносит факел к куче наваленных как попало и облитых горючей жидкостью тел – а два или три еще судорожно дергаются и пытаются выползти – вожак просто молча отшвырнул сопляка в сторону и запустил «ритуал огненного погребения». А по возвращении на базу отвел подчиненного в сторону, положил ему руку на плечо и, сощурившись, процедил:

– Не лезь под руку, если не хочешь в следующий раз растопкой послужить!

И коротким тычком рассек Адаму губу.

Адам запомнил. И через две недели попросился в другой отряд, объяснив это тем, что хорошо знаком с закрепленной за этим отрядом территорией. Так он попал к Шестопалому – сорокапятилетнему бывшему офицеру, отличавшемуся, как казалось наивному Адаму, большей вменяемостью.

Как же он, черт возьми, ошибся…

Кроме всего прочего, именно в отряде Шестопалого он окончательно уяснил: из Факельщиков уходят только на небеса – вместе с вонючим дымом.

По коридору загрохотали колеса каталки, на которой дежурная медсестра развозила еду по палатам. Адам поднялся, подошел к дверному проему и стал ждать, когда каталка проедет мимо него.

Из всех дверей поочередно высовывались пациенты, благодарили медсестру – немолодую женщину, которую звали Вайолет, и ставили миски и кружки на каталку. По мере продвижения по коридору каталка становилась всё тяжелее, всё громче бренчала наставленная на нее посуда. Возле каждой следующей двери Вайолет, ожидая, пока очередной пациент поставит очередную миску, переводила дух, устало опустив плечи.

Поравнявшись с палатой Адама, Вайолет остановилась, коротко вздохнула и тяжело оперлась на ручки каталки.

– Спасибо вам большое, – сказал Адам, ставя свою миску поверх стопки таких же.

– Не за что, – ответила медсестра и неожиданно вскинула на него взгляд. – Как дела? – спросила она вполголоса.

Адам оторопел. За две недели она впервые заговорила с ним.

– Почти здоров, – он робко улыбнулся.

– Там твои… бывшие твои совсем разбушевались, – еще тише проговорила Вайолет. – Уже неделю город горит. То там, то тут. Горожане уже вооружаться начали. Видят факельщиков – кидаются на них. А те, сам понимаешь… В общем, не столько народу от чумы умерло за последнее время, сколько от этих стычек. Так что, когда выпишешься, не вздумай в своей униформе выйти на улицу. Или те… бывшие товарищи, или горожане тебя мигом распотрошат. Возьми у нас одежду понеприметнее.

– Понял… Спасибо, – растерянно отозвался Адам.

– Лечись давай, – едва заметно кивнула Вайолет и толкнула каталку.

Адам неподвижно лежал на койке и смотрел в осточертевший белый потолок, покрытый сетью трещин. Сердце часто колотилось, бросало в жар, но при этом жутко мерзли кисти и ступни. Адаму было до истерики страшно.

Куда деваться? За последние пять лет у него не было другого дома, кроме базы Факельщиков, и других знакомых, кроме обитателей этой базы. Куда он пойдет? Как сможет выжить в одиночку в зараженном и обезумевшем Городе?

А что, если…

Адам даже сел на кровати, невольно заулыбавшись.

А что, если попроситься в Орден Святых?

Он не заражен. Он умеет обращаться с оружием. Он всей душой желает помогать людям. Они просто не могут его не взять!

Широко улыбаясь, Адам снова улегся на койку и зажмурился от накатившего радостного облегчения. Завтра прямо с утра он попросит врачей выдать ему одежду и пойдет искать кого-то из отрядов Надзора, как они себя именовали. И тогда… Жизнь снова обретет смысл. Как пять лет назад. Как в детстве, когда была жива мама. И всё будет хорошо.

Поворочавшись на жесткой койке, Адам устроился поудобнее и постарался поскорее заснуть – чтобы поскорее настало утро.

***

– П-простите… Я, может, неправильно понял…

– Нет, ты всё понял правильно, парень. Мы не берем к себе перебежчиков из огневиков. Нет вам доверия. Думаю, ты прекрасно понимаешь, почему. Это приказ Триумвирата, он не подлежит обсуждению. Так что извини, помочь ничем не могу. Разве что советом. Беги за реку, в Ветоши. Если б не твое прошлое, я бы тебе предложил пока в нашем квартале поселиться, там на первых порах помогли бы, народ у нас тут хороший собрался. Но… Не твой вариант. На этом берегу твои бывшие товарищи тебя рано или поздно найдут. Ну, и как они «любят» дезертиров, ты не хуже меня знаешь. А поймают – спалят не только тебя, но и тех, кто с тобой рядом окажется. Так что давай, – воин из отряда Надзора сделал рукой выпроваживающий жест. – Вылечился – не занимай койку. Прощай, мне некогда, – и он развернулся и быстрым шагом покинул вестибюль лечебницы.

Адам постоял еще немного, глядя ему вслед. Он вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным и отупевшим. Его будущее, которое вчера вечером казалось простым и надежным, как каменный мост, в одно мгновение рухнуло – и придавило обломками.

С трудом заставив себя сдвинуться с места, он побрел искать врача.

1.5

Через полчаса Адам, слегка пошатываясь, вышел за ворота монастырского комплекса и остановился. Перед ним возвышался Собор Священного Сосуда, обнесенный кованой изгородью. Ветер доносил откуда-то запахи гари и обугленного мяса. Адама передернуло. Он поправил повязку на лице, ссутулился и, шаркая подошвами великоватых ботинок, побрел в обход храмовой ограды.

Нет, в таком виде его невозможно узнать. На лице очки и повязка, одежда – как у типичного горожанина: мешковатые штаны и куртка с капюшоном. Походку Адам постарался изменить как можно сильнее. Поначалу шел медленно, шаркая, как древний старик, опустив плечи и голову, но потом сообразил, что так только вызовет больше подозрений, выпрямился и зашагал чуть быстрее, только слегка по-иному, чем обычно, ставя ноги: носками внутрь. Получилась слегка косолапящая, но устойчивая походка, напоминающая походку моряка.

Да, так его не узнают, даже столкнувшись нос к носу, успокаивал себя Адам, настороженно косясь по сторонам. На проулке вдоль храмовой ограды было безлюдно, и он миновал монастырский квартал, так никого и не встретив.

Теперь нужно было пройти по мосту через Серпентайн. Мост, который вел в Ветоши от «острия» центрального полуострова, носил имя Святой Полетты, в честь которой был назван и монастырь. Что это за Полетта и за что ее причислили к лику святых, Адам понятия не имел, а мост в народе называли просто «мостом Полли».

Прохожих на мосту не было. Неудивительно: в последнее время обитатели Ветошей обособились от остального города, крайне неохотно пускали к себе чужаков и сами почти не пересекали реку. Даже Факельщики опасались соваться на территорию, контролируемую сплоченной общиной бедняков, которую возглавлял некто по прозвищу Узел – по слухам, человек огромного роста и нечеловеческой силы, но спокойный и незлобивый – пока дело не касалось посягательств на его территорию и на спокойную жизнь его людей.

По мере приближения к западному берегу ноги Адама начали ощутимо подгибаться. Как-то его встретят там? Пропустят ли? Или ему и здесь дадут от ворот поворот, и он окажется абсолютным изгоем в родном городе?

Вот и берег. Неширокая дорожка вилась вверх по пологому склону между седыми гривами полегшего прошлогоднего бурьяна. Адам опасливо двинулся по ней по направлению к виднеющимся метрах в двухстах дощатым воротам.

Вдруг несколько серых холмиков в стороне от тропы ожили, увеличились в размерах и быстро двинулись в сторону незваного гостя. Адам от неожиданности дернулся и едва не рванул назад на мост, но его остановил негромкий оклик:

– Кто такой? Чего надо?

Одна из серых бесформенных куч развернулась в невысокую фигуру, замотанную в многослойное тряпье. Среди болтающихся лохмотьев блеснуло дуло пистолета.

Адам замер и медленно поднял руки вверх. Еще пять фигур в серых балахонах неслышно обступили его. Каждый держал какое-то оружие. Автомат, пистолет… Два ножа. Чем вооружен тот, кто встал за спиной, Адам, естественно, не видел.

– Что нужно? Отвечай! – снова потребовал тот, кто стоял впереди на тропе.

– Я с той стороны, – пробормотал Адам. – Ищу убежище.

– Мы не принимаем людей с той стороны, – собеседник ткнул дулом пистолета вперед, – нам тут не нужно заразное дерьмо из богатеньких кварталов! Проваливай, откуда пришел, – серые фигуры качнулись вперед, оружие тускло блеснуло в хмуром утреннем свете.

– Меня там убьют! – в отчаянии выкрикнул Адам, не двигаясь с места. Ему вдруг стало очень холодно. Начинали сбываться его самые мрачные прогнозы.

– А мне-то что? – хмыкнул стражник. – Все умирают, а ты чем лучше? И мы тут не хотим умереть от заразы.

– Я здоров, это совершенно точно! – уцепился Адам за последнюю фразу.

– Ха, все так говорят!

– Я только что из лазарета Святых. Они там только здоровых держат!

– От Святых? – неожиданно заинтересовался стражник. – Чем докажешь?

– Вот, – Адам медленно, чтобы не спровоцировать нацелившихся на него стражников, правой рукой стянул рукав с локтевого сгиба левой, где виднелся след от укола с засохшей капелькой крови. – Только что укол ставили. Час назад. Я был ранен, началась лихорадка, мне ставили ребакт внутривенно. А никто, кроме Святых, не лечит ребактом. Ни у кого его больше нет…

– А чем докажешь, что именно из лазарета, а не из лабораторий?

– А кто бы меня из лабораторий выпустил?..

– Тоже верно, – кивнул стражник. – А вдруг ты по дороге заразился?

– А у вас что, анализаторов нет? – простонал Адам.

– Ты дурак? – хмыкнул стражник. – Если ты час назад еще был в лазарете, то даже если по дороге вирус хватанул, он еще по крови не распространился, и анализатор его не обнаружит.

– Чёрт, точно, – Адам совсем сник. – А, нет! Все-таки не такой уж я дурак! – тут же вскинулся он. – На мне повязка с антисептиком, и я всю дорогу от людей шарахался! Меня там ищут, чтоб убить!

– Прямо ищут? – скептически хмыкнул стражник. – Прямо чтобы убить? И что ты за важная птица, интересно, чтобы посреди эпидемии за тобой убийцы охотились?

– Да очень просто, – Адам, не опуская рук, пожал плечами. – Я – дезертир из Факельщиков. Понятно?

– О, да, – стражник закивал, – понятно. Это… Кхм… Немного меняет дело. Ладно, – он убрал пистолет куда-то в складки балахона и решительно откинул капюшон, – опусти руки. Пойдем с нами. На двое суток запрем в изоляторе, потом проверим. Если здоров – оставайся, живи. Мы ж не звери… В отличие от твоих бывших товарищей.

– Вот-вот, – пробормотал Адам, с удовольствием опуская затекшие руки и встряхивая ими.

– За мной, – сказал стражник и, развернувшись, зашагал по тропе, Адам заторопился за ним. Остальные серые фигуры слаженно двинулись следом – по двое справа и слева, один – сзади.

– Как зовут-то? – на ходу обернулся первый стражник.

– Адам.

– А я Нэйт. С остальными познакомишься потом… Без очков и повязок. Если доживешь, конечно.

Нэйт отвел Адама в сарайчик без окон, но со щелястыми стенами, в которые проникали свет и сырой ветерок с реки. Показал умывальник, котел для кипячения воды на треноге над очагом; и отхожее место в закутке за хлипкой дверцей – яму с хлорной известью.

– Койка есть, еду принесут и подсунут под дверь. А пока я тебя запру. Не буянь, – и Нэйт вышел задвинул снаружи тяжелый засов.

Адам уселся на жесткую койку, стянул повязку, снял защитные очки и огляделся. Сарай при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и ветхим: стены были сколочены из толстых досок, а щели между ними оставлены намеренно – для вентиляции и проникновения света. Ну что ж, прорываться на свободу он и не собирался. Растянувшись на застеленных рваным ватным одеялом досках, Адам вдохнул исходящий от набитой травой подушки горьковато-пыльный аромат полыни и улыбнулся. Все-таки удача пока держит его за руку. Заразиться он точно не мог, а значит, всё будет хорошо. Адам глубоко вздохнул, расслабил все мышцы и постарался заснуть.

Проснулся он от грохота и подскочил на койке, спросонья не соображая, где он находится. В раненной голове стрельнула боль.

– Эй, приблудный! Бери еду! – раздался из-за двери старушечий голос, и под дверь протолкнули квадратный контейнер, бутылку и что-то завернутое в тряпицу.

– Спасибо! – отозвался Адам.

– Будь здоров! Посуду сам сполосни и оставь у себя до конца карантина.

В контейнере оказалась капустная похлебка с зеленью и большими кусками каких-то неизвестных Адаму грибов – ароматная и вкусная. В тряпицу были завернуты погнутая ложка и кусок серого хлеба.

«Ничего себе питание у бедноты, – изумлялся Адам, поглощая еще теплую похлебку и прихлебывая из бутылки кисловатый ягодный морс. – А у Святых одна крупа и мука. Им бы овощей… И мяса. Или хоть грибов тех же».

Проблема продовольствия в Городе в последнее время стояла уже не так остро, как, скажем, три года назад, когда все стратегические запасы закончились, а завоз продуктов из внешнего мира прекратился. Как испокон веков происходило в осажденных городах, были переловлены и съедены все грызуны, воробьи и прочая мелкая живность. Хорошо хоть, до людоедства не дошло: жители Ветошей поделились с обитателями многоэтажек молодняком скота и цыплятами. К тому моменту уже было установлено, что ни животные, ни птицы вирус не переносят, и тут дела с продовольствием понемногу пошли на лад: по окраинам города понастроили загонов и начали разводить там скотину, нагородили огородов и стали сеять морковь, капусту и прочее.

И все равно продуктов было в обрез: всё упиралось в ограниченность пригодных для земледелия участков в окрестностях. Город находился на продуваемом со всех сторон каменистом плато, постоянные ветры сдували плодородный слой. Не хватало воды для полива посевов, не хватало пастбищ для скота. Власти несколько раз отправляли отряды в соседние города – поискать, не осталось ли там припасов; в результате удалось пригнать несколько грузовиков с крупами и мукой. Похоже, что большая часть этих трофейных продуктов попала на склады Святых. А вот овощей им почему-то почти не перепадало – странно, неужели у ордена нет своих посевных территорий?..

Доев похлебку и едва ли не вылизав контейнер, Адам сполоснул посуду в умывальнике и поставил в угол. Выглянув через щель наружу, он увидел, что день клонится к вечеру. В воздухе пахло костром – обычным костром, в котором горят сухие дрова. Адам улыбнулся. Запах детства. Запах будущего…

Вдруг снаружи послышались шаги, и смутно знакомый голос окликнул:

– Эй, приблудный! Ты там живой?

Адам похолодел. Этот голос он никак не ожидал услышать. Не надеялся услышать. Или надеялся не…

– В-виллерс?..

Что-то грохнуло о дверь. Стенки сарайчика завибрировали.

– Что? Кто?.. Адам Роу?

– Ты же умер, – пробормотал Адам, опускаясь на корточки – ноги вдруг перестали держать.

– Ты тоже, – хохотнул бывший сосед, – во всяком случае, для западного берега точно. Если выйдешь отсюда – умрешь по-настоящему. Мне Нэйт сказал, что в изоляторе сидит дезертир из Факельщиков, вот я и решил пройти мимо – узнать, у кого это из моих… бывших товарищей по оружию, – судя по голосу, при этих словах Виллерс скривился, как от запаха тухлятины, – совесть, оказывается, имеется.

– Я думал, ты умер, – тупо повторил Адам.

– Я сбежал, – жестко сказал Виллерс. – Мне надоело убивать здоровых людей по приказу этих придурков. В последней ходке… А-а, черт… До сих пор тошнит, как вспомню. В общем, пошли они в задницу! Чума убивает, а мы ей работу облегчаем. Чистильщики, мать вашу… – он сплюнул.