Текст книги "Оторва 11 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Глава 3
Перед процедурным кабинетом, к которому меня провела Садия, я растрепала волосы, чтобы они прикрыли ушки. Мало ли что врачам ещё придёт в голову, а серёжки снимать я не собиралась – это уж точно.
Зря волновалась. В кабинете сидела одна-единственная вполне миловидная девушка, которая взяла у меня кровь из пальца и отпустила на все четыре стороны.
И что это было? Они по одному, не самому адекватному анализу сделают вывод, что со мной всё в порядке?
– У тебя тоже только кровь из пальца взяли? – поинтересовалась я у Садии, которая дожидалась меня на скамейке перед процедурным.
– Да, – подтвердила она, – у всех взяли.
– Понятно, – кивнула я, хотя на самом деле мне ничего понятно не было. – Где столовая, знаешь?
– Через вестибюль все пошли, – ответила Садия и показала рукой направление.
На завтрак мы получили по тарелке манной каши, булочку и кисель. Не самый продуктивный завтрак для молодого растущего организма, но, судя по грязной посуде, многие и это не осилили.
Я же попросила добавки, и, спасибо, не отказали, так что с удовольствием «накатила» вторую порцию.
Садия дождалась, когда я допью кисель, и с удивлением спросила:
– И как в тебя столько влезает?
– Легко, – ответила я и, вытерев губы салфеткой, сказала: – Ну, идём на распределение.
Собственно, никакое это не распределение. Учитывая неприятность, которая произошла с участниками прошлым вечером, был объявлен отбой до двух часов дня. По желанию. Кто хотел повторить материал, могли с конспектами подняться на второй этаж и спокойно зубрить. Там же в распоряжении имелась библиотека. А после обеда все одновременно напишут контрольную, от которой должны были отбиться с утра.
– Я даже не знаю, что делать, – пожаловалась Садия, когда мы двинулись в класс, в котором я забронировала наши койки. – И спать хочу, и позаниматься нужно.
– Ложись спать, – посоветовала я, – а то будешь ходить как пьяная и плохо письменную работу напишешь. Это же не литературу сдавать, где нужно по важным датам пробежаться, чтобы освежить их в памяти.
– Наверное, ты права, – согласилась Садия и потянула за ручку дверь кабинета.
Вот всегда знала: если день не задался с утра, так и будет сыпать неприятностями, пока не проспишь его. Именно это и хотела сделать, но нет – разбудили врачихи, чтобы кровь из пальца взять, как будто это могло что-то решить.
На моей койке сидели две девчонки, забравшись на неё вместе с ногами, и листали журнальчик, уткнувшись в него физиономиями так, что их русые волосы наполовину прикрыли страницы. И рюкзака моего рядом не было.
Я остановилась напротив и, так как они продолжали пялиться на картинки, громко спросила:
– Алло, гараж, куда уселись? Марш на свои койки. И где мои вещи?
– БурундУковая, – они подняли головы, показав свои лица, и одна из них назвала меня по фамилии, но с ударением не на последний слог, а на букву «У». Вышло вполне оскорбительно, – в углу твоя койка, или забыла за прошедший год, где твоё место?
– Ещё и узкоглазую привела за собой, – презрительно добавила вторая, – а этой вообще в нашей комнате делать нечего. Все её подружки в четвёртой находятся.
Рожи у обеих были покрыты угрями, причём так сильно, что я поморщилась. Девочки пубертатного периода. Если бы на теле Бурундуковой я обнаружила нечто подобное, от секса меня бы не остановило ничего. Уж лучше пусть врачи возмущаются, что малолетка трахается в таком раннем возрасте, чем ходить вот с этим на лице. Хорошо хоть не все подвержены такой аномалии.
К какой республике принадлежали девчонки, стало ясно по их выговору. Так коверкать слова умудряются только бульбашки с огромным количеством цеканья.
Я оглянулась. На койке у самого входа был скручен матрас вместе с простынёй и подушкой, а рядом на панцирной сетке лежал рюкзак. Вещей Садии я вообще нигде не обнаружила, хотя она должна была развесить сушиться мокрые вещи. А то так и сгниют, и домой ей придётся добираться в больничном халате.
Не люблю я пинать девочек, к тому же беззащитных, а по сравнению со мной они такими и являлись. И если бы они оскорбили только меня, возможно, я бы просто прогнала их с коек, но они назвали Садию узкоглазой. Вот это меня и задело.
Я одним быстрым движением ухватила ближайшую ко мне «бульбашку» за ухо и сдернула её с койки, а второй влепила оплеуху. Не сильно, но так, чтобы ей не пришло в голову дать сдачи. Её голова дернулась в сторону, и взгляд сделался перепуганным. Вероятно, в прошлом году «Бурундуковая» так себя не вела.
– Да ты… – та, что слетела на пол, выдала непечатную фразу, сообщив, что она сейчас сделает с наглой безмозглой молдаванкой.
Не дошло.
Я перехватила её за волосы и, заставив выгнуть шею, прошипела едва слышно, так, чтобы остальные девчонки, находящиеся в комнате, слов не разобрали:
– Сука малолетняя, ещё одно слово – и я тебе язык твой поганый вырву с мясом. Эти две койки заняла я первой, и мы будем на них спать. Поняла?
А чтобы дошло быстрее, я сжала второй рукой ей шею двумя пальцами. По себе помнила: очень больно, если знать, куда давить.
Девчонка громко взвизгнула и попыталась освободиться, да кто ж ей даст.
– Ты поняла? – спросила я повторно, ослабляя хватку.
– Поняла, – прохрипела она.
Я, оттолкнув её, развернулась ко второй:
– Чего сидишь? Особого приглашения ждёшь?
Собственно я сама не поняла, откуда у меня столько злобы скопилось. В кабинете было восемь коек, и какая разница, на какой спать всего-то одну ночь? Просто наглость возмутила, да ещё остальные девчонки с ехидством глянули на меня. Вот и решила, что подобное нужно пресекать. А то совсем на шею сядут и ножки свесят.
За Бурундуковую стало обидно. Ведь, судя по всему, в прошлом году эти две стервы малолетние измывались над ней, а она и ответить не могла. Вот и пробило.
Вылетели обе в коридор и помчались, вероятно, жаловаться. Как же – приезжие местных бьют.
Я скатала их матрасы и кинула на свободные койки, а наши приволокла обратно, но только мы с Садией разместились, как явилась ещё одна бульбашка лет тридцати и тоже с угрями на лице.
Ну, это уже диагноз, если она не может найти себе в таком возрасте мужика.
А ведь полно знакомых у меня в прошлой жизни было из Белоруссии. И парни, и девушки – и не помнила я, чтобы они такими наглыми были.
– Бурундуковая! – рявкнула она так, что стёкла в рамах задребезжали. – К директору немедленно!
Отбой, называется, объявили.
– Слушай, – я махнула рукой, – я устала и спать хочу. А после обеда ещё экзамен будет. Потом поболтаем как-нибудь.
– Давай, вставай, – заявила она нагло, – тебе уже ничего писать не нужно. Тебя исключили из участников олимпиады.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. И на каком основании? Только за то, что они пожаловались, и без всякого разбирательства? Бред какой-то.
Садия тоже подскочила на своей койке, но я её остановила:
– Спи, тебя это не касается, а я сейчас разрулю ситуацию. Не переживай.
Во второй раз надела платье, всунула ноги в туфли и двинулась за грозной «бульбашкой» по коридору.
В кабинет мы не прошли. Комната секретаря была раза в два больше, чем в двадцать восьмой школе в Кишинёве, поэтому здесь и разместилась группа поддержки белорусских девчонок. И они присутствовали – стояли, как мышки, в уголке.
Директриса в брючном костюме сидела в широком кресле и постукивала карандашом по подлокотнику. Ещё пара педагогов стояли у открытого окна, а за столом секретаря сидел старший лейтенант милиции. И не просто сидел, а буквально развалился на стуле и, нахмурив брови, рассматривал меня.
– Вот она, полюбуйтесь, – заявила моя сопровождающая, – не успела приехать – и, пожалуйста.
Что она вложила в слово «пожалуйста», я, разумеется, не поняла. Бред какой-то, не иначе.
Мент склонился над бумагой и прочитал по слогам:
– БурундУковая Ева, это ты? – он поднял на меня глаза.
– Бурундуковая, – поправила я его, – ударение на последний слог.
– Какая разница? – усмехнулся он. – Ты голову не морочь, давай рассказывай, при каких обстоятельствах ты проникла в дом к пенсионеру Петрову Михаилу Афанасьевичу и ограбила его.
– Чего? – я заржала. – Совсем охренели, что ли?
Глава 4
Все дружно уставились на меня, но остановить смех я не смогла. Меня прямо разрывало от хохота. Ну а как иначе? Мы только что приехали, и нужно было быть полным идиотом, чтобы обвинить меня в ограблении какого-то Петрова или Сидорова. Хоть бы фамилию другую придумали.
Кто-то начал говорить, вроде как женским голосом, но я в тот момент смотрела на мента, а он тоже пару раз открыл рот, и меня совсем скрутило.
В детстве я так любила играть: выступает какой-нибудь политик с умной речью, а я звук на телевизоре убавлю и музычку включу. Иногда так совпадало, что мы с подружками по полу катались от смеха.
Вот и сейчас было очень похоже, что мент заговорил женским голосом, напомнив мне детство.
В приемную протиснулся еще один милиционер. Совсем молоденький мальчик, на лице у которого даже пушка не было, про бритье и говорить не стоило – невозможно лезвиями удалить волосы до такой степени. И погоны лейтенанта у него аж блестели: вероятно, только-только получил свое первое офицерское звание.
– Бурундуковая! – старлею удалось правильно произнести мою фамилию, причем сделал он это громко и мужским голосом.
Я выставила в его сторону ладонь, показывая, что сейчас приду в себя и мы сможем поговорить, если, конечно, у него будут адекватные вопросы.
Пощелкала ладошками по щекам и удалила пальчиком слезу, поползшую от смеха из правого глаза. Что любопытно: у Синицыной тоже из правого глаза в таких случаях капать начинало. Хотя, возможно, у всех людей правая сторона первой реагирует.
– Что смешного в моих словах? – прорычал старший лейтенант, потрясая мешочком из черной ткани у себя перед носом.
Именно вид этого мешочка и остановил мой смех.
– Что? – не обращая внимания на слова мента, я сделала шаг и протянула руку.
Мент оказался проворнее: он бросил мешочек в открытый ящик стола и задвинул его.
– Вижу, узнала, – довольно ухмыльнулся старший лейтенант и, снова усевшись на стул, сказал: – Ну так что, больше не смешно тебе?
Действительно, не смешно. За неделю меня второй раз обворовывают, и оба раза – менты. Так и привыкнуть можно.
– Тебя что, пчёлы покусали? – возмутилась я. – Отдал награды сюда быстро! Кидает он их. Внутри еще серьги коллекционные, не дай бог повредил – вовек не рассчитаешься. Даже внуки расплачиваться будут.
– Нет, вы только гляньте, как она разговаривает! – воскликнула «бульбашка», которая привела меня к директору, и еще пару голосов пробубнили нечто.
Да и сам старлей, словно недоумок, не расслышал моих последних слов и сделал идиотский по своей сути вывод:
– Значит, признаёшься в совершённом преступлении? Признательные показания давать будешь?
– Да ты совсем с катушек слетел! Я, Бурундуковая Ева Илларионовна, – Герой Советского Союза, и за то, что ты обворовал Героя Советского Союза, я на тебя заявление накатаю в суд. А вместе с золотыми серьгами это на хищение в особо крупных размерах потянет. Сам признательные показания давать будешь!
Под конец я уже хрипела. И припомнить не смогла, когда последний раз так орать приходилось, чтобы всех перекричать.
В приёмной наступила тишина. Все дружно переглядывались между собой, открыв рты, но молча. Зря. Мухи жужжали и запросто могли влететь.
– Кто Герой Советского Союза? – переспросил старший лейтенант, глядя на меня глазами жабы, которую переехал велосипедист.
– Я – Герой Советского Союза, – сказала я уже спокойно, учитывая тишину в приёмной, – а в этом мешочке находятся звезда Героя, орден Ленина и высший комсомольский значок – забыла, как его правильно называли, – которые мне лично Брежнев Леонид Ильич вручил в торжественной обстановке в Кремле.
На всякий случай озвучила фамилию, а то и эти могли начать задавать вопросы про генерального секретаря.
– А кроме того, – продолжила я нагнетать обстановку, – внутри находятся серьги из личной коллекции Виктории Петровны, подаренные лично супругой Леонида Ильича на званом обеде в мою честь.
Ну да, решила точно обозначить, кто серёжки подарил, а то имя-отчество незабвенной жены Брежнева могли и не знать. А так всё ясно и понятно. Только не добавила: «Жопа тебе, старлей».
– А документы имеются на награды? – промямлил мент, снова вставая на ноги.
– Разумеется, – с сарказмом ответила я, – в рюкзаке. Сейчас принесу.
– Подожди, – тормознул меня старший лейтенант и глянул за моё плечо, – Синицын, сходи во второй кабинет, посмотри в вещах Бурундуковой документы на награды. Сделаем всё по процедуре, как положено.
Я едва не подпрыгнула, когда старлей назвал мою прошлую фамилию. Лейтенант хоть и не был моим дальним родственником, узнала бы, но всё-таки однофамилец, что тоже приятно. Вот только что значит «посмотреть в вещах»? Совсем сбрендили?
– Куда⁈ – мгновенно взвилась я. – Что значит порыться в вещах у Героя Советского Союза? Охамел в корень? До генерального прокурора Москвы дойду, чтобы он лично принял участие в таком беспределе!
Старлей понял, что сморозил глупость. Может, он и не до конца верил, что девчонка на самом деле имела такие регалии, да и привыкли они к своей хоть и маленькой, но власти, но, а вдруг правда? Неприятностей будет выше крыши. Поэтому сразу стушевался и, не обращая внимания на моё, по сути, хамское поведение, спокойным голосом сказал:
– Вместе пойдём.
Он выбрался из-за стола, и мы проследовали в вестибюль, оставив начальство школы выяснять подробности самостоятельно.
Я уже вспомнила, как мешочек с наградами мог оказаться у девчонок. Ходила в уборную переодевать нижнее бельё и хоть немного ополоснуться. Награды лежали сверху, я их под матрас засунула, а потом благополучно забыла. Эти «бульбашки», когда занимали койку, их и обнаружили. В рюкзак при свидетелях не лазили, но пусть теперь докажут, что так и было. Наверняка заглянули внутрь и пальчики свои на наградах оставили, так что в воровстве запросто можно было обвинить. Койка чужая, стало быть, факт налицо. Вот только где они спрятали мешочек? Когда я их вышвырнула, у них его не было.
Документы нашлись в боковом кармашке, поэтому я их вручила старлею и просунула руку дальше в рюкзак, чтобы убедиться, что второй потайной карман, который сделала я лично, никто не опустошил.
– Проблемы закончились, товарищ старший лейтенант? – спросила я, когда он, моргая как сова, вернул мне удостоверение и прочие бумаги.
– Ошибочка вышла, – заявил он.
– Хороша ошибочка, – возмутилась я. – Признательные показания требовали. Отдавайте мой мешочек, гляну, что всё в целости и сохранности, и лягу спать. Устала я с вами.
Мы опять проследовали в приёмную, где старлей с порога тут же задал вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Что же вы, товарищи, вводите в заблуждение представителей советской милиции? Нехорошо получилось перед Героем Советского Союза. – Он обвёл всех присутствующих укоризненным взглядом и, достав из ящика мешочек, протянул мне, – вы уж не обижайтесь товарищ Герой советского Союза, служба.
Сказала бы я ему пару ласковых за такую службу. Но уж точно не при всех.
Я раскрыла мешочек и высыпала содержимое на стол. Осмотрела серьги и, аккуратно взяв орден Ленина за края, елейным голосом поинтересовалась:
– Товарищ старший лейтенант, отпечатки надо бы снять и закрыть дело о хищении по горячим следам. Как-никак, Героя Советского Союза попытались ограбить.
– Мы не воровали, – тут же заскулила одна из девчонок. – Мы под матрасом обнаружили и просто заглянули. И не присваивали, а сразу передали Елене Николаевне, сообщив, где нашли. Мы ведь не подумали, что это может принадлежать какому-либо участнику олимпиады. Решили, что это давно там лежит, а она вошла – девчонка указала подбородком на меня – и сразу с кулаками набросилась.
С кулаками на неё набросились. Вот учудила. Она хоть раз кулак поблизости от своего лица видела?
– Да, – поддакнула дамочка, которая грозилась моим исключением и, вероятнее всего, была той самой Еленой Николаевной, – всё так и было, – и поджала губы.
– А мне вы это зачем рассказываете? – я ухмыльнулась. – В уголовном розыске показания давать будете. И если бы я полезла с кулаками, у обеих глаза бы заплыли. Повезло им, что я девочек бить не привыкла.
Физиономия у директрисы вытянулась и стала похожа на председателя из фильма «Афоня», когда он с удивлением спрашивал главного героя: «И когда ты успеваешь и в фонтаны нырять, и на танцах драться?»
Речка, в которой мне пришлось искупаться, на фонтан не особо смахивала, да и класс, обставленный койками, на танцплощадку не тянул, но какая-то схожесть всё же присутствовала.
Разумеется, я не собиралась писать никаких жалоб, но вот постращать их на будущее захотелось. Могли бы изначально нормально разобраться, а то: «ты исключена, пенсионера Васечкина ограбила». А у меня и так денёк выдался не самый удачный.
– Но, товарищ Герой Советского Союза, вы же понимаете, что это чистой воды недоразумение? – вступилась за девчонок директриса. – Они ведь не присвоили ничего, а сразу обратились с найденными наградами к руководству школы.
Найденными. Вот так, за здорово живёшь, нашли на улице, а обвинить решили проезжую молдаванку.
Пока я несколько секунд размышляла, что бы ответить – всё-таки среди участников внезапно герой нарисовался, а они ко мне без цветов и без музыки, – двери в приёмную распахнулись, и появилось ещё одно действующее лицо в идеально отутюженной форме майора и с папкой красного цвета с золотым тиснением в пухлых руках. И само лицо было почти идеально круглой формы, как футбольный мячик, из-за чего фуражка на нём смотрелась совершенно нелепо. Ещё и рубашка натянулась на его пивном животике.
С подполковником Козыревым никакого сравнения.
Глава 5
Лицо майора расплылось в улыбке при виде директора. Он даже не заметил, как оба присутствующих мента резко выпрямились; да и вообще мне показалось, что, кроме дамочки в костюме, он больше никого не увидел.
– Уважаемая Раиса Арнольдовна, очень рад, что я вас застал на вашем рабочем месте. У меня к вам возникло очень срочное дело.
Однако, увидев озабоченное лицо Раисы Арнольдовны, он оглянулся, заметил старшего лейтенанта, выкрутил голову на девяносто градусов и глянул на молоденького лейтенанта. Даже непонятно было, как он умудрился это сделать при помощи такой толстой шеи.
– А что тут у вас происходит? – спросил он, разворачивая голову на родное место.
– Да так, Максим Иванович, – проговорила Раиса Арнольдовна, – небольшое недоразумение.
– Небольшое? – фыркнула я. – Я бы так не сказала. Это очень даже большое недоразумение.
Майор снова выкрутил голову, но теперь на звук моего голоса, смерил меня с ног до головы, нахмурился и вновь вернул взгляд на директора.
– Я думаю, Раиса Арнольдовна, что вы в своем небольшом недоразумении обязательно разберетесь, но чуть позже. У меня к вам очень срочное и безотлагательное дело. Мне недавно позвонили из министерства МВД, – он перехватил папку правой рукой, а левую согнул в локте, указав на потолок указательным пальцем, – и сообщили просто невероятную новость. И на основании этого мне нужно срочно разыскать одну из участниц вашей олимпиады. А именно, – он раскрыл папку и, клюнув носом в нее, выговорил: – БурундУковую Еву Илларионовну.
И он ударение в фамилии не там проставил, или на белорусский манер она так звучала?
– Бурундуковая, – буркнула я, – ударение на последний слог.
Майор снова отреагировал на мой голос, резво вывернув голову.
– Это потом, – сказал он, не объясняя, что «потом». – Вы, Раиса Арнольдовна, посмотрите по своим спискам, где она сейчас находится, и пошлите кого-нибудь пригласить ее к вам.
Мертвая тишина, только пара жирных мух продолжали делать облёт помещения, громко жужжа.
– Не нужно никого никуда посылать, – устало произнесла Раиса Арнольдовна, вероятно, ожидая на свою голову новые неприятности, – это она и есть, Бурундуковая Ева. А что еще случилось?
Майор, мгновенно потеряв всякий интерес к директору школы, довольно-таки живо развернулся на своих коротких ногах в мою сторону и уточнил, вновь исковеркав фамилию:
– БурундУковая Ева Илларионовна?
– Бурундуковая, – снова поправила я его.
А то «потом». Что «потом»? Моя фамилия произносится: Бурундуковая.
– Бурундуковая, – наконец-то выговорил он правильно, – Ева Илларионовна?
– Я, – подтвердила я его догадку.
– Уважаемая Бурундуковая Ева Илларионовна, – проговорил он и принялся озираться в поисках лучшего места, – простите, передвиньтесь, пожалуйста, сюда, – попросил он, показывая на стену, на которой висело большое красное знамя, чтобы создать более торжественную обстановку.
– Стол отодвинь, – сказал майор лейтенанту, а сам шагнул к двери и, выглянув в коридор, подал кому-то знак.
В принципе, до меня стало доходить, что происходит. Донесли гайцы Бобруйска вести до столицы, и там сразу правильно отреагировали. В России медаль «За спасение на воде существовала, а вот как обстояло дело в СССР – была без понятия, но, вероятно, что-то имелось, и начальство решило быстро подсуетиться. Хотя и сомнительно было, что внезапно и скоренько решили вопрос с медалью без присутствия кого-то из президиума республики. Прикинула в уме, как будет смотреться весь 'иконостас», и едва сдержала улыбку. И это меньше чем за два месяца. К совершеннолетию такими темпами можно будет на ногах не устоять от тяжести.
Угадала. В приемную протиснулись ещё двое, один из которых был увешан двумя фотоаппаратами.
– Небольшое интервью и фото для нашей малотиражки и для центральной прессы, – объявил Максим Иванович и, встав рядом со мной на фоне знамени, снова раскрыл свою папку.
– Товарищ Бурундуковая Ева Илларионовна, – начал он торжественно, – позвольте мне от лица всего советского народа вручить вам… – он, глядя мне в глаза, принялся делать левой рукой дурацкие знаки фотографу, который, забыв про свои обязанности, стоял как статуя, – грамоту за спасение утопающих. За проявленное мужество и героизм.
Но не вручил, а выставил её между нами и развернулся лицом к фотографу, широко улыбаясь.
Защелкала несколько раз вспышка, и только после этого майор протянул мне грамоту, дождался, когда я ухвачусь за другой конец, а фотограф опять отщелкал несколько фотографий, после чего принялся аплодировать, призывая всех последовать его примеру.
Я, конечно, в тот момент, когда прыгала с моста за Садией, про награду не думала. Как-то не до того было, но сейчас даже неприятно стало. Всего-то грамота, могли бы и медалью наградить, если вспомнить, что я не только Садию вытащила, а ещё трёх мальчишек.
Да и на грамоту майор раскошелился только по одной причине: чтобы его физиономия оказалась не только на странице местной газеты, но и в центральной прессе покрасоваться.
Да ещё я с взлохмаченными волосами, без причёски и в дурацком платье, которое специально взяла с собой вместо пижамы. Даже переодеться не дали и у зеркала постоять.
– Вы торбочку свою в сторону отставьте, на стол положите, – внезапно сказал фотограф, – а то она весь вид портит.
– Ах ты ж! – спохватился сразу Максим Иванович, снимая фуражку и доставая из кармана платок. – Ну точно, она ведь в кадр попала. Придется всё переснять.
Он прошёлся платком по залысине и снова нахлобучил фуражку на голову.
– Ну давай, – сказал он, глянув на меня, – что ты в неё вцепилась? Что там у тебя? Не пропадёт здесь.
Ну да, не пропадёт. Тут за своими вещами глаз да глаз нужен. Не успела к врачам сходить, и уже стащили.
– У неё там награды, – подсказал старший лейтенант, – она ведь Герой Советского Союза.
– Кто Герой Советского Союза? – майор замер, и его большой лоб прорезала пара морщин.
– Бурундуковая, – кивнул старший лейтенант в мою сторону, – Ева Илларионовна.
Какая неувязочка. Фамилию героя назвали, а то, что она много раз герой, забыли сообщить.
Максим Иванович снова стянул фуражку и прошёлся платочком по лбу.
– И какие награды? – переспросил он, разглядывая мешочек.
– Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина, – с готовностью доложил старлей.
– А ну покажи, – тут же распорядился майор.
Я вздохнула и выложила на стол. И так понятно было, что теперь уж точно нужно будет переодеться в костюм, потому как на платье награды смотреться не будут.
– Однако, – Максим Иванович в третий раз стянул фуражку и твёрдо произнёс, – надеть немедленно и всё переснять. Полностью всё переснять. Ах ты, ёжки-матрёшки! Вот это дела!
Кто бы сомневался.
