Текст книги "Оторва 11 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Глава 9
– А это кто?
Я услышала незнакомый голос и открыла глаза.
Новое действующее лицо появилось в чине старшего лейтенанта.
– Кусачев доставил, – ответил сержант, выскочив из-за стойки.
Старлей кинул на меня ещё один взгляд и двинулся через небольшой холл.
Я протёрла глаза и, усевшись на скамейке, крикнула:
– Ау, эй, калитку открой! Где ключи? – Я глянула мельком на круглые часы и, увидев, что стрелки показывают уже девять часов, продолжила громче: – Время – цигель, у меня поезд в одиннадцать, забыли там уже? Я должна была дать показания и ехать на вокзал. Вместо получаса прошло уже два часа, и никого. Ключи нашли?
Старший лейтенант остановился, медленно обернулся и сделал шаг в сторону клетки, в которой я сидела.
– А за что её Кусачев задержал? – спросил он у сержанта, не отводя от меня глаз.
– В парке драка была, много пострадавших. Он только её привёз и отправился в больницу брать показания у потерпевших.
– А больше задержанных нет? – поинтересовался старший лейтенант, оглянувшись на сержанта.
– Нет, остальные в больницу попали. Вроде как сотрясения есть, переломы. Мне Кусачев не сообщил, просто сказал, что массовая драка и много пострадавших.
– Так она единственная не пострадавшая, – хохотнул старший лейтенант.
– Я вообще посторонний человек. Я из Кишинёва, – попробовала я вставить свои две копейки.
– О, – обрадовался старлей, – так ты ещё и залётная, и, конечно, в драке не участвовала?
– Самую малость, – честно созналась я, – исключительно во имя справедливости. Терпеть не могу, когда несколько человек одного бьют.
– А-а-а, – протянул старший лейтенант, – защитница сирых и убогих. Ну, это ты пятнадцать суток себе уже заработала за хулиганство, а там ещё по существу пострадавших скажется.
– Какие пятнадцать суток, старлей? – возмутилась я. – Ты вообще не в курсе и разглагольствуешь. Мне сегодня в двадцать три пятнадцать нужно на поезд сесть.
– Так ты ещё и сбежать хочешь? – рассмеялся старший лейтенант. – Попытка побега знаешь как расценивается?
– Да ты совсем додик? – стала я закипать. – Вон мой рюкзак, достань из большого кармана сумочку и глянь на мои документы. Ты хоть знаешь, кто я?
– А мне до лампочки, – он пожал плечами. – У нас тут на прошлой неделе улицы подметал Наполеон. Так себя и называл. А месяца три назад Александр Македонский с веником бегал. Так что, если ты королева Франции, тебя никто не освободит от принудительных работ.
Стало понятно, что со старлеем разговаривать бесполезно, однако я всё равно предприняла последнюю попытку.
– Придурок, я Герой Советского Союза, и за то, что меня держали в клетке, завтра во всех газетах напишут. Обещаю. Открой немедленно, и, может, я буду более гуманной, и это тебе с рук сойдёт.
Старший лейтенант, уже собравшийся уходить, очень быстро развернулся на каблуках, и его лицо померкло.
– Да ты дрянь мелкая, за эти слова ты пять лет запросто схлопотать можешь.
– За то, что назвала тебя придурком? – я рассмеялась. – А как тебя ещё назвать? Живо достал мои документы. Я Бурундуковая.
– Да ты не уймёшься! – старлей обернулся к сержанту. – Гена, открой её и в допросную. Сейчас я с ней поговорю.
– Так нет ключей, – отозвался сержант. – Кусачев открыл камеру, а ключи, вероятно, в карман бросил. Тут вызов поступил, они сразу и поехали. А потом он сказал, что в больницу заедет. И до сих пор нет.
А я-то понадеялась: откроют дверку, и сама уйду. Не первый раз с ментами разбираться. Так нет же, Кусачев, зараза, сказал: через полчаса будет, и всё решим.
Ну вот точно: если день начинается криво, так и скользит по накатанной, и никак не исправить.
– Ну ладно, – согласился старлей, – я в кабинете подожду. Как приедут – меня вызвать. Лично с ней поболтаю.
И он исчез в коридоре. Хлопнула дверь, и снова наступила тишина.
Я уже собралась было обматерить сержанта, но в этот момент входная дверь распахнулась, и, меряя холл чуть ли не строевым шагом, появился знакомый майор. Фамилию я не помнила или она вообще не звучала в школе, но вот имя и отчество сразу пришли на ум.
– Максим Иванович, – окликнула я его, – вы очень вовремя, а то меня тут уже казнить собрались за помощь правоохранительным органам.
– Бурундуковая? Ева Илларионовна? – воскликнул он, узнав меня, и его глаза приняли форму трапеции. – А что вы здесь делаете? – спросил он, разглядывая словно в первый раз клетку, в которой я находилась.
– Так я и говорю. Решила помочь нашей родной милиции, и, как результат, сама загремела за решётку неизвестным образом. А у меня билеты на Львов в 23:15, и опаздывать я никак не могу.
Так оно и было. Лейтенант Кусачев привёз меня на дачу показаний после небольшого инцидента в парке и попросил подождать. Так как скамеек в холле не было, я попросила открыть камеру. Всё-таки два часа бродила по улицам Гомеля. Прикорнула внутри, а сержант захлопнул дверцу по какой-то своей прихоти. С одной стороны смешно, а с другой – я на поезд начинала активно опаздывать.
– Понимаю. Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, – пробасил майор, – я сейчас немедленно исправлю это досадное недоразумение.
Он развернулся к сержанту и спросил:
– Где акт задержания?
– Так нет акта, товарищ майор, – вытянулся сержант, – лейтенант Кусачев ещё не составил и никаких показаний не брал. Она сама попросилась в камеру из-за того, что сесть здесь негде.
– А кто её закрыл? – голос майора начал принимать повышенный тон.
– Я закрыл, товарищ майор, – признался сержант.
– Зачем?
– Так ведь не положено по инструкции, чтобы камера была открыта, когда в ней задержанный находится.
Майор тоже сообразил, что брать интервью у сержанта совершенно бесполезно, и, пожамкав губами, сказал:
– Открыть немедленно.
– Не могу, товарищ майор, – отозвался сержант, чем привёл майора в ярость.
– Что значит «не могу»? – заревел он. – Ты кому говоришь «не могу»?
– Товарищ майор, ключи у лейтенанта Кусачева остались. Как мне открыть?
– Перегрызть, – подсказала я.
– Кто дежурный? – спросил Максим Иванович.
– Старший лейтенант Губанов, – отчеканил сержант.
– И где он?
– Ушёл в кабинет.
– В кабинет он ушёл, – проговорил майор, сделал мне знак рукой, типа чтобы я не волновалась, и исчез в коридоре.
Двери в кабинет дежурного он, вероятно, до конца не прикрыл; во всяком случае, весь разговор был слышен в холле.
– Губанов, твою мать, ты кого задержал, хоть знаешь?
– Бурундуковая. Уроженка города Кишинёва.
– Бурундуковая, – повторил майор, – именно она, Бурундуковая. Герой Советского Союза. Орден Ленина. Вчера по новостям показывали по белорусскому телевидению трагедию под Бобруйском. Автобус упал в воду. Она с десятиметровой глубины вытащила четырёх участников олимпиады по иностранным языкам. Я лично грамоту вручил за мужество и проявленный героизм. Представлена к медали «За спасение на воде». Если она пойдёт прямо сейчас в ЦК ВЛКСМ и напишет жалобу, я тебя самолично расстреляю. Где твои мозги были, когда ты решил её арестовать?
Старший лейтенант Губанов нервно сглотнул. Я это, конечно, не видела, но характерный звук долетел до ушей.
– Товарищ майор, там вроде драка была с хулиганами, и она участвовала.
– И ты решил, что Герой Советского Союза идеально подходит для ареста? Губанов, я не буду ждать, когда она пожалуется. Я тебя прямо сейчас, прямо здесь, сам…
Что собрался сделать Максим Иванович, понятно не было, но старлею это явно не понравилось, и он громко заговорил:
– Товарищ майор, я сейчас немедленно принесу ей свои извинения от всего личного состава всей милиции. Разрешите выполнять?
– Стоять! – заревел майор. – Какие извинения? Чтобы после твоих извинений меня рядом с тобой расстреляли? Пошёл вон, идиот!
– Есть идти вон. Разрешите выполнять?
Я словно воочию увидела, как Губанов приложился правой рукой к фуражке.
– За мной, – скомандовал майор.
Меня пробило на улыбку. Создалось впечатление, что старлей дороги не знает, куда его послало вышестоящее начальство, и Максим Иванович решил лично показать.
– Товарищ Бурундуковая, – заявил майор, появляясь в холле, – вы только не волнуйтесь. Сейчас мы всё исправим, а чтобы потом вас не задерживать, вы, пожалуйста, сейчас дайте показания старшему лейтенанту Губанову о том, что произошло в парке, а как ключ разыщем, я вас лично доставлю на железнодорожный вокзал. Можете не сомневаться, вы не опоздаете.
Погуляла по Гомелю, называется. Краеведческий музей оказался закрытым, работал только до 16:00, и я пошла в парк разглядывать чёрных лебедей. Удачно получилось. Удалось даже покормить их с ладошки, вот только лебедь – не лошадь. Аккуратно с руки хлебушек не берёт. Так клюнул меня в ладонь, что она до сих пор болела. То ли голодный, то ли не научился это делать, не причиняя вреда.
А потом пошла бродить по аллеям парка. Я вообще люблю ходить по тихим уголкам, утопающим в зелени. На одной из отдалённых скамеечек в конце парка сидела парочка и целовалась. Причём конкретно так: прижимаясь друг к дружке и шныряя ручками где попало. У девчонки юбка так вообще задралась благодаря кавалеру, который старался проникнуть ей в трусики.
Я вздохнула и, отвернувшись, прошла мимо, но они на меня даже внимания не обратили.
Мне тут же вспомнился момент, когда я приставала к Каренину в столовке на слёте. Вот именно я, а не он, как все нормальные парни. Или у него девчонок до меня не было, и он не знал, как это делается?
Я прошла до конца дорожки, и так как дальше идти было некуда, а скамейку для отдыха здесь забыли установить, повернула обратно.
Именно в этот момент я услышала, как закричала девушка. Учитывая позу парочки, которую я застала, мне даже на ум пришло, что они совсем сбрендили и решили прямо на скамейке устроить рандеву, но когда она закричала повторно, поняла, что оргазмом здесь и не пахнет.
Но мало ли. В последний момент передумала, а парень уже на взводе – такое тоже случается, поэтому я шаг лишь слегка ускорила, но точно не для того, чтобы их разнимать. Это себе дороже. Они обычно тут же объединяются, а тебя ещё и полной дурой выставят.
Однако, когда я вывернула из-за деревьев, ситуация оказалась более драматичной. Двое подростков избивали парня, причём делали это и руками, и ногами, а третий держал девчонку и затыкал ей рот, чтобы не орала.
Вероятно, они проходили мимо и застали парочку в крайне пикантной позе, а посему решили: если она такая доступная, почему бы не воспользоваться? Скамеечка была спрятана от посторонних глаз, да и народу в парке было не очень, так что единственным свидетелем оказалась я.
Скинула рюкзак на землю и вежливо попросила мальчиков перестать драться и уж тем более не обижать девочку.
Старший лейтенант Губанов, который подтянул стол прямо к решётке и, согнувшись, записывал за мной показания, поднял голову и уточнил:
– А конкретно какие слова вы им сказали, не припомните?
Какие слова? Да я вообще не помнила, чтобы что-то им сказала. Это я так, к слову, для протокола.
– Слова? – переспросила я. – Так-то дословно не буду утверждать, но обратилась к ним: «Уважаемые комсомольцы».
– Уважаемые комсомольцы, – повторил за мной старший лейтенант, склонился над протоколом, но, вместо того чтобы писать, поднял голову и уставился на меня немигающим взглядом.
Он что, решил, что я ему вру, что ли?
Глава 10
Лейтенант Кусачев успел вернуться вовремя: ещё минут сорок оставалось до отхода поезда. Привёз два заявления от потерпевших и трёх хулиганов.
Майор, увидев забинтованные головы и у двоих по пальцу в гипсе, нахмурился, но мне ничего не сказал. Ну а что? Они махались с парнем, а он яростно защищался, вот и надавал тумаков. Я вообще как очевидец происшествия проходила, какие ко мне претензии?
Вероятно, майор не очень-то и поверил, потому, таки да, лично доставил меня к вагону и проследил, чтобы я села в него, а потом ещё минут двадцать стоял и ждал, когда поезд тронется, словно опасаясь, что я передумаю, выйду и снова влезу в какую-нибудь историю. Да ещё проводнице нашептал, что у неё в вагоне едет несовершеннолетняя девочка, но уже Герой Советского Союза, которую нельзя обидеть, а наоборот глаз да глаз нужен.
Я и не собиралась выходить, зря он стоял до последнего. Но только когда поезд тронулся, майор облегчённо выдохнул и, сняв фуражку, принялся обтирать лоб платочком.
Я сама едва дождалась, когда вокзал поплывёт мимо окон и Максим Иванович исчезнет из поля зрения. Раздосадовал меня Гомель – и сам город, и люди в нём живущие.
Минуты не прошло, как в проходе появилась проводница с подстаканником в одной руке, в котором находился стакан с коричневой жидкостью, и толстой папкой в другой.
– Товарищ Герой Советского Союза, – произнесла она мягким бархатным голоском, привлекая к моей персоне всеобщее внимание, – вы чаю попейте, – и поставила стакан на столик передо мной.
Свет был притушен, многие спали, но даже из соседних купе народ стал заглядывать, заинтересовавшись словами проводницы, из тех, кто ещё бодрствовал. Сгладила, так сказать, мои поспешные выводы о жителях прекрасного города.
– Только мне? – спросила я.
– Товарищ милиционер попросил, – ответила она и, присев на сиденье напротив, попросила билет.
Затолкала мой билет в ячейку в папке и пожелала приятной поездки, напомнив, что смогу его забрать по прибытии.
Не забыть бы: меня в Кишинёве предупредили, что все билеты нужно будет обязательно сохранить для отчётности. Ну да, они казённые, и если что – вычтут с меня.
– Бельё? – спросила я.
– Подойдёте, я выдам.
А я уж подумала, что и бельё сама принесёт, но нет, пришлось прогуляться по вагону. Хотела и за чай заплатить, но проводница честно призналась, что товарищ майор уже рассчитался. Очень любезно было с его стороны.
Когда вернулась, кто-то уже стянул с третьей полки матрас и даже раскатал его на сидушке. Вот за что не люблю плацкарт: народу много, и практически нельзя уединиться. Юбка была короткой, и пришлось корячиться, стоя заправляя постель, а то в полумраке, разглядев мои ягодицы, и этой команде могло взбрести в голову, что на мне нет трусиков.
Наше купе полностью проснулось, или они ещё не успели оказаться в объятиях Морфея. Всё-таки я единственная, кто сел в Гомеле, но, пока я застилала постель, даже те, кто лежал на верхних полках, сползли вниз и внимательно наблюдали за моими действиями. Или им уже надоело спать за время путешествия, а тут какая-никакая развлекалочка.
Напротив, у окна, сидела женщина лет сорока с помятой после подушки причёской. Рядом – девушка лет девятнадцати, а возможно, немного старше. Был бы свет поярче, смогла бы точнее определить. Около девушки сидел парень лет тридцати с короткой стрижкой. Когда я появилась в купе, он лежал на верхней полке надо мной.
На боковой сидели двое военных лет пятидесяти. Один из них натянул китель, на котором была тройная планка, указывающая, что товарищ воевал и заслуженных наград у него немало. Подумала, что и мне такую следовало бы приобрести для повседневной носки.
Петлички у него были с крылышками, и принадлежал сей товарищ к ВВС, а вот китель второго висел на крючке – тоже с планками, но это неудивительно, если судить по возрасту, но относился он к артиллерии. И у обоих по одной большой звезде на погонах.
Лето, жарко, могли бы просто в рубашках передвигаться, но нет – при полном параде. Хотя мало ли куда их судьба направила: вполне возможно, что не в командировку, а на очередное место службы. Хотя почему в параде – всё равно не дотюкала. Разве в гражданке не удобнее?
Летун достал из рыжего дипломата пачку «Казбека», вынул одну папиросу и постучал гильзой по коробке. Дунул в неё и, прижав пальцами в двух местах, засунул в рот. Подумала, что закурит прямо в вагоне, глядя на его действия, но нет – поднялся и ушёл в сторону тамбура.
И почему запретили курить в поездах? Кому помешали курильщики? Борьба с никотином? Так перестали бы выпускать сигареты, но нет – прибыль прежде всего. Потом, конечно, наркоманов бы прибавилось, но в СССР ведь их не было. Во всяком случае, мне об этом уже пару раз реально намекнули.
Чай оказался ещё хуже, чем тот, который мне выдали в «магазине для героев». Даже не пробуя его на вкус, догадалась. Поднесла к носу, потянула и вернула на столик ближе к окну, а то стоял посредине, как неприкаянный.
Артиллерист поднялся и, показав на мою полку, спросил:
– Можно?
И вот что ему на своей не сиделось? Не очень-то жаждала общения в двенадцать часов ночи, да ещё под такой тусклый свет, от которого начинали болеть глаза. Думала сходить, переодеться и завалиться спать.
Немного непонятно, но мой организм в последнее время начал явно не высыпаться, хотя свои восемь часов отдыха получал по полной и даже с избытком.
Но вояка завис надо мной, упираясь в две верхние полки руками и, вероятно, ожидая положительного ответа, а потом наверняка и рассказов о героических приключениях Бурундуковой.
Представила себя на месте пассажиров и мысленно согласилась. Сама бы с удовольствием вместо сна послушала парочку неправдоподобных историй, да ещё и под коньячок.
Я пожала плечиками и кивнула. Хотела добавить словами, что, мол, не возражаю, но артиллерист разглядел мой кивок в полумраке и тут же приземлился рядом, возможно, оставляя место для своего товарища, чем заставил меня передвинуться ближе к окну.
Можно было и не застилать в таком случае постель.
Все молчали, переглядывались под стук колёс и бросали озабоченные взгляды на меня.
Кондиционера в поезде не было, и я решила, раз уж парень слез с полки и сидел напротив, открыть окно.
К сожалению, силёнок мне не хватило, как ни старалась, и на помощь пришёл летун, как раз вернувшийся после перекура и обдавший наше купе запахом табака.
Ему это тоже не сразу удалось: не меньше минуты упирался, пока оно наконец-то съехало вниз. В купе мгновенно ворвался свежий воздух смешанный с запахом прошмаленных шпал и громким перестуком колёс.
– Ну что, – сказал майор авиации, справившись с окном, – раз уж все проснулись окончательно, да и сколько можно спать, бока уже болят от постоянного лежания, может, поужинаем под нечто приятное?
Сколько можно лежать? Поезд Москва – Львов, они проехали всего-то ничего и уже устали. Махнули бы до Урала пару суток – вот когда без смартфона совсем беда. А сейчас только книжку толстую с собой таскать лишним грузом. И что интересно, можно было подумать, они ещё не ужинали, хотя запах перегара не чувствовался. И почему? Ждали, когда к ним подсядет Герой Советского Союза? Правильно сделали. И мне наконец-то выпала удача накатить советского коньячку. Да и на брежневскую зубровку была согласна. Хороший запашок стоял от неё в Кремле.
– А давайте, – тут же согласилась женщина, сидевшая напротив, и, глянув на меня, представилась: – Меня, кстати, Зинаидой кличут. Без всякого отчества. У нас тут всё по-свойски.
– Ева, – сказала я негромко, но так, чтобы все расслышали. К тому же в тот момент все посмотрели на меня.
– Редкое имя, – сказал артиллерист и тоже обозначился: – Я – Николай.
И он без отчества. Зинаида – ладно, но к товарищу майору обращаться просто «Коля» мне было бы явно неудобно. Другое дело – в образе Синицыной.
Понятно, что они тут едут давно, беседу провели не одну, вот только было сомнительно, что девчонка к ним тоже без отчества обращалась, или они пытались таким образом молодиться?
Чтобы не попасть впросак, сказала:
– Николай… – и выдержала паузу.
– Просто Николай, – сказал он, улыбнувшись, – для вас – без отчества.
Для меня, то есть для Героя Советского Союза, отчество не обязательно? Типа вот такое уважение у меня к ним.
– Моего товарища по службе зовут Анатолий, – взял на себя роль главного по купе артиллерист, – молодого человека зовут Маратом, а юную особу, студентку, между прочим, медицинского факультета – Катенькой.
И все с интересом посмотрели на меня. И что им ответить? Ученица 10 «Б» класса школы № 28 города Кишинёва? Пятнадцать лет? Так мне тогда никто не нальёт, а я уже настроилась. Решила промолчать. Вот выпьем – и расскажу, и кто я, и откуда, и как мы наркоторговцев в Алжире квасили почём зря.
Не дождавшись от меня краткого обзора автобиографии, Николай обернулся к своему сослуживцу – странным образом из другого рода войск, хотя о чём это я? Служат в каком-нибудь большом гарнизоне, где этих видов войск видимо-невидимо, а проживают по соседству. Вот и считают друг друга сослуживцами, или ещё проще: едут в одном направлении и вообще до поезда знать друг друга не знали, но так уж повезло, что полки соседними оказались. И оба – майоры. И как говорил попутчик Штирлица, генерал вермахта: «Мы оба едим из одной кормушки, раз у нас у обоих есть салями».
Он ещё про коньяк говорил и, возможно, про консервы, но это не точно.
– Ну что ты замер, Толик? Доставай из наших загашников водочку, колбаску. Подсуетись, – подсказал Николай оглядываясь.
Марат поднялся, потянул с полки пару бутылок с этикеткой «Буратино», пакет из-под сахара, в котором оказались яйца, и батон, напомнив мне многодетного капитана Мамочкина. Зинаида достала из-под стола тоже пару пакетов из-под сахара, тарелку и выложила на неё обжаренную курочку, которую принялась тут же разрывать прямо руками.
Пакеты из-под сахара заинтересовали меня только по одной причине. В шкафу у Бурундуковых на кухне целый пенал был завален ими, понять не могла зачем. Только сейчас догнало: с целлофановыми пакетами в стране была напряжёнка, вот народ и придумывал лайфхаки из всего, что под руку попадалось.
Студентка Катюша выложила на стол газету с сочниками. Я их ела не однажды, очень вкусные пироженки, но таких не встречала ни разу – раза в три больше обычного размера.
Вояки достали салями – вот почему-то сразу так и подумала, помидоры, огурцы и буханку серого хлеба. Сыпанули сбоку на газету соль. Открыли две прибалтийские консервы с рыбкой и принялись нарезать бутерброды.
Запах по вагону пошёл невероятный: смесь пота, креозота, который врывался через открытое окно, и самых разнообразных продуктов.
Пока Николай сервировал стол, Анатолий поставил с краю четыре рюмки, на которых было выгравировано одно слово: «Паша».
Захотелось спросить, почему «Паша» и почему на всех, а заодно поинтересоваться, кого решили обделить крепким напитком. Не меня ведь. Я как раз собиралась тяпнуть пару рюмок, тем более под такую славную закуску.
Николай взял в руки бутылку беленькой, на которой наискосок было написано: «Горилка». На русском языке, что особенно удивило. Сорвал за хлястик крышку, и по купе мгновенно распространился ещё один запах. Мать же вашу! Ну есть же хорошая водка, должна быть, коньячок.
До поездки на олимпиаду мне не был знаком этот запах. Я его только пару часов назад впервые и унюхала. Разило от трёх хулиганов за версту. Пришло на ум, что это нечто самопальное, смешанное со свинячим навозом, потому как считала, что подобная дрянь в магазинах не может продаваться и уж тем более советский человек не будет заливать её в рот, учитывая, что полно хорошей продукции. Ошиблась. Но ладно хулиганы, от майоров я такой подставы точно не ожидала, а ещё подумала, увидев салями, что коньячок тоже будет знатным.
Учитывая, что Марат поставил на стол два гранёных стакана и выудил бутылку вина, несложно было догадаться, что беленькую будут пить вояки и Зинаида, а стало быть, четвёртую рюмку приготовили для героя, то бишь для меня. Поэтому, унюхав запах, я поспешно перевернула одну рюмку вверх дном.
Николай озабоченно посмотрел на сие действие и спросил:
– А что так? Почему бы не расслабиться в хорошей интеллигентной компании после трудового рабочего дня? Мы сами только по рюмашке и собирались, чисто для аппетита.
Расслабиться? Это что он имел в виду?
Понадеялась, что ничего зазорного и слово означает именно то, что означает, а не приключения в придачу.
Хотела сказать, что крепкого не пью, но потом пришло в голову: а вдруг, если от водочки отказаться, то у них всё же коньячок найдётся?
– Беленькую не употребляю. Категорически.
– Понятно. Не настаиваю. Есть хорошее белое вино. Марат, подсуетись, – и Николай перевернул мою рюмку.
«Утренняя роса» – хорошее белое вино? Да это же кислятина, а я не пару часов назад оказалась в СССР в чужом теле, чтобы мне было совершенно всё равно, какое пойло заливать в горло, да ещё и без сгущёнки.
Я снова перевернула рюмку и, чтобы прекратить дальнейшие поползновения, сказала:
– Вы меня, конечно, извините, но в моём юном возрасте любой алкоголь вреден для здоровья, так что нет. Не употребляю.
– В юном возрасте? – переспросил Николай. – Простите мне мою бестактность, а что вы имеете в виду под юным возрастом? Мы ведь просто хотим чокнуться рюмками с Героем Советского Союза, раз уж удосужились оказаться с ним не просто в одном поезде, а в одном купе. К тому же с таким очаровательным героем.
А ведь он точно клинья подбивать начал ко мне, не обращая внимания на разницу в возрасте, и, вероятно, решил, что я уже совершеннолетняя и у него благодаря звёздочке майора имеются все шансы. Обормот.
– Мне пятнадцать, – ответила я.
Брови у Николая поднялись, опустились и снова поднялись, выдав мозговой штурм.
– Что пятнадцать? – спросил он, продолжая шевелить бровями в разные стороны.
– Лет, – сказала я и повторила, чтобы было более понятно: – Пятнадцать лет. Я тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, и шестнадцать исполнится только в августе.
Николай, так и не налив ни в одну рюмку ничего, сел на полку, и его брови окончательно встали вертикально.
– А что? – спросила я. – Выгляжу старше своего возраста? А мне, наоборот, говорят, что больше четырнадцати дать нельзя.
– А, – спохватился Николай, – ну тогда, конечно, не нужно ничего пить. Кроме «Буратино». Ты хоть покушай, а то когда ужинала – поди, давно.
Заботу проявил! А то я не заметила, какое у него по лицу пробежало разочарование.
Как раз не ужинала, так что бутерброды с колбаской и сочники – это с удовольствием. А вообще, на будущее нужно будет зайти в магазин и приобрести хорошую бутылку коньяка, вот для такого случая. Не всегда хочется употребить, но вот как сегодня накатило, так с удовольствием бы. Если бы.
Николай разлил в три рюмки горькую отраву, и они впятером чокнулись.
Зинаида же, ухмыльнувшись, сказала:
– По пашеньке за Героя Советского Союза! – и опрокинула содержимое в рот, даже не поморщившись.
– За героя! – подхватили остальные участники застолья.
Прикольно, «по пашеньке». Стало понятно, почему на рюмках имя Паша.
Девчонка, отправив в рот полстакана вина, скукожилась так, что даже у меня во рту кисло стало. И оно ей нужно?
Отставив стакан, она полезла в сумочку и выудила оттуда пачку тоненьких импортных сигарет, достала одну и, поднявшись, двинулась по проходу. Следом за ней устремился летун со своей пачкой «Казбека».
Понадеялась, что Катенька не будет с ним целоваться. После такой водки и папиросы майор точно будет дышать адской смесью.
