Текст книги "Маршрут: Ноль (СИ)"

Автор книги: Mrs. Mracopisec

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8. Разлом

Поле. Бездна выжженной солнцем травы, теряющаяся за горизонтом в грязно-желтой дымке, где небо сливается с землей. Пустое, как сознание, забывшее себя. Мы ехали по просёлку, и вдруг дорога упёрлась в «клацнувшую» тишину.

Именно клацнула. Резкий, сухой щелчок, будто гигантский невидимый выключатель рубил звук на корню. Мотор заглох сам собой даже не прокашлявшись. Ветер, что гулял по траве минуту назад, замер. Ни шелеста, ни жужжания, ни далекого лая. Только гул в ушах от собственной крови и ощущение, будто мир выдохнул и забыл вдохнуть. В этой звенящей пустоте, метрах в тридцати впереди, она и стояла. Машина.

Старая «Волга». ГАЗ-24, наверное. Чёрная, но не глубоким, благородным цветом, а выгоревшей, пепельной чернотой, как небо после долгой засухи. Она стояла криво – левым передним колесом в глубокой колее, словно её бросили здесь в спешке или в ужасе. Лобовое стекло было разнесено вдребезги, как от сильного удара головой или тяжёлым предметом. Осколки, похожие на ледяные слёзы, сверкали на капоте и на пыльной траве. Руль был вывернут неестественно, почти перпендикулярно колонке, словно последние руки, державшие его, свернули его в судороге. Левая передняя дверь распахнута настежь, зияя темнотой салона. Она висела, будто оборванный крик.

Я резко затормозил. Наш джип замер в десяти метрах от этой чёрной паузы в реальности. Пыль, поднятая остановкой, медленно оседала, вися в воздухе тяжёлым, золотистым туманом.

– Это она, – сказала Ольга. Её голос прозвучал глухо, как из-под воды, но в этой абсолютной тишине его гулкость оглушала. Она смотрела на «Волгу» не с испугом, а с каким-то жутким, глубинным узнаванием. Солнце палило ей в лицо, но… странно. Под её ногами не было тени. Лишь ровная, выжженная трава. По спине пробежал холодок.

– Та самая? – спросил я, и сам удивился, как спокойно прозвучал мой голос. Внутри всё сжалось в холодный комок.

– В которую ты садился. Или сядешь. – Формулировка была намеренно двусмысленной, как загадка сфинкса.

Я открыл дверь джипа. Воздух снаружи был горячим, сухим, пахнущим пылью и чем-то ещё… озоном? Как после грозы, которой не было. Я подошёл к «Волге». Каждый шаг отдавался гулом в подошвах. Заглянул в распахнутую дверь. Салон. Старый, потёртый пластик, выцветшая ткань сидений. И на переднем сиденье, рядом с вывернутым рулём, лежала книга. Тонкая, в простом картонном переплёте. Дневник. Я протянул руку, пальцы коснулись грубой бумаги. Открыл наугад.

Почерк. Мой. Узнаваемый, с характерным наклоном букв «д» и «у», с теми же завитками на «я» и «ф». Я читал строки, в которых описывался вчерашний ужин в придорожном кафе, разговор с трактористом, мысль о том, что пора бы уже доехать. Но вчерашнего ужина не было. Не было и тракториста. Мы ехали другим маршрутом. Между страниц выпало фото. Я поднял его.

На фото был я. Лет двадцать пять назад. В джинсовой куртке, с модной тогда прической, улыбающийся во весь рот, стоящий на фоне какого-то незнакомого здания. Одежда – чистые девяностые. Я никогда не носил такой куртки. И не был в том месте. Но лицо – моё. Даже шрам над бровью, который я получил в двенадцать лет. Как это возможно?

– Что это? – Мой голос сорвался на шёпот. Я обернулся к Ольге. Она стояла в двух шагах, её лицо было бледным, почти прозрачным в этом слепящем солнце.

– Это твоя запись. Ветка, которая ещё не случилась. Или которая случилась иначе. – Она говорила спокойно, как констатировала факт.

– Почерк мой… но я этого не писал. Фото – моё, но я там не был. Как?! – Внезапный гнев, смешанный со страхом, сжал горло. Я лихорадочно перебирал варианты: подделка? Галлюцинация? Но бумага под пальцами была настоящей, солнце жгло кожу – это не сон.

Ольга вздохнула. Вздох был глубоким, бесконечно усталым, как будто она несла этот груз веками.

– Потому что я не из прошлого, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. В её зрачках, казалось, отражалась не солнце, а какая-то другая, холодная звезда. – Не из девяносто третьего. Не из будущего, каким ты его себе представляешь. Я – из трещины в твоей памяти, где время спуталось.

– Чего? – Я переспросил, потому что слова не складывались в смысл. Они были как обрывки чужого, непонятного языка. – Изнутри? Чего?

– Изнутри тебя. – Она сделала шаг ближе. Я не отступил, но каждое мышце напряглось. – Не из девяносто третьего. Не из будущего. Из точки, где всё обрывается. Где ты теряешь нить.

– Ты… вымышленная? – Вопрос прозвучал жалко, как признание в слабости. – Придуманная мною? Галлюцинация? От усталости? От этой проклятой дороги?

– Нет. – Она покачала головой, и её волосы, тёмные, как ночь без звёзд, колыхнулись, не создавая тени. – Я – та, кого ты видел и не узнал. Та, что была всегда рядом, за углом сознания, в отражении запотевшего стекла, в шёпоте на ветру, который ты списывал на воображение.

Я смотрел на неё. Внимательно, как впервые. И всё сходилось, как детали жуткого пазла. Отсутствие тени. Глубокие, тёмные глаза, поразительно похожие на мамины, в которых всегда читалась какая-то древняя, вселенская грусть. Её фразы, обрывистые, иногда не связанные с контекстом, как обрывки старых, заезженных кассет, где слова стёрлись, осталась только мелодия смысла.

– Почему именно ты? – Голос дрожал. Я сжал дневник в руках, ощущая его вес. Это был не бред. Бред не пахнет пылью и типографской краской. – Почему ты преследуешь меня? Что тебе нужно?

– Потому что ты меня придумал. – Она говорила это без упрёка, как констатацию физического закона. – Ты искал спутника, и я возникла. Ты боялся одиночества, и я стала тенью. Ты искал правду, и я стала её зеркалом, пусть и кривым.

– Откуда? – Я почти кричал, но звук всё ещё был приглушён этой звенящей тишиной поля. – В какой точке? Что оборвалось?

Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул мимо меня, на разбитое стекло «Волги», на дневник в моей руке. Я вдруг понял: она ждёт, что я сам сложу кусочки. Как будто это тест.

– Из того места, где всё прервалось, – наконец сказала она. – Когда ты сделал выбор. Или не сделал. Когда дорога разошлась. И ты пошёл… сюда. В эту пустоту. А я осталась там. На развилке. Как знак.

Я хотел закричать. Кричать от бессилия, от абсурда, от этого кошмара, что ворвался в мой скучный, понятный мир. Но горло сжалось в тугой, холодный узел. Вышло только хриплое, сломанное:

– Ты… реальна? – Я протянул руку, не решаясь коснуться. Боясь, что пальцы пройдут сквозь, как сквозь дым. Но ещё больше боясь, что они упрутся в плоть – и тогда это будет значить, что всё правда.

Ольга подошла вплотную. Её близость не пахла ни духами, ни потом, ни чем-то земным. Она пахла озоном после грозы и пылью с забытых книжных полок. Она медленно, очень медленно положила свою ладонь мне на грудь, чуть левее сердца. Касание было лёгким, почти невесомым, но я почувствовал его сквозь рубашку, сквозь кожу, сквозь кости – как прикосновение стального жгута холода.

– А ты? – тихо спросила она, глядя мне в глаза.

В этот момент, будто по сигналу, камера в моём рюкзаке, старая плёночная «Зенит», пискнула. Резкий, пронзительный звук, разорвавший звенящую тишину как ножом. Я вздрогнул. Я не включал её. Она лежала там, запертая, с намотанной плёнкой. Механизм не мог сработать сам.

Рванувшись к рюкзаку, я расстегнул молнию. Камера была в руках. Тёплая от работы. Экран маленького ЖК-дисплея на корпусе загорелся тусклым синим светом. Изображение показывало меня за рулём этой самой «Волги». Лицо напряжено, глаза прищурены, смотрят вперёд, сквозь разбитое лобовое стекло. Рука в кожаной перчатке (у меня нет таких перчаток!) сжимает руль. На запястье – татуировка: координаты. Те самые, что я видел в дневнике.

– Это не я… не может быть. Но черты – мои, до мельчайшей морщинки. Даже шрам над бровью. Но я никогда не смотрел так – с этой смесью ужаса и ярости. И перчаток у меня нет. И татуировки. Я бы запомнил, если бы сделал себе такое. Но координаты… те самые. Значит… это всё-таки я?

Ольга наклонилась, заглянула через моё плечо на экран. Её дыхание коснулось моего уха – холодное, как ветер из забытого подземелья.

– Это ты, – сказала она ровно. – В момент до точки. До трещины.

Я резко развернулся, навёл объектив камеры на саму «Волгу», на её разбитое лобовое стекло, на пустой водительский сиденье. На экране… ничего. Только искажённые блики солнца на чёрном пластике. Но когда я снова навёл объектив на водительское сиденье, на экране опять возник образ: я за рулём, с татуировкой, с тем же отчаянным взглядом.

Камера фиксировала то, чего не было… или то, что было, но в другом времени.

Резкий звук – скрежет по плёнке. Механический, противный, как когти по стеклу. Камера дёрнулась в руках. Из щели для приёма плёнки выскочил маленький квадратик – как фото из автоматического фотоаппарата. Он плавно опустился на пыльную траву у моих ног.

Нагнувшись, я поднял его. Бумага была тёплой, ещё пахла фотохимией. Я перевернул.

На нём: я. Сплю за рулём. Голова запрокинута на подголовник, глаза закрыты, лицо расслабленное, почти безмятежное. Рядом, на пассажирском сиденье, сидит Ольга. Только её лицо… её лицо было в глубокой, чёрной тени. Неосвещённое. Как пустота.

Холодный пот прошиб меня. Это было не просто фото. Это был слепок реальности, которой ещё не случилось. Или уже случилось?

Камера полетела на землю. Она ударилась о твёрдую землю с глухим стуком, но… не выключилась. Объектив продолжал смотреть в небо. И маленький красный индикатор записи на корпусе мерцал.

Ольга отошла от меня. Не глядя на брошенную камеру, не глядя на фото в моей дрожащей руке. Она подошла к багажнику «Волги». Чёрный, металлический, покрытый слоем пыли.

– Здесь будет то, что осталось, – сказала она тихо, больше себе, чем мне. Её пальцы коснулись холодной ручки багажника.

Она потянула. Запирание сработало с сухим щелчком. Багажник открылся с протяжным, скрипучим стоном.

Внутри… лежал только один предмет.

Красный зонт. Яркий, алый, как кровь. Сложенный, в чехле. Он был сухим. Совершенно сухим. Но воздух вокруг него… пах мокрым асфальтом после летней грозы. Запах был так ярок, что я машинально огляделся в поисках туч. Но небо было чистым. Бесконечно голубым.

– Аня? – спросил я. Имя сестры, пропавшей много лет назад, вырвалось само. Той самой, что оставила после себя только этот запах мокрого асфальта и старую фотографию в красном платье.

Ольга кивнула, не оборачиваясь.

– Её след. Она была ближе, чем ты думал.

Я снова взглянул на дневник. Листки шевелились от лёгкого ветерка, что вдруг вернулся. Я нашёл последнюю запись. Крупные, торопливые буквы:

«Не забудь: ты уже здесь».

– Почему это всё происходит? – Мой голос был тихим, разбитым.

– Потому что круг не разорван, – сказала она. – Ты думаешь, время – это прямая? Линия от прошлого к будущему? Нет. Оно может сворачиваться. Как плёнка, которую перекрутили. Ты – место разлома.

Я снова поднял камеру с земли. Она была тёплой, индикатор всё ещё мигал. Я нажал на кнопку включения.

На экране – чёрный круг. В центре горела надпись: 9:30

Я закрыл объектив. Щелкнул крышкой.

В этот момент Ольга исчезла.

Не шагнула в сторону. Не растворилась. Её контуры поплыли, как изображение на плёнке, которую перематывают назад. Я инстинктивно протянул руку – пальцы схватили пустоту.

Остался только зонт. Красный. Как кровь. Как последнее доказательство, что всё это не галлюцинация.

Я посмотрел на часы. 9:29

Стрелка ползла вперёд.

Глава 9. Последняя запись

Дорога. Она никогда не кончалась. Просто меняла облик: от асфальтовой ленты, разъеденной солнцем и временем, до пыльного просёлка, где колёса нашего джипа буксовали в рыхлой земле, как в болоте забытых обещаний. Мы ехали без цели – или цель была в самом движении, в бегстве от тени, в поиске точки, где можно наконец выдохнуть. Но точка эта всё не находилась. Вместо неё находилась «Волга». Чёрная, молчаливая, как надгробие на могиле времени, стоящая посреди выжженного поля, где ветер гулял по траве, как призрак по развалинам.

Камера, старый верный «Зенит», отяжелевшая в руке, словно впитавшая в себя всю пыль и боль этого пути, теперь стояла на раскалённом капоте «Волги». Металл под ней пульсировал остаточным теплом, как умирающее сердце. Она смотрела в пустоту – в ту самую, что поглотила звук, что висела в воздухе густым, невидимым туманом. Я включил просмотр. Экран ожил, мерцнул, и я залип. Кадры были чужими, но сняты с моего ракурса, моими руками, с той же самой, знакомой до боли дрожью в пальцах, что появлялась, когда я пытался поймать ускользающий момент.

Первый кадр: салон «Волги». Я за рулём, но в рваной потёртой кожаной куртке с потёртыми локтями, которую никогда в жизни не надевал. В зубах – сигарета. Дым стелется по салону, клубится, смешиваясь с пылью солнечных лучей, пробивающихся сквозь разбитое лобовое стекло, создавая призрачные узоры на обивке. Я не курю. Никогда. Но здесь, на плёнке, я делаю это с привычной, отработанной небрежностью. Рядом, на пассажирском сиденье, – Ольга. Её лицо искажено криком, рот открыт в беззвучном вопле, глаза широко распахнуты в ужасе. Я читал по губам, по напряжённым мышцам лица: «Не езжай!» Словно она знала. Словно предупреждала меня самого из другого времени.

Следующий кадр резок, как удар. Я вырываюсь из машины, рывком распахивая дверь. За спиной горит небо. Не закат, не зарево – пожар. Оранжево-чёрные, ядовитые языки пламени пожирают горизонт, подбираются к самому краю кадра, угрожая поглотить и меня, и камеру. Я никогда этого не видел. Не помнил. Но страх, исходивший от того кадра, был реальным. Осязаемым.

Я резко перемотал назад. Пальцы скользили по пластиковым кнопкам – ледяные, несмотря на жару. И вот: человек садится в «Волгу». Камера слегка дрожит, словно рука оператора дрожит от страха или предчувствия. Он поворачивается – лицо в глубокой тени под козырьком. Но я узнал черты. Свои. И чужие одновременно. Та самая татуировка координат на запястье. Та же куртка. Только взгляд… взгляд был другим. Усталым. Безнадёжным. Как будто он уже знает, чем всё кончится.

– Это… – выдохнул я, воздух застрял в горле, сжался комком под рёбрами.

– Ты, – сказала Ольга. Её голос прозвучал рядом, тихий и неизбежный, как тень, что падает от человека в полдень. Она стояла рядом, её силуэт сливался с силуэтом «Волги», словно они были частью одного целого, одного застывшего момента времени.

Внезапно, как вспышка старого неисправного кинопроектора, память выхватила другой образ. Не отсюда. Не с этой дороги. Мама. В комнате, залитой тусклым серым светом дождливого дня. Капли стучат по подоконнику, как метроном, отмеряющий время. Она сидит в старом кресле, держит в руках старую выцветшую фотографию. Картон пожелтел по краям. Я, маленький, лет семи, тянусь, пытаясь разглядеть, что там. Кто там. Она резко убирает картон за спину – жест резкий, как удар хлыста. Лицо её напряжено, в уголках глаз залегли морщинки, которых я раньше не замечал.

– Иногда надо отпустить, – говорит она, и в её голосе звучит усталость целой жизни, тяжесть, которую я тогда не мог понять.

– Что? – не понимаю я, ребёнок, обиженный на тайну, на то, что меня отстраняют.

– Всё, – вздыхает она, и взгляд её устремлён куда-то вдаль, сквозь стену, сквозь дождь. – Или кого-то.

Я тогда не понял. Слова повисли в воздухе, непонятные, как иероглифы. Но сейчас, глядя на себя – водителя в чужой куртке, на призрачную фигуру в плёнке, на застывшее в зеркале старое лицо, – понял. Горько и ясно, как полынь. Я никогда не отпускал. Ни отца, исчезнувшего в дымке девяностых, оставившего лишь запах дорогого одеколона и пустое место за столом. Ни себя того, юного и наивного, верившего, что дорога ведёт куда-то, а не просто уходит из ниоткуда в никуда. Ни Аню, её смех, её красное платье, оставившее лишь запах мокрого асфальта и этот проклятый красный зонт. Я держался за обрывки, за тени, за «что, если бы…», за дороги, не свернувшие туда, куда нужно. Я цеплялся за прошлое, как утопающий за соломинку, не понимая, что оно тянет меня на дно.

Я был монтажом из обрывков – воспоминаний, страхов, неудавшихся дублей, склеенных в нечто, лишь отдалённо напоминающее человека. Коллажом, который начал распадаться по швам здесь, в этом поле, у этой машины, под этим безжалостным солнцем. Каждый шов, каждая склейка ныла и болела, как старая рана.

Я нажал паузу. Механический щелчок прозвучал особенно громко в звенящей тишине. На экране замер последний кадр – лицо в зеркале заднего вида. Моё. Но старше. Годы, которых я не прожил, оставили на нём свои следы: глубокие морщины у рта, тёмные круги под глазами, впадины на щеках. Уставшее. С глазами, в которых плещется бездна, знакомая до тошноты. Глаза того, кто видел слишком много концов, которые никогда не наступали. Кто видел, как горит небо.

Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке из рёбер. Каждое сокращение отдавалось болью в висках. Я перемотал на самый конец плёнки. Пластик скрипел под пальцами. Экран мигнул, погас на долю секунды, погрузившись в кромешную темноту. В этой черноте вспыхнула надпись, выжженная белым, нестерпимо ярким огнём:

КОНЕЦ – ЭТО НАЧАЛО.

И снова – видео. Только один статичный кадр. Я сижу перед камерой, на фоне того же самого выжженного поля. Ветер треплет мои волосы. Говорю, губы шевелятся, я вижу это, но звука нет. Ни единого шороха. Только немая мольба или проклятие, застывшее на моём лице. Я смотрю в объектив, и в моих глазах – тот же ужас, что и у Ольги на первом кадре.

Потом за моей спиной, словно материализуясь из разреженного горячего воздуха, появляется фигура. Сначала расплывчатая, как туман над рекой на рассвете. Потом – лицо. Моё. Только старше. Значительно старше. Лицо из зеркала заднего вида. Морщины глубже, взгляд ещё более усталый, но в нём – ни капли удивления. Только холодное, отстранённое знание. Он смотрит прямо в объектив. Прямо на меня. Сквозь время, сквозь плёнку, сквозь реальность. В его взгляде – ни капли надежды. Только принятие. И тоска. Безмерная тоска.

Я выключил запись. Кнопка щёлкнула с сухим, окончательным звуком. Экран продолжал светиться. Тусклый, призрачный свет, как светлячок в банке. Я вытащил батарею. Раздался резкий щелчок. Экран не погас. Он продолжал светиться, показывая застывшее изображение меня и моего будущего (или прошлого?) двойника. Два меня, застывшие в вечности.

А потом из корпуса камеры, из самого сердца этой железной коробки, донёсся шёпот. Тихий, шипящий, как ветер в разбитом стекле, как шорох страниц старой книги. Тот самый:

– Ты уже здесь…

Я вздрогнул всем телом, камера выскользнула из онемевших пальцев и упала на пыльную траву с глухим, стучащим по костям стуком. Экран погас. Наступила тишина. Но шёпот, казалось, остался. Звучал у меня в голове. Звучал в крови. Он стал частью меня.

Ольга стояла рядом. Неясно, когда она появилась. Словно всегда была здесь, часть этого пейзажа, часть этой аномалии, часть «Волги». Её присутствие было таким же естественным, как солнце над головой, и таким же чуждым.

– Скажи мне, кто я, – сказал я, и голос прозвучал чужим, хриплым, как скрип несмазанных колёс. – Я – он? Я – отец? Тот, кто сгорел в этой машине? Тот, кто оставил след? Кем я должен стать?

Она не ответила сразу. Только смотрела. Её глаза, глубокие, как колодцы в заброшенных деревнях, отражали мою растерянность, мой страх, мою бесконечную усталость от этой дороги, от этих кадров, от самого себя.

– Ты – тот, кто остался, – наконец произнесла она, и каждое слово упало камнем в звенящую тишину, отозвалось эхом в поле. – Остался внутри. В точке разлома. В центре петли. Ты – свидетель. И пленник одновременно. Ты – тот, кто помнит. И тот, кто забыл, как забыть.

На обочине трассы, вдалеке, там, где пыльная дорога вильнула в сторону, теряясь в дымке, появился силуэт. Я машинально поднял камеру, всё ещё держа её в руке, холодную и мёртвую. В объективе – «я». Стою у «Волги», прислонившись к крылу. Смотрю вдаль. В той же рваной кожаной куртке, с сигаретой в зубах. Дым струится в неподвижный воздух. Другая версия. Другой дубль. Момент, которого не было. Или который был иначе. Момент выбора, не сделанного здесь, но сделанного там.

– Всё повторяется? – прошептал я, глядя на своё двойное отражение: одно – в маленьком стекле объектива, другое – далёкое, призрачное на обочине. – Мы обречены проходить это снова и снова?

– Нет, – мягко поправила Ольга. Её голос был как шелест сухой травы. – Всё уже было. Каждый твой шаг, каждая ошибка, каждая надежда, каждая слеза на этой проклятой дороге – уже отсняты. Уже смонтированы. Теперь ты только смотришь. Наблюдаешь за монтажом собственной жизни. Как зритель в кинотеатре, который не может выйти.

Я закрыл объектив. Щёлкнул крышкой. Но видел. Видел силуэт у дороги, застывший в мареве жары. Видел застывшее изображение на выключенном экране камеры. Видел старое лицо в зеркале заднего вида. Видел красный зонт на сиденье. Видел поле. Видел дорогу, уходящую в никуда.

И тут я заметил. Красный зонт. Он снова был на переднем сиденье «Волги». Сухой. Невинный. Как капля крови на снегу. Как обещание дождя в пустыне. Он лежал там, словно его никогда и не уносили. Лежал, как неразгаданная тайна.

А на экране камеры, который я только что выключил и вынул батарею, который должен был быть куском мёртвого пластика, вдруг вспыхнул новый файл. Не видео. Просто иконка и название, чёрные на сером фоне:

Я не нажимал «запись». Я даже не смотрел в этот момент в объектив. Я смотрел на силуэт на обочине. Файл появился сам. Как приговор. Как последняя точка в цикле, который, как я теперь понимал, никогда не замкнётся. Потому что конец – это только начало следующего дубля. Потому что дорога не кончается. Она только меняет направление. Потому что я уже здесь. Всегда. В этом поле. В этой машине. В этом кадре. В этой бесконечной проклятой гонке по кругу, где каждый поворот ведёт обратно к началу. К «Волге». К камере. К последней записи, которая на самом деле – первая. Ты уже здесь. И ты никуда не денешься.