Текст книги "Дыхание в басовом ключе (СИ)"
Автор книги: Orbit без сахара
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
– Некий Снегов А.В., – отчитался он. – Проживает в Москве. В последнее время переписывается с тобой с питерских айпишек. Тебе это имя что-то говорит или копать дальше? Вик? Ау, Дольная, с тобой всё в порядке?
– Не знаю, – прошептала я, разглядывая открытую на экране вкладку Википедии.
DJ Снежный (настоящее имя – Снегов Александр Викторович; род. 16 декабря 1984 года, Санкт Петербург, Россия) – российский музыкант и продюсер, один из ведущих мировых трансовых диджеев...
====== Глава 24 ======
– Мама, а дядя педик, да?
Звонкий данечкин голосок заставил меня поперхнуться утренним кофе и скоситься на Шеса. Авось не услышит? Судя по широко распахнувшимся глазам, услышал. И не только он. Все находившиеся в студии оторвались от своих дел и с интересом уставились на нас.
– Даня, – смущенно прошипела я, – ну что ты такое говоришь? Так нельзя.
– Так дядя педик? – гнул сын свою линию.
– Нет!
– А почему тогда у дяди глазки накрашены? – не сдавался он. – Олежек говорит, что глазки красят только девочки и педики.
Я убью брата. Честное слово, убью. Сколько раз просила следить за речью рядом с ребенком! Он же как губка – впитывает всё, что слышит, а то, чего не понимает, – с удвоенным энтузиазмом. И в какой такой ситуации, интересно, они вообще могли обсуждать подобную тему?
Не то, чтобы я была ханжой, но, по моему сугубо индивидуальному мнению, четыре года – это не тот возраст, когда ребенок должен открывать для себя мир гендера, сексуальной ориентации и отношений между полами. Всему свое время. Тем более, такие выражения. Я просто сгорала от стыда.
– Даня, это очень нехорошее слово. Так не говорят.
– А как говорят?
– Да никак не говорят! – начала я терять терпение. Следящие за нами с неподдельным интересом рокеры уверенности не прибавляли. – Прекрати немедленно!
– Дядя, – отчаявшись, видимо, получить ответ от меня, сыночка прочапал к первоисточнику и дёрнул того за рукав. – Дядя, ты педик?
– Чего? – Шес всё ещё пребывал в шоке. – Ты хоть знаешь, что это значит, клоп?
– Конечно. Мне Олежек всё объяснил, – ох, кажется, у меня скоро станет на одного ближайшего родственника меньше. – Педики, это мальчики, которые одеваются как девочки.
– Наверное, можно и так сказать, – согласился Шес, – но некоторые дяди красят глаза просто так.
– Какие дяди? – тут же потребовало уточнений моё чудовище.
– Разные. Например, те, кто слушает рок. Ты знаешь, что такое рок?
– Да, – кивнул Даня и важно процитировал: – Это психоделическая какофония на основе классической партитуры, ошибочно принимаемая электоратом за направление в музыке.
– Чего?! – вот теперь челюсть уронил и Леголас. – Это тебе тоже твой Олежек сказал?
– Нет, это сказала мама, – сдал меня мелкий с потрохами, и пока я придумывала, как выкрутиться, ткнул пальчиком в эльфа. – Тогда ты педик!
– Это ещё почему? – опешил тот.
– Даня, – одновременно с ним вышел из ступора ударник и пошел по моему пути: – Нет такого слова!
– Потому что у тебя косички, как у девочки, – пояснил сыночка и повернулся к Шесу. – Это как жопа, да?
– Какая жопа? – не понял тот.
– Тц! – зашипел на него мелкий, прижимая пальчик к губам и косясь на меня. – Мама будет ругаться. Иди, я на ушко скажу, – и громко зашептал наклонившемуся мужчине: – Вот жопа, – тут он схватил себя за попку, – есть, а слова нету...
Господи, Раневская нервно курит в сторонке! Да что за муха укусила моего ребенка сегодня?
– Даня... – прошипела я, чувствуя, как начинаю заливаться краской.
– Да погоди ты, – сипло перебил Дэн и, вытирая слёзы, опустился перед ним на корточки. – Слово есть, ребёнок. Но другое. Понимаешь, есть такие дяди, которые дружат с другими дядями...
– И что? – тут же потребовали от него уточнений. – А тоже дружу с мальчиками. С Пашей, с Ленечкой, – морщил он лобик и загибал пальчики, решив, видимо, перечислить всех, – с Русиком...
– Ну... – рыжий почесал макушку. – Я не то имел в виду. Как с девочками дружат.
– За косички дергают?
– Да! – обрадовался Боровски. – За косички...
– Ага! – восторженно перебил Даня. – Значит есть косички! Значит этот дядя... – опять ткнул он в Леголаса.
– Э... – остановил его Дэн, бросая на меня беспомощный взгляд. А я что? Я ничего. Сам вызвался проводить четырёхлетнему ребёнку сексуальный ликбез! – Не обязательно за косички. Можно просто дружить.
– А зачем с девочками дружить? – опешил Даня. – Фу. Это же девчонки!
– Так они же дружат не с девочками, – уже не так уверенно гнул своё Дэн, – а с мальчиками.
– Они красят глазки?
– Кто? Что? Нет, – сообразил он, наконец, что ребенок с грацией боевой машины пехоты вернулся к первоначальному вопросу. – Совсем не обязательно. Да они вообще выглядят, как все другие дяди!
– А как их тогда узнать?
– А зачем их узнавать? – Дэн стремительно терял нить разговора.
– Мама! – деть чуть не плакал. – Мама, я хочу посмотреть на дядю, который дергает за косички другого дядю!
– Спасибо тебе большое! – ехидно прошипела я Боровски, отпихивая его в сторону и опускаясь на пол рядом с сыном. – Зачем, солнышко? Это такие же дяди, как и... Ну вот, хоть бы и Дэн, – за моей спиной противно заржал Шес. Придурок. – Я тебе потом как-нибудь покажу, когда встречу, – теперь ржал уже и рыжий. Да они что, сговорились все? – И ты сам убедишься. Ладно?
– Хорошо, – шмыгнул носом Данечка и продолжил допрос: – Мама, а кто из них “двухметровая шпала-имбецил с панковской рожей”?
– Я смотрю у вас дома, – хмыкнул ударник, косясь на съёжившуюся меня, – фильтровать базар при ребёнке вообще не принято?
Репетиция шла с переменным успехом. Большей частью, по моей вине. Надо было всё же найти другой выход, а не тащить Даню с собой.
Сегодня с утра садик огорошил меня амбарным замком и приветливой запиской за оконным стеклом: “Карантин”. А по телефону вчера предупредить не судьба было? Олежеку в первую. Боженова с токсикозом, ей как раз моего пакостника для полного счастья не хватает. Соседка с недавних пор сидеть с мелким отказывается наотрез, мотивируя маленькой пенсией и дороговизной валокордина. Няня ещё не нашлась, а если совсем честно, я пока и не особо активно искала. Полагала, что времени вагон и маленькая тележка.
Когда Шес в ответ на мои истеричные метания заявил, мол, в чём проблема, приводи его сюда, я обрадовалась и как-то не сообразила, что это же о Дане мы сейчас говорим!
Если коротко, то вместо репетиции пять взрослых жлобов – Грега тоже припахали, чего уж мелочиться, – и я бегали вокруг клопа метр двадцать в прыжке и папахе и развлекали его, как могли. Занятие он нашёл каждому и сурово следил, чтобы никто не отлынивал, не дай Боженька, от раскрашивания Микки-Мауса или чистки яблок. В конечном итоге Шес психанул и, подхватив Даньку подмышку, двинулся на выход.
– Мы во дворе с байком повозимся, – заявил он в ответ на мой огорошенный взгляд. – Клоп, ты любишь мотоциклы?
– Да! – ещё бы, моя сыночка, или где? – А у тебя есть мотоцикл?
– Да. Поможешь мне?
– Конечно! А какой?
– Зелёный.
– Ты не знаешь, какой фирмы твой мотоцикл? – о-о-о, понеслась... – Я тебе сейчас расскажу. Спереди должен быть специальный значок. Если там такой кружочек с беленькими и синенькими квадратиками – это бэ эм вэ. Меня мама учила...
– У меня “Дукати”.
– Ух ты! – счастливо взвизгнул ребенок. – Это как в “Матрице”, да?
– Да, клоп, – их голоса постепенно затихали на лестнице. – А какой у мамы мотоцикл?
– У мамы “Сузуки”. Это когда нарисована такая...
– Фух! – выдохнул Хан. – Это что же, меня вот такое же ожидает?
– Ага... – философски кивнула я, устраиваясь, наконец, за Фросей. – Бойся, убогий. Дети наистрашнейшее из стихийных бедствий!
– Я на такое не подписывался! – расхохотался гитарист. – Скажу Юльке, чтобы зараживала его обратно!
– Вы мальчика ждёте?
– Мальчика, да, – подтвердил он, расплываясь в той дебильно-счастливой гордой улыбке, что всегда сопровождает родителей горячо любимых и ожидаемых чад. – Тёмочкой назовём...
– Дюха! – хриплый вопль со двора, донёсшийся сквозь распахнутое настежь в честь стоящего зноя окно, заставил нас вздрогнуть. – Дюшес, какого хр... э... почему я слышу ваш трёп вместо “Ангела”? Мне что, вернуться?
– Поехали, девочки! – хрюкнул Дэн, прокрутив микрофон над головой. – Раз. Два. Раз. Два. Три. Четыре!
Уже вечером, купая увлечённо щебечущего Даньку, я с удивлением думала о произошедшем. Шес и дети, кто бы мог подумать? Ударник провозился с мелким целый день, приведя того просто в щенячий восторг. И, судя по подсмотренному мной из окна, особо этим не напрягался. Во всяком случае, вида не показывал.
– У тебя чудесный ребёнок, – заявил он, сдавая Данилу с рук на руки в конце дня. – Только портишь ты его, Витёк. Он же пацан. Строже надо быть.
– Ты знаешь, как? – без особого усердия огрызнулась я, крайне польщённая похвалой в первой части его фразы. – Предлагаешь свои услуги?
– С твоего позволения, – огорошил он и, наклонившись к Даньке, протянул ладонь. – Дай пять, клоп. До завтра?
– В смысле “до завтра”? – не поняла я.
– Мамочка, – вклинился сын, – мы с Шесом идём завтра в зоопарк. Можно? Ну, пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!
– Какой зоопарк? Шес?
– Ну так, карантин этот твой вряд ли на один день, правильно? А разносить дальше студию я не позволю. Так можно нам в зоопарк, мама?
– Постой, а как же репетиция?
– А на кой я вам там? – вскинул он бровь. – Доберётесь до новых песен, тогда и свисните. А пока, рабы, у господина отпуск! – и, скосившись на мелкого, хмыкнул: – По уходу за ребёнком. Кстати, что там с няней?
– Э... Я над этим работаю, – быстренько свернула я разговор. – Ну, тогда до завтра?
– До завтра, детка, – и, наклонившись, поцеловал меня в щёку.
Вот этот поцелуй я и вспоминала вечером, кублясь на диване с чашкой зелёного чая и любимой книгой.
Детка... Какое всё же похабное обращение. Раздражает, особенно в его исполнении – немного высокомерно и снисходительно, как к малому ребенку. Правда, меня слегка примиряло то, что он к половине знакомых так обращается – вне зависимости от пола, возраста и степени знакомства.
Всё же странный он человек. Такой разный. Такой непонятный.
Только-только начинает казаться, что ты уловила его суть, смогла заглянуть под маску, и раз, – он уже нацепил другую. Или, может, он весь состоит из этих масок? И, приподнимая одну, ты всего лишь оголяешь следующую? Интересно, хоть кто-нибудь знает настоящего Шеса? Точнее, не Шеса, а того человека, что называется этим дурацким прозвищем.
Несмотря на всё мое усердие, я до сих пор так и не смогла узнать, как же его зовут. Наш ежевечерний ритуал гадания по перечню русских имен не приносил никаких результатов. Чаще всего Шес отвечал лаконичным: “Нет. Спокойной ночи.” Иногда на него нападало игривое настроение, и тогда он заставлял меня предоставлять ту цепочку искажений имени, что могла привести от, скажем, Ивана к Шесу. Но, всласть нахохотавшись и наиздевавшись над моей фантазией, всё равно говорил нет.
Я пыталась спрашивать остальных, но Шес успел предупредить их, что помощь в разгадывании этого ребуса будет жестоко караться. Так что все молчали, как партизаны в сороковых.
– Да нет никакого жуткого секрета, – отмахивался Хан. – Шес так развлекается. Или принимай правила, или оставь это.
– У него фишка такая, – по секрету сообщил Дима. – Типа, загадочность его персоны добавляет интереса к группе в глазах фанатов.
– Шес платит журналистам за молчание вот столько, – лениво позевывая, рисовал Грег на салфетке впечатляющую сумму. – Можешь попробовать перекупить.
– Я ещё с ума-то не сошел, – крутил пальцем у виска Дэн, – портить этому психу игру!
– Как зовут Шеса? – чесал макушку Тэка. – А без понятия, если честно.
– Вика, – лепетал Романыч, – пойми и меня тоже. Тебе просто интересно, а мне он голову оторвет. Ну, не впутывай ты меня в это!
– А он тебе не сказал, что ли? – удивлялся Алек. – Вот засранец, а говорил, что не играет!
Чем больше я пыталась разгадать эту загадку, тем сильнее увязала. Это уже было не простое любопытство. Появилась какая-то маниакальная зависимость от нашей странной игры в кошки-мышки. Шес это прекрасно понимал и демонстративно наслаждался.
Второй паразит – его родич, – наслаждался не столь демонстративно, но от того не менее раздражающе. С самого утра, пока Даня одевался, я успела выйти в сеть и попыталась объясниться со своим виртуальным приятелем. Вчера я, признаться, перетрусила. Но по здравому размышлению пришла к выводу, что всё сложилось пусть и феерично, но крайне удачно.
В конце концов, снежный_барс давно нравился мне. Я не раз задумывалась о том, что хотела бы встретить мужчину с его характером. Нет, я конечно понимала, что в сети все врут, но у него не было причин “строить мину” перед абсолютно чужим человеком, что оставляло надежду на откровенность. Да, пожалуй, живи он в Питере, я бы настаивала на личном знакомстве.
Я и так уже начала аккуратно готовить его к сенсационному сообщению о том, что мальчик на самом деле девочка. А он, оказывается, и сам уже в курсе. Более того, вполне нормально это воспринял. С юмором – издевался всё утро, припоминая особо эпичные мои перлы в роли парня. Например, наше недавнее обсуждение неудобств, доставляемых утренней эрекцией.
Он смеялся, подтрунивал, ехидничал, но так и не признался, кто он. Хотя я и спросила напрямую. Несколько раз.
vitek : Ну, давай – откровенность за откровенность. Как тебя звать-величать?
снежный_барс : Миледи, да у вас склероз. Я же говорил – Алекс.
vitek : Так, вот не надо язвить. Это я и сама умею. Я серьёзно.
снежный_барс : Да чтоб я так жил. Какие проблемы с именем? Только на людях не надо меня так звать.
vitek : Да, да. Ты уже говорил – разделять интернет и реал. Я поняла. Я о другом.
снежный_барс : Не хочу показаться идиотом, но теряюсь в догадках.
vitek : Ты знаешь, кто я в реале. Я тоже хочу знать. Думаю, у меня есть на это право?
снежный_барс : Так. Тпру! Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто я?
vitek : Я догадываюсь...
снежный_барс : Догадки не мой конёк. Лихо, однако.
vitek : Алекс? Что не так?
снежный_барс : Послушай, я сказал вчера то, что сказал, по одной единственной причине – я был уверен на 100%, что ты знаешь, с кем говоришь.
vitek : Да я уверена, Алекс! Если не хочешь говорить, давай скажу я. А ты ответишь да или нет.
снежный_барс : Если тебе нужно подтверждение, то это не уверенность.
vitek : Что за детская упертость?
снежный_барс : Можешь поиграть в угадайку. Но предупреждаю – я не стерплю ни здесь, ни в реале, если ты назовёшь меня чужим именем.
vitek : Ты понимаешь, насколько глупо это звучит?
снежный_барс : А ты не назвала имя...
vitek : Я назову!
снежный_барс : Я предупредил.
vitek : Ну почему?
снежный_барс : Моя женщина знает, кто я, а не гадает.
vitek : Одно-единственое свидание не превращает меня в твою женщину!
снежный_барс : Очевидно. Моя бы знала.
vitek : Как я могу знать, если ты шифруешься?!
снежный_барс : Ты знаешь меня в реале.
vitek : Да знаю я, что знаю тебя!
снежный_барс : Но не уверена? Удовлетвори моё любопытство, кто тебе больше интересен – я-Алекс или я-тот-кто-ты-уверена?
vitek : Дурацкий вопрос. Конечно же, оба.
снежный_барс : Мимо. Ты не знаешь, кто я, но мы оба тебе нравимся. Я и тот другой, кто, возможно, совсем не я. Лихо. Предлагаю поиграть в русскую рулетку. Ты сейчас называешь имя и, по результатам, мы либо переносим продолжение общения в реал, либо забываем друг о друге. Или можем оставить всё как есть, но тогда я только Алекс. Итак, как меня зовут?
И тут я струсила. Я была уверена, но... Даже не могу толком объяснить, откуда взялось это “но”. Ведь всё сходилось один к одному, всё было абсолютно точно. И речь даже не о мизерным шансе на то, что Алекс окажется не Алеком. Да он не просто мизерный – его вообще не существует. Дело не в этом. Я опасалась потерять не Снежного, нет. Я опасалась потерять Алекса. Он, по непонятным мне причинам, так настойчиво цеплялся за эту маску, что вполне мог использовать её исчезновение, как повод исчезнуть и из моей жизни тоже.
А причины... Если мы чего-то не понимаем, ещё не значит, что это не имеет права на существование.
Что ж, если на данном этапе наших отношений он не желал объединять Снежного и Алекса, это его право. Частично я даже могла его понять. Я подожду. Я умею ждать.
Поэтому на его вопрос я ответила: “Ты – снежный_барс.”
После этого мы продолжили общаться как обычно. Немного натянуто, но это было вполне ожидаемо.
Я как раз жаловалась Алеку – всмысле, снежному_барсу, – на издевательства Шеса над моим любопытством, параллельно пытаясь в очередной раз незаметно натолкнуть его на мысль, что ему бы тоже стоило прекратить шифроваться, когда раздалась резкая трель звонка.
Пол девятого. Кто бы это мог быть? Олежек в спортзале до десяти, да и ключи у него есть.
Открыв дверь, я не сразу сообразила кто этот статный голубоглазый блондин на моём пороге.
– Кирилл?! – всё ещё не веря своим глазам, удивленно протянула я.
– Привет, золотце! – и голливудская улыбка, так пленявшая меня когда-то. – Я вернулся!
Как же вы меня достали со своими “детками” и “золотцами”! Неужели, так сложно запомнить имя?!
====== Глава 25 ======
Кирилл... Кирилл Авдеев. Моя первая любовь. Моё первое разочарование. Моё первое всё.
С ним я впервые почувствовала себя желанной. С ним впервые познала горечь равнодушия.
Моё счастье. Моя боль. Моя ошибка.
Ошибка ли? В конце концов, благодаря ему есть Даня – это маленькое яркое солнышко в центре моей личной вселенной.
Как объяснить, что я чувствую сейчас, почти пять лет спустя?
Не знаю.
Ничего?
Или всё же...
Вот он обнял в ладонях чашку с чаем. Такой до боли знакомый жест. Чай крепкий – практически одна заварка, – два куска сахара и тонкий прозрачный ломтик лимона. Надо же, я до сих пор помню.
Поднял к лицу, подул, опустил обратно и развернул ручкой от себя. Да, всё правильно. Он всегда так делал. Теперь будет ждать, пока вода совсем остынет, отхлебнёт, поморщится, попросит добавить кипятка и только после этого будет пить.
Почему я помню? Вот эту родинку у основания мизинца на правой руке не помню, а про чай помню.
Что я чувствую? Чего я хочу?
Чего хочет он?
– Кирилл, – бывший оторвался от разглядывания обоев. И что в них такого интересного? – Что ты здесь делаешь?
– В каком смысле? – удивляется он. – Ты разве не рада меня видеть?
– Не переводи стрелки, Кирилл, – настаиваю на ответе. – Зачем ты здесь?
– В гости приехал.
– Ты приезжаешь в гости каждый год, – перебиваю нетерпеливо, – и ни разу не заходил.
– Я... – он, кажется, смущается. А, может, и нет. Его лицо тяжело читать – профессиональный навык вызывать на заказ нужные эмоции. – Откуда ты знаешь?
– Наверное, оттуда же, откуда ты знаешь, где я теперь живу.
– Тонька? – соображает быстро. Видимо, я угадала.
– Да.
Несмотря на наш с ним разрыв, с его старшей сестрой Антониной мы стали близкими подругами. Сначала она продолжала поддерживать связь из жалости, пыталась компенсировать поведение брата и родителей, в один миг вычеркнувших меня из своей жизни, а потом мы в самом деле сдружились. По негласной договорённости о Кирилле мы с Тотошкой старались не говорить, но и обходить тему полностью не получалось. Так что кое-какие сведения до меня всё же доходили.
– Она не рассказывала, что ты мной интересовалась, – довольно улыбнулся бывший.
– Не льсти себе, Кирилл! Я не интересовалась.
– Почему? – голубые глаза распахнулись в почти достоверном удивлении. При желании, можно было и в самом деле в него поверить. – Я вот всегда о тебе спрашивал.
– Зачем? – не то, чтобы я поверила, но...
– Я волновался, солнце, – Кирилл протянул руку через стол и осторожно накрыл мою ладонь. – Не думай, что мне было легко...
– А тебе было сложно? – я скептически хмыкнула, перебивая, и убрала руку. – Что ж ты сам не приходил, если так волновался?
– Я не мог. Вита, солнышко, ты многого не знаешь.
– Я знаю достаточно, Кирилл! – как же я ненавижу это покровительственный тон, которым всегда сопровождаются попытки сделать из меня идиотку. – Я знаю, что ты бросил меня беременную и за пять лет ни разу даже не позвонил. Я знаю, что ты приезжаешь два раза в год к родителям на соседнюю улицу, но хоть бы раз изъявил желание познакомиться с сыном. Я знаю...
– Я здесь, – перебил он, вновь схватив за руку, поймал мой взгляд и серьёзно, с нажимом заявил: – Я сделал много глупостей, да. И я очень сожалею об этом. Но я здесь. Сейчас. Ты спрашивала, зачем? Я приехал за тобой и Данилой.
– В каком смысле? – я правда не сразу поняла, что он хочет этим сказать.
– В прямом, солнце, в самом прямом. Когда я уезжал, то обещал вернуться за тобой. Помнишь?
– Ещё бы не помнить.
– Я вернулся, Вита. Вернулся за тобой.
И вот тут до вашей покорной слуги дошло.
Вся абсурдность ситуации предстала предо мной, словно подсвеченная жёстким светом софитов. Он вернулся. За мной. Через пять лет.
Через бесчисленное количество сброшенных звонков и его новых подружек. Через сотни несмененных вовремя памперсов. Через десятки бессонных температурных ночей. Через море пролитых слез. Через океан непролитых.
Первая Данькина улыбка. Первые шажки.
Четыре шва на расшибленном об угол шкафа лобике в полтора года.
Пробитая гвоздём пяточка в три.
Главный приз на новогоднем утреннике в четыре – Даня рассказывал стишок о семье.
Папины похороны.
Мой дебют на большой сцене с “Рельефом”.
Пять долгих и таких насыщенных лет. Болью и радостью, утратами и обретениями.
Наверное, со стороны это выглядело как истерика, но мне в самом деле стало смешно. Я хохотала, как на концерте Жванецкого. До слёз, до икоты, до колик в животе. Да, пожалуй, это была истерика.
– Кирюша, родненький, – выдавила я из себя сквозь смех через несколько минут. – А теперь серьёзно. Что. Ты. Здесь. Делаешь?
– Вита, у тебя истерика. Принести воды?
– Лучше водки, – я ещё раз хохотнула и пошла в зал искать олежкину заначку. – Сейчас. Где-то тут было...
– Вита! – закричал он мне вслед, пытаясь перехватить за руку.
– Не ори, – я увернулась. – Даню разбудишь.
– Он здесь?
– А где ещё ему быть?
– Можно мне его увидеть? – Кирилл шёл следом за мной, и когда я, опешив от этой просьбы, застыла среди зала, прижался к спине и, обняв за плечи, зарылся лицом в мои волосы.
– Нет, – всю весёлость, или истерику, или что там это было, как ветром сдуло. Остался только ледяной комок чего-то колючего и жутко паскудного в животе. – Нет. Не можешь. И убери руки.
– Я так соскучился, солнце...
– Я сказала, руки убери!
– Ты мне не веришь, да? – Кирилл отпустил меня, но продолжал стоять вплотную к спине, так что я чувствовала его дыхание у себя на затылке.
Правильно, мы с ним одного роста. Это не он низкий, просто я высока для девушки. Вспомнились наши вечные перепалки – он запрещал мне покупать обувь на каблуке. Не любил чувствовать себя ниже меня. А я любила вставать на цыпочки и раздувать белобрысые пряди на макушке. Он так смешно фыркал в ответ. А ещё, целуясь, мы всегда смотрели прямо в глаза друг другу.
Воспоминания накатили безжалостно, как волна цунами, сминающая береговую линию.
Парные татуировки на предплечьях: у меня на правом, у него на левом. Когда мы вставали рядом, плечом к плечу, абстрактные рисунки неожиданно сливались в одно объёмное сердце, бережно зажатое в ладонях. Всех это так умиляло. Пару лет назад я пошла в салон и набила поверх банальную бабочку.
Не хочу вспоминать. Не хочу. Не хочу!
И вдруг – как вспышка света, разгоняющая непроглядную темноту ночи, как спасительный глоток воздуха для утопающего, – другой поцелуй. Лицо, медленно склоняющееся к моему. Чужая рука на талии властно прижимает к худому поджарому телу, заставляет далеко откинуть голову, чтобы заглянуть в глаза. В эти невозможные наглые циничные зелёные глаза. Сухие горячие губы. Самоуверенный шёпот. Дрожь в ногах.
– Нет, Кирюш. Не верю.
– Вита...
– Тебе пора уходить.
– Нам надо поговорить...
– Нам не о чем говорить. Уходи.
– Вита... – очередная попытка обнять, но наваждение уже прошло. Я не злюсь. Я не мщу. Я просто не хочу вспоминать.
– Сейчас Олег вернётся. Не думаю, что ты жаждешь встречи с ним, – я вывернулась и вышла в коридор. – Не знаю, в какие игры ты играешь, но избавь меня от участия в них.
– Никаких игр, солнце, – такая уверенность в этом горячечном шёпоте. Я почти верю. Почти. – Можешь злиться, у тебя есть на это право. Но, ради Бога, не отвергай меня! Я прошу ещё один шанс!..
– Сколько пафоса... – я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. – Ты пересмотрел голливудских фильмов, Кирилл. У нас с этим проще. Ты ушёл. Всё.
– Нет, не всё! – да что ж он всё время пытается меня облапать? – Дай мне доказать тебе...
– Я не учитель математики, – перебила я. – Не надо мне ничего доказывать, – широко распахнула дверь и впихнула ему в руки какого-то идиотского плюшевого медведя. Это он Даньке принёс? Господи, он даже не знает, что у мелкого аллергия на плюш! Ну чего ему от нас надо-то? – Уйди уже. Просто уйди...
Он всё же поцеловал меня. Вскользь, как клюнул в губы. И быстро отстранился, не дав отпечатать на щеке бордовый след от ладони. Зачем? Неужели думает, что внезапно расплывусь лужицей у ног. Господи, за что мне это?
– Я ещё вернусь, и мы поговорим, – звучит как угроза. – Я хочу видеть сына!
Я резко захлопнула дверь прямо ему в лицо и обессиленно сползла по стенке.
Хотелось пойти и вымыть рот с мылом. Хотелось водки. Хотелось кого-нибудь ударить. Но сил встать не было. Совсем.
Как же часто я мечтала об этой нашей встрече. Лёжа одинокими ночами в своей постели представляла, как в один прекрасный день он появится на пороге, весь такой родной и до боли знакомый, и скажет те самые слова: “Ты нужна мне. Я вернулся за тобой. Я хочу видеть нашего сына.”
Люди, будьте осторожны в своих мольбах. У Бога странное чувство юмора, он может исполнить их в точности.
Всё было не так. Всё. Его тон. Моя реакция. Всё! Абсолютно всё.
А ещё мне стало страшно. Я не понимала, что ему от нас нужно. Во внезапно вернувшиеся чувства или проснувшуюся после пятилетней спячки совесть я не верила ни на одну секунду. Слишком легко он от нас отказался. Слишком свободно дышал все эти годы. Зачем мы ему? Вот нам он точно не нужен. Ни в каком качестве. А мы ему зачем?
Не бывает так в жизни. Так что же такое произошло, что заставило эгоцентричного Кирилла вымаливать и унижаться? Всё и всегда крутилось вокруг него. Даже когда мы были вместе... Нет, скорее, был он, а я присутствовала рядом.
Меня вполне устраивало такое положение вещей. Я из тех женщин, что предпочитают держаться в тени, обеспечивая надежный тыл, давая опору своему избраннику, подстраиваясь под него. Хранительница домашнего очага – вот кем я себя видела. И искала мужчину, который мог бы стать мне несокрушимой стеной, закрыв собой от всего мира.
И Кирилл изначально показался мне именно таким человеком. Я уже говорила, что из рук вон плохо разбираюсь в людях? Олега произошедшее тоже застало врасплох. Он до сих пор корит себя за то, что не разглядел, не защитил. Отец, царствие ему, правда, Кирилла терпеть не мог, но кто же слушает родителей, когда любовь застит глаза?
Это потом я уже поняла, почему папа так сопротивлялся нашим отношениям. Всё защищала жениха, выгораживала, хвасталась его успехами. А ведь отец никогда и не сомневался в его способностях, не считал никчемным или неспособным содержать семью. Он просто видел – Кирилл не тот человек, что нужен мне. А я – не та, что нужна ему. И оказался прав.
И вот он вернулся. Привычный жить, не оглядываясь на окружающих, почему он вдруг возжелал взвалить на свою шею такую ношу, как ребёнок?
Боже, ребёнок! Спёрло дыхание. Пулей взвившись с места, я буквально влетела в нашу с Даней комнату.
Сопит. Широко раскинувшись на кроватке и обнявшись с любимой игрушкой – двести раз штопанным-перештопанным тряпичным зайцем. Мы зовём его Гадя Петрович. Потому что ничерта не понятно, какого оно пола. Застиранное сизое, некогда нежно-сиреневое, убожество. Уложить Даню спать без него смерти подобно.
Сына тихо всхрапнул и, пробормотав что-то невнятное, перевернулся на живот. Опять носик заложен... Да через мой труп Кирилл встретится с сыном!
Не знаю, что он там себе выдумал, и знать не хочу. Но поманить Даньку иллюзией отца, а потом отобрать? А ведь так и будет, если допустить их знакомство. Никто не даст гарантий, что, наигравшись в счастливую семью, бывший не испарится снова. А как объяснить это ребёнку?
Нет. Не будет этого! Это мой сын. Только мой. Кирилл потерял на него все права, купив пять лет назад билет в одну сторону до Лондона. У Даньки есть мама, куча дядей и тётей – родных и не очень, – а отца нет. Ещё вчера я жутко переживала по этому поводу, а тут внезапно поняла: ну и что? Чем такой отец, лучше...
Скрип ключа в замке отвлёк от подкатывающей истерики.
– Витёк? – тихо позвал из коридора Олежек. – Сис, ты где? Я тебе сейчас такой прикол расскажу!
– Привет, – прикрыв дверь в спальню, я подошла к брату и коротко обняла. – Чего так долго?
– Ты чё такая любвеобильная? Случилось что? – он разулся и прошёл на кухню. – О, а кто у нас был? – увидел вторую чашку.
– Всё в порядке. Потом расскажу, – так просто Олегу такое не поведаешь. Он ведь в состоянии поехать разбираться, что вполне может закончиться реанимацией для одного и КПЗ для второго. – Что за прикол?
– А! Знаешь, кто сегодня в качалку приходил? – не помню, рассказывала или нет, но помимо основной работы в автомастерской, два-три вечера в неделю Олег подрабатывает тренером в боксёрском клубе при тренажерном зале. – Эти твои ребята из группы. Тот высокий, с которым у вас шуры-муры, и такой патлатый, весь в пирсингах. Гришка, что ли?
– Грег, – поправила я. – И нет у нас никаких шуров-муров! С чего ты это взял?
– Э... Ты уверена? – брат почесал затылок и лукаво ухмыльнулся. – Что ж я зря профилактическую беседу с ним проводил?
– Профила... Олег! – что у меня за вечер такой? – Ну что ты лезешь, куда тебя не просят, а? Сильно?
– Что “сильно”?
– Подрались сильно?
– А что сразу “подрались”? – он попытался сделать вид, что надулся, но махнул рукой и рассмеялся. – Да поговорили просто. За чашкой кофе, как культурные люди. Я поэтому и задержался.
– Бли-и-ин... Что ты ему наплёл, ирод?
– Да ничего я не наплёл, сис! Успокойся! Прикольный пацан, кстати, – подмигнул он. – Чем тебя не устраивает?
– Да всем! В смысле, с чего ты взял, что я ему нужна? Он что-то сказал?
– А! – брат взъерошил мне волосы и чмокнул в макушку. – Значит, всё же интересно.
– Олег, ну что ты... – я тяжело вздохнула и сдалась: – Конечно, интересно. Как любой девушке. Но это не значит, что я чего-то хочу! Просто любопытно. Так что он про меня сказал?
