Текст книги "Маршрут: Ноль (СИ)"

Автор книги: Mrs. Mracopisec

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25. Авария

Я держал руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Асфальт уходил под колёса бесконечной рекой, и впервые за всё это время я знал: что делать. Не бежать, не петлять, не спорить с тенями. Разорвать петлю.

Фары грузовика выросли из тумана, как глаза чудовища. Белый свет полоснул меня, и сердце отбило один-единственный удар – последний. Я не моргнул. Нога вдавила газ до упора.

– Давай… – прошептал я. – Только так.

Грузовик приближался, раздувался, металлом нависал надо мной. Казалось, секунды превратились в километры. Мир замедлился. Двигатель «Волги» ревел, но звук уходил куда-то вниз, в вязкую тишину.

И в тот миг, когда столкновение должно было разорвать меня на куски, время остановилось.

Я видел каждую деталь отдельно: капли воды, зависшие в воздухе над капотом, искру сигареты на обочине, летящий в никуда клочок газеты. Даже собственное дыхание застыло у губ.

А грузовик… исчез.

Передо мной стояла Ольга. Никакого металла, никакой кабины. Она держала над собой красный зонт. Полотно зонта капало водой, хотя дождя не было. В её глазах отражался свет фар, которых больше не существовало.

Я ударил по тормозам, но педаль ушла в пол в пустоту. Машина замерла, как вкопанная.

На лобовом стекле медленно расползлась трещина. Не паутина, не хаотичные линии, а идеальный круг. Почти ровный, будто нарисованный циркулем. «Ноль».

Ольга подошла ближе. Туфли её не оставляли следов на асфальте. Она наклонилась к окну и постучала костяшками пальцев. Звук гулко отозвался в пустоте.

– Ты уже мёртв, Марк, – сказала она. Голос её был безэмоционален, ровен. – Прими это.

Я сжал руль сильнее. На губах появилась сухая усмешка.

– Если я мёртв… – прошептал я, глядя на идеальный круг перед собой, – то почему до сих пор чувствую страх?

Ольга раскрыла зонт шире, и тень от него легла на моё лицо. Она не ответила.

Я понял одно: это ещё не конец.

– Прими, – повторила Ольга, как будто диктовала диагноз.

– А если я не пациент? – я качнул головой в сторону трещины. – Если я оператор?

Она посмотрела на круг на стекле, как смотрят на линзу офтальмоскопа.

– Тогда у тебя очень плохой объектив.

Капли на куполе зонта висели, как ртуть. Ни одна не срывалась. Мотор молчал, стрелка тахометра застыла на нуле. Только часы Странника на панели доживали свой маленький бунт: секундная дернулась – и тоже встала на 9:30.

– Дай хотя бы причину, – сказал я. – Почему «прими»? Зачем? Чтобы что?

– Чтобы перестало болеть, – ответила она без пафоса. – Ты держишься за боль, как за руль. Отпусти – и рули уже не будет.

– Звучит как чудесный способ влететь в кювет, – усмехнулся я. – Я всю жизнь веду.

– Вёл, – поправила она.

Круглая трещина дышала. Я видел, как по кромке пробегает едва заметный рябящий ореол, словно стекло стало водой. Я протянул палец и остановился в сантиметре – помнил закон: не трогать. Этот жест однажды спас мне петлю. Но что, если сейчас – наоборот?

– Не бойся, – сказала Ольга тише. – Это не стекло.

– А что?

– Диафрагма.

Слово щёлкнуло где-то в затылке, и круг ответил – сузился, затем расширился, как зрачок на свету. Внутри проявился кадр: я – мальчишка под одеялом с фонариком, шепчу «папа», и тень в углу делает шаг. Щелчок – и кадр сменился: мать с красным зонтом в толпе; еще – детская площадка, Аня смеётся, а её смех звучит как радиопомехи; еще – тёмный коридор НИИ, надпись «Не ищи Ноль».

– Панорама моей головы, – сказал я. – С подборкой лучших катастроф.

– Не катастроф, – Ольга отрицательно качнула зонтом. Красный купол оставил на воздухе еле заметную дугу. – Сцен. Ты снимал, чтобы помнить. Теперь – чтобы отпустить.

– И умереть?

– Ты уже… – она не договорила. – Это – чтобы ты перестал играть смерть как роль.

Внутри круга появился я-2024, сидящий рядом на пассажирском, да так близко, будто камера стоит у него на коленях. Он смотрел прямо мне в глаза – впервые вживую. Губы шевельнулись: «Не садись за руль». Я развёл руками.

– Опоздал, дружище, – сказал я. – И, кажется, мы уже… врезались.

Воздух в салоне пошёл волнами. Пластик панели скрипнул, будто у него тоже есть кости. В круге мелькнул грузовик – кадр на один такт – и тут же исчез, как вырезанный ножницами. На его месте – пустая дорога и знак «0 км». Я слышал сердце. Не своё – дороги.

– И что ты предлагаешь? – спросил я у Ольги. – Шагнуть?

– Выбрать, – сказала она. – В первый раз по-настоящему.

– Между чем?

– Между смотреть и жить.

Я посмотрел на «Зенит» на сиденье. Он не был включён, но я чувствовал взгляд объектива. Красная точка не горела – и всё равно казалось, что она мигает. Я положил ладонь на корпус. Металл – холоден, как её губы.

– В прошлый раз спасло «не трогать», – сказал я. – Правила меняются?

– Контекст меняется, – ответила она. – Правила – ты.

Круг расширился ещё раз и стал ярче. Внутри – палата с календарём 23 сентября 1993; я – с чужими руками – тянусь к этому же стеклу, но по ту сторону. Наши пальцы почти встречаются. Я услышал собственный шёпот из палаты: «Проснись». Здесь, в машине, из темноты радио повторило ту же реплику – без помех, чисто, как титр.

– «Проснись» куда? – спросил я. – В больничную роль? В дорожную смерть? В никуда?

– В выбор, – сказала она. – Сначала ты поймёшь, что можешь. Потом – что должен.

– Ненавижу «должен».

– Тогда начни с «могу».

Я поднял взгляд на трещину. Изнутри пошёл лёгкий пар, как если бы за стеклом – не воздух, а тёплая вода. Я осторожно приблизил ладонь – перепонки тепла коснулись кожи. Никакого удара, никакой боли. Напротив – избавительное онемение, похожее на первый глоток наркоза.

– Если я войду, – спросил я, – там он останется? Мой отец. Или это всегда был я?

Ольга не ответила сразу. Капли на зонте дрогнули и зависли снова.

– Там никто не останется, – сказала наконец. – Потому что ты перестанешь делить.

– И если я не войду?

– Будешь держаться за руль, который не существует.

По панели пробежала тень – как от крыльев. Я вздрогнул. Часы кратко звякнули и… пошли вперёд. 9:31. 9:32. Стрелки дрожали, как если бы им было страшно.

– О! – я улыбнулся неожиданному теплу. – Значит, можно привить времени смелость.

– Можно, – согласилась Ольга. – Но долго ты так не протянешь. Это как держать дверь плечом – пока не придут все.

В круге вспыхнули лица: мать, Аня, таксист Гена, Странник, девочка-ладонь на стекле, и – я сам, слишком многие. Мы глядели друг на друга из разных лет, как из соседних комнат коммуналки. Они не звали. Они смотрели без претензии. Смотри – и иди.

– Ладно, – сказал я слишком бодро, как перед прыжком с моста. – Варианты: с камерой или без?

– Без, – сказала Ольга. – Иначе это будет ещё один дубль, а не выход.

Я посмотрел на «Зенит». Не включай. Сколько раз я слышал. Сколько раз – нарушал. Я взял камеру, вдохнул запах железа и пыли, и – осторожно положил её на коврик, спинкой вниз. Объектив – в потолок. Глаз – закрыт. Не прощаясь.

– Запомни, – сказала Ольга тихо. – Отпускать – не значит терять. Это наоборот.

– Ты уверена, что не перепутала? – спросил я, но улыбнулся сам себе. – Ладно. Хватит репетиций.

Я поддался вперёд и коснулся круговой трещины тыльной стороной ладони – как клятву, а не как удар. Стекло ушло вглубь, будто под ним – тёплое озеро. Волна прошла по салону, легла мне на грудь. Радио выдало чистый тон, как в начале передачи. Часы остановились на 9:33.

– Марк, – сказала Ольга, и впервые за всё время в моё имя вложили тепло. – Если станет страшно – не закрывай глаза. Ничего не кончается там, где ты смотришь.

Красный зонт мягко коснулся краешка круга – и ткань ушла внутрь, как в люк. Следом – её пальцы. И – тень от купола легла на мой лоб не холодом, а каким-то детским полднем. Я ощутил запах мокрого асфальта после летнего дождя. Тот самый, первородный.

– Иди, – сказала она.

– А ты?

Ольга чуть наклонила голову.

– Я – всегда рядом, когда ты идёшь. Но только пока идёшь.

Круг стал больше – теперь он занимал половину стекла. Внутри – шевеление света, как в коридоре зеркал. Я понял, что слышу тихий смех – Анин – и шёпот – отцовский – и свой: все три не спорят, а складываются.

– Последний дубль? – спросил я.

– Первый шаг, – поправила она.

Я сделал вдох – настоящий, тяжёлый, живой. И потянулся к кругу уже всей ладонью.

В этот момент за моей спиной тихо щёлкнул «Зенит». Не включился – просто коснулся памятью. Я не обернулся.

– Поехали, – сказал я.

Круг принял руку, как антракт – шаг. И мир, который так долго стоял на паузе, сдвинулся – на толщину кадра.

Я вошёл в круг – и меня повергло в падение. Но не вниз: падение было во все стороны сразу. В груди раскрылся холодный вакуум, как если бы меня вывернули и оставили оболочку скользить по стеклянному туннелю. Звуки не исчезли, а стали бесконечно длинными, протянутыми, как магнитофонная плёнка на перемотке.

Где-то сбоку дрогнуло пятно света – и я понял, что лечу мимо собственных воспоминаний. Они были как старые слайды: один миг вспыхивает, а другой тут же стирается. Я увидел:

– маленький я, прячущийся под столом во время грозы;

– отца, подбрасывающего меня в воздух и ловящего, хотя в жизни такого никогда не было;

– Ольгу – то ли женщину, то ли врачиху, то ли призрак – держащую красный зонт на фоне туманной трассы.

Слайды наслаивались друг на друга, словно не было различия между правдой и вымыслом. И чем дальше я падал, тем сильнее понимал: всё это снято мной же.

Внезапно – удар. Я оказался снова за рулём. «Волга» стояла посреди трассы, фары включены. На лобовом стекле – тот же круг, но теперь он был выпуклым, словно дышал наружу. Я коснулся – и понял: это не трещина, а зеркало.

В зеркале – я. Но не тот, что сидит здесь. Старше. С морщинами вокруг глаз и седыми висками. Он посмотрел прямо на меня и тихо сказал:

– Ты сделал это.

Я хотел спросить «что именно», но губы не слушались. Зеркало затуманилось, и в отражении снова появилась Ольга. Она держала зонт, но теперь ткань зонта была не красной, а белой, почти прозрачной.

– Всё это время, – произнесла она мягко, – ты не бежал от аварии. Ты ехал навстречу ей. Потому что только там – ноль.

Я посмотрел на круг и понял: он стал идеально ровным, сияющим, как объектив камеры. И внутри – темнота, но не пустота. Скорее, зал ожидания.

– Ты сказал, что я мёртв, – хрипло произнёс я. – Но почему тогда мне дают выбирать?

Ольга улыбнулась впервые по-настоящему. Её губы дрогнули – и не было в этом ни холода, ни угрозы. Только усталость.

– Потому что смерть – это не конец. Это дубль. А ты всегда был оператором, Марк. Ты решаешь, что оставить в финальном монтаже.

Я вжал голову в подголовник. Глаза сами собой закрылись – и я услышал треск киноплёнки. Мир стал шевелиться. Машина дрогнула, двигатель кашлянул, будто собирался снова поехать.

Я открыл глаза – и увидел: круг на стекле исчез. Вместо него – паутинка мелких трещин. Как после удара… грузовика? Но вокруг – тишина. Ни света фар, ни гудка, ни дороги. Только я и пустой туман.

– Значит, авария всё-таки была? – спросил я в пустоту.

Радио ожило. На этот раз не помехи, а чёткий голос. Мой голос.

– Была. Есть. Будет. Но теперь это твой выбор.

В салоне стало светлее. Я обернулся – на заднем сиденье лежал красный зонт. Он был мокрый, капли стекали на обивку. Но дождя по-прежнему не было. Я дотронулся – и почувствовал знакомый запах: мокрый асфальт, тот самый с девяностых.

Сердце стукнуло раз, другой.

– Прими, – эхом прозвучал в голове голос Ольги.

Я взял зонт в руки и раскрыл его. И тут заметил: ткань вся в мелких отверстиях, будто её прожгли искры плёнки. Между ними – кусочки света. В каждом я увидел сцену своей жизни, но все они заканчивались одинаково: удар, туман, дорога.

Я понял: я держу монтажный лист, собранный в один предмет.

Я выдохнул и позволил зонту закрыться. В ту же секунду стрелки часов на панели дрогнули и начали идти вперёд. Долго, упорно, будто отмеряя новую плёнку.

Я улыбнулся впервые за всю дорогу.

– Ладно, – сказал я. – Пусть будет так.

Фары вспыхнули ярче, двигатель рыкнул, и «Волга» двинулась вперёд, разрезая туман.

Где-то позади, в глубине памяти, хлопнула дверь. Я знал: Ольга ушла. Растворилась, как обещала.

Но её слова остались рядом: «Ты уже мёртв. Прими это.»

А я ехал дальше – впервые понимая, что смерть можно принять не как конец, а как точку отсчёта.

И на лобовом стекле отражался круг. Он не был трещиной. Он был нулём.

Глава 26. Коридор зеркал

Коридор начался внезапно – будто дверь в него открылась прямо из тумана. Никакой арки, никакого предупреждения. Просто я сделал шаг вперёд, и асфальт под ногами превратился в холодный каменный пол.

С обеих сторон вздымались зеркала. Высокие, как окна в заброшенной школе, они уходили в бесконечность. Света не было, но отражения жили собственной жизнью – колыхались, мерцали, шептали.

Я подошёл к первому. В нём я увидел себя за рулём – секунду до столкновения с грузовиком. Лобовое стекло взрывается осколками, кровь брызжет на руки. Я моргнул – и зеркало снова показало пустоту.

Следующее – больничная палата. Белая комната, запах карболки, руки с дряблой кожей. Я пытаюсь встать, кричу, что я не Валерий, а вокруг врачи качают головами. На тумбочке мигает красным глазом «Зенит».

Я прошёл дальше. В третьем зеркале – я сам, но старик, сидящий на кухне один. Стол пуст, лишь пустая бутылка и стопка фотографий. Никто не звонит, никто не приходит. Молчание такое густое, что, кажется, звенит в ушах.

Каждое зеркало было приговором. Каждое показывало конец – и все они были моими.

Под ногами хрустело. Я опустил взгляд и увидел, что пол усыпан плёночными кадрами. Старые, потёртые негативы, прозрачные в свете, которого здесь не было. На них – мои воспоминания: детский велосипед, мать с пакетом продуктов, отец с поднятой рукой, девочка с зонтом. Я наступал на них, и кадры трескались под подошвами.

Я ускорил шаг, не в силах больше смотреть в боковые отражения. Но зеркала тянулись бесконечно. В каждом – мой финал, менялись лишь вариации: то машина, то палата, то ночь на трассе, где я один.

И вдруг – последнее зеркало. Оно отличалось от других. Рама была деревянной, покосившейся, будто вытащенной из детской. Я остановился, боясь поднять глаза.

Когда поднял – увидел Аню. Она стояла там, по ту сторону зеркала, с красным зонтом в руках. Зонт был слишком большой для её маленькой фигуры, но она держала его уверенно. Глаза у неё были серьёзные, совсем не детские.

– Выбери жизнь, – сказала она тихо.

Слова ударили сильнее, чем все сцены смерти до этого.

Я протянул руку к стеклу, но оно оказалось ледяным и твёрдым.

И в этот момент я услышал голос. Глубокий, знакомый до боли.

– Сынок, – сказал он. – Хватит бегать.

У меня перехватило дыхание. Голос отца звучал так ясно, будто он стоял рядом, в шаге от меня.

Аня в зеркале подняла зонт, и его красный купол закрыл половину её лица. Но губы всё равно шевельнулись:

– Выбери.

И я понял, что дальше пути назад не будет.

Я не выдержал. В груди поднялась тупая, тяжёлая злость – не на отца, не на Ольгу, даже не на себя прежнего, а на этот бесконечный каталог концов, разложенный вдоль стены, как витрина в морге. Я наклонился, поднял с пола тяжёлый осколок рамы и изо всех сил ударил по ближайшему зеркалу.

Стекло не звякнуло. Оно издало вдох – будто кожа, сведённая холодной судорогой, – и прогнулось, пружинисто, затем выровнялось, оставив на поверхности круги, как на воде. В них на секунду проявился мой отец, наклонённый над капотом «Волги», и исчез. Я ударил ещё раз – то же самое. Ни трещины, ни скола. Лишь круги, расходящиеся идеальным нолём.

– Ладно, – прошептал я. – Если не ломается, сломаю я.

Я шагнул к следующему и ударил ладонью. Зеркало взялось теплом, словно кто-то с той стороны приложил ко мне руку. Из глубины поднялось отражение – я, в больничной пижаме, с чужими руками-верёвками. Он улыбнулся – моей неловкой, оборонительной улыбкой – и положил ладонь навстречу. Между стеклом и кожей возникла тонкая, липкая плёнка, будто нас склеили.

– Не надо, – сказал я и резко отдёрнул руку.

Было поздно. Отражение дернуло меня к себе. Не силой – тягой, как ветром внутрь. Пятки соскользнули по плёночным кадрам, которые хрустнули, будто высохшие листья. В кадрах мелькнули мои глаза, моё детство, моя камера – и всё это прошло под подошвами. Я упёрся плечом, распластал пальцы по камню пола, и тогда отпустило.

– Спокойно, – сказал чей-то голос у самого уха, и лишь через секунду я понял: это я сам. – Спокойно, парень.

В третьем зеркале «я-старик» поднял голову из полутьмы кухни и шевельнул губами. Ни звука – но я прочитал:

«Сядь». Слово простое, но в нём был уют. Стул в отражении выдвинулся сам, приглашающе. Я машинально сделал шаг – и поймал себя.

– Не сегодня, дед, – сказал я ему. – У меня репетиция выбора.

Он устало кивнул, будто действительно понял, и погас, как лампа.

Чем дальше я шёл, тем живее становились отражения. В одном – «я-за-рулём» повернул голову и настойчиво показал жест «разворот». В другом – «я-в-палате» протянул «Зенит», и красная точка на камере вспыхнула, как глаз. Третье зеркало пахнуло бензином; четвёртое – йодом; пятое – мокрым железом; шестое – никаким запахом, чистым нулём.

– Сынок, хватит бегать, – повторил голос отца. Я не понимал, откуда он – издалека или из груди. – Остановись, посмотри на стекло и реши, какое – твоё.

– Они все мои, – сказал я. – В этом и трюк.

Под ногами лежали лестницы из кадров. Я присел и поднял один на просвет. На нём – я с Аней на детской площадке. Она смеётся, держа мел, а солнце просвечивает сквозь красный купол зонта, превращая её волосы в золотую паутину. Я улыбнулся, и в этот момент свет пересветил кадр – эмульсия побелела. Кадр стал пустым, как лицо без черт.

– Прости, – сказал я ничему и положил пленку обратно.

Первое зеркало справа хищно блеснуло. В нём – авария. Но не та, на трассе: я сам бегу навстречу собственному грузовику – громадному, бесформенному, как вина. На стекле грузовика – мой почерк: НЕ САДИСЬ ЗА РУЛЬ. Я рассмеялся беззвучно: подсказки всегда приходят, когда уже поздно. В отражении водительский «я» усмехнулся тоже – и мотнул головой: «не поздно». Я отвернулся.

Второе слева шевельнулось. Там был коридор больницы, белый и чистый, как первичный снег. Я – в халате – закрывал створку шкафа, куда только что положил камеру. И тут же – из глубины – чёрный силуэт, родной до боли: Ольга в белом, но лице нет лица, только очертание под красным куполом. Она подняла зонт и коснулась стекла изнутри: круг пошёл волной и впился в мои пальцы липкой присоской. Я рванул руку – и стекло хищно подалось за мной, пытаясь вытянуть. Я оборвал пленку, как старую нить, и вырвался.

– Нельзя бить, – прошептало где-то. – Нельзя включать. Нельзя подходить…

– Нельзя жить, – огрызнулся я в пустоту. – Удобно вам там перечислять.

Я остановился. Сердце билось так, будто вместо крови в нём плёнка, и каждый удар – следующий кадр. Я понял: если буду идти дальше, не выбирая, коридор никогда не закончится. Он будет размножаться, как «Волги» на дороге.

Тогда я сделал странную вещь. Закрыл глаза.

Дышал. Слушал. Сначала услышал себя – пульс, шаг, лёгкие. Потом – шорох плёночных лент под ногами. Потом – далёкий шум трассы, которой здесь не должно быть. И – сквозь всё это – тихий детский смех. Не насмешка. Приглашение. Я открыл глаза.

На полу рядом лежала новая полоска пленки, которой раньше не было. На ней – коридор зеркал. Я – со стороны – иду вдоль зеркал, как сейчас. И в самом конце ленты – крошечная красная точка. Я наклонился, присмотрелся: точка – не дефект, а зонтик. И под ним Аня. Она глядела прямо на меня со стекла, но не из последнего зеркала – сквозь плёнку. Как через окна поезда.

– Идём, – сказал я себе. – Не разбивать. Смотреть и идти.

Я пошёл быстрее. Отражения оживали, но я не задерживался. Куда-то слева бежал «я-девяностых», справа – «я-2024» нервно барабанил пальцами по панели, дальше – «я-в-белом» кивал кому-то за дверью «Перевод в отделение». Все они тянули – не как враги, как родня: останься у меня, тут тепло. Я шёл мимо – как по станциям, на которых не нужно сходить.

И вот – зеркало с деревянной рамой. Детское. Покосившееся. Я остановился, не сразу решаясь поднять взгляд. Поднял.

Аня стояла внутри, как в окне. У ног – круги из мела. В одной руке – зонт, в другой – мел, и пальцы у неё были в белой пыли. Она серьёзно смотрела на меня: ни обиды, ни страха.

– Выбери жизнь, – сказала она.

– Что это значит? – спросил я. – Уточни, пожалуйста. Я тупой, когда страшно.

Она кивнула в сторону пола. У самого цоколя рамы лежала короткая плёночка – всего три кадра. На первом – я держу руль. На втором – пустые руки. На третьем – ладонь, прижатая к стеклу, и круг, который расправляется изнутри.

– Сынок, хватит бегать, – сказал голос отца – мягче, чем когда-либо. Не приказ. Просьба.

– Я и не бегу, – сказал я. – Я иду.

Я прислонил ладонь к холодному стеклу. На этот раз оно не липло. Наоборот – давало опору, как лёд, по которому можно скользить. Аня подняла зонт, и красная тень легла мне на пальцы. В отражении впервые не было меня – там был проход: не коридор, не палата, не трасса, а двор – с лужами после дождя, с качелями, с запахом мокрой земли. Никакого трагического света, никакой драматической музыки. Обычный вечер.

– Туда? – спросил я.

Аня улыбнулась – настоящей детской улыбкой, где видны все неровности, и вежливо посторонилась, будто держала мне дверь. Я почувствовал, как где-то у затылка щёлкнул замок – тот самый, который держал мои копии на месте. Внутри стало легче.

Сбоку что-то дёрнулось – другое зеркало попыталось поймать мой угол, подсунуть картинку «палата». Я не повернул головы. Впервые не проверил. Положил вторую ладонь на стекло – обе руки легли, как в детстве на холодное окно, когда смотришь на снег во дворе. Стекло поддалось, как плотная ткань воды.

– Если я войду, – сказал я, – я перестану быть им? Теми всеми?

Голос отца ответил без паузы:

– Ты перестанешь быть «всеми», чтобы снова стать собой.

– Больно будет? – спросил я рефлекторно.

– Будет правда, – сказал он.

Я глубоко вдохнул. Руки мои – мои – лежали на стекле. Тени за спиной сошлись и перестали спорить. Плёночные кадры под подошвами перестали хрустеть – будто их кто-то аккуратно собрал. В коридоре стало слышно только одно – тиканье часов. Я не видел их, но знал: стрелки больше не бегут назад.

– Тогда идём, – сказал я. – Но – без камеры.

Аня кивнула. Я сделал шаг – сквозь. Стекло стало тёплым, как ладонь Ольги в тот единственный момент, когда она не была холодной. И коридор позади сжал плечами, как прощаясь.

Передо мной распахнулся двор, мокрый, настоящий. Я ступил – пятка за пяткой – и впервые за долгое время не услышал ни трещка, ни шипения, ни дикторского «авария». Только дождь, который шёл тихо и ровно, не обещая ничего кроме себя.

За спиной, там, где осталась рама, ветер легонько качнул стекло. И вместе с ветром донеслось последнее эхо:

– Сынок… молодец.

Я не обернулся.

Двор был не декорацией – на удивление простым. Низкие дома без занавесок, песочница с перевёрнутым ведёрком, качели, которые скрипят сами от привычки, лужи, в которых отражается небо без участия мистики. Запах мокрой земли успокаивал так же надёжно, как детское одеяло. Я постоял, прислушался – и впервые за долгое время услышал ничего лишнего: ни дикторского «авария», ни шороха плёнки, ни шепота «не включай». Только дождь.

Аня шагнула из рамки так, будто ступила через невидимую порожку. Зонт держала не над собой – над мной. Маленькая, серьёзная, и в её серьёзности не было трагедии – была работа. Она кивнула в сторону дорожки, где мелом были обведены круги, один в другой, как в упражнении на внимательность.

– По ним? – спросил я.

– По ним, – подтвердила. – Но не все.

Круги отличались оттенком белого – где-то мел синий, где-то серый, где-то почти прозрачный. Я сделал шаг и заметил: в каждой луже – кадр, как в кювете для проявки. В одной – я за рулём. В другой – палата. В третьей – пустой стол и лампа. Я инстинктивно отдёрнул ногу, чтобы ничему не мешать.

– Можно наступать, – сказала Аня. – Они уже проявились. Просто не задерживайся.

Я ступил в лужу с качелями – вода отразила меня ребёнком, раскачивающимся так яростно, что мама ругает. Надпись на краю горизонта была моей рукой: «ПРОСНИСЬ». Я усмехнулся: какой же назойливый режиссёр мне попался.

– А ты кто, Аня? – спросил я, продолжая идти по кругам. – Персонаж? Часть меня? Ангел в жилетке дорожной службы?

Она подумала по-взрослому долго, как умеют только дети.

– Я – кадр, который не захотел быть концом, – сказала наконец. – И остался паузой между дублями.

– Красивая должность, – сказал я. – С оплатой?

– С зонтом, – ответила и чуть наклонила купол, чтобы капля попала мне на нос. Я рассмеялся – нормально, без хрипа, как оказывается, ещё умею.

Слева, там, где за спиной остался коридор, что-то звякнуло. Я обернулся – и увидел, как зеркала, одно за другим, съёживаются до размеров ладони, как диафрагмы, и гаснут. На их место – лишь мокрые стены. В последнем на миг вспыхнул нулевой круг, как печать. Я машинально достал мел из кармана – не помнил, как он туда попал – и нарисовал на стене такой же. Печатка получилась неровная, зато моя. Зеркало под ней больше не шевельнулось.

– Не оглядывайся, – мягко сказала Аня. – Иначе они снова начнут говорить.

– Они уже достаточно наговорили, – кивнул я.

Мы вышли к невысокой кирпичной пристройке с вывеской, от которой осталось два слова: КИНО ЗАЛ. Краска облупилась, стекло в двери запотело изнутри, будто там кто-то дышит. На табличке мелом было выведено: «СЕАНС 21:00 – ПОСЛЕДНЯЯ ПЛЁНКА». Чуть ниже – указатель временем: стрелки нарисованы наспех и по кругу всегда показывают 9:30.

– Вот оно и началось, – сказал я. – Афиша из моей головы.

– Здесь ты смотришь, – поправила Аня. – А там – выбираешь.

– Разве это не одно и то же?

– Нет, – она покачала зонтом. – Смотреть – значит помнить. Выбирать – значит жить.

Я подошёл ближе. За мутным стеклом угадывался зал – ряды стульев, пыль, луч лампы, готовой вспыхнуть. Но дверь не поддавалась: ручка крутилась и срывалась, как у старого сейфа.

– Ещё рано, – сказала Аня. – У сеанса есть время, у выбора – нет. Его делаешь теперь.

Дождь стал крупнее. Вода стекала с купола зонта – и каждая капля, падая в лужу, растворяла маленький кадр внутри, превращая его в чистый круг. Я вдруг понял: эти кадры больше не нуждаются во мне. Их можно отпустить. Они не исчезали – становились частью дождя.

– Сынок, хватит бегать, – снова сказал голос отца. Но в нём не было приказа – только усталое счастье, мелководье после бури. – Иди.

– Иду, – спокойно ответил я и впервые заметил, что тени у моих ног – одна. Никаких расколов, никаких задержек. Просто я.

Мы с Аней прошли вдоль фасада. На бетонной тумбе кто-то оставил проектор – маленький, переносной, как из школьного кабинета. Он был накрыт брезентом, но лампа внутри тёпло пульсировала. Рядом – короб с плёнками. На крышке: «Архив. М.Г.» Я взял короб – лёгкий, как пустой – и почувствовал, как пальцы отвыкают от этой тяжести.

– Не сейчас, – сказала Аня. – Сначала – без камеры. Помнишь?

– Помню, – кивнул я и поставил короб на место. – Значит, так: кино потом, жизнь – теперь.

Она улыбнулась – не детски, а соучастно: как улыбаются профессионалы друг другу на площадке. Потом серьёзно посмотрела наверх. Там, где конец крыши обрывался в серое небо, на мгновение вспыхнула тонкая радуга – почти невидимая, как ошибка проявки. И тут же погасла.

– Ты всё равно кинул подсказку, – сказал я. – Как сценарист, который любуется собой.

– Это дождь, – пожала плечами Аня. – Он любит повторяться.

Мы вернулись к дорожке из кругов. Последние два были смешными: один – совсем маленький, как пуговица; другой – огромный, на полдвора. Выбор казался детским, и в этом была его честность.

– Какой? – спросил я.

– Тот, в который страшнее, – сказала Аня. – Там – жизнь.

Я посмотрел на большой круг. В нём колыхалась лужа – и отражение не послушалось меня: вместо моего лица я увидел двор – уже без зеркал, без табличек, без стрелок. Люк во дворе был круглым и открытым, вода стекала в него, как в ноль. Где-то хлопнула дверь, кто-то позвал кота. Стало так просто, что даже неловко.

– Страшно, – честно сказал я. – Страшно, что будет… обычно.

– Это и есть самый смелый выбор, – сказала Аня и сунула мне в ладонь мел. – Чтобы, если что, помнил собственный круг.

– Ты идёшь со мной? – спросил я, и сам удивился, насколько детским получился голос.

Она покачала головой.

– Я – пауза, помнишь? А пауза идёт только до первого звука.

– Тогда – спасибо, – сказал я. – За то, что не дала сыграть плохой финал.

– Финалы бывают только в кино, – ответила Аня. – А у жизни – следующие сцены.

Я шагнул в большой круг. Вода обожгла лодыжки ледяной ясностью, как в детстве, когда босиком вбегаешь в лужу, чтобы мама вздохнула, а потом всё равно улыбнулась. Лужа качнулась, и на секунду мне показалось, что я снова падаю – вперёд.

Сзади мягко щёлкнул замок – будто кто-то закрыл коридор зеркал на ключ. Голос отца – уже не издали и не изнутри, а просто рядом – сказал очень тихо:

– Молодец.

Я поднял голову. Дождь опал тонкими нитями. На стекле дверей кинозала дрогнула надпись: «СЕАНС 21:00». Цифры сменились – 21:00 стало СЕЙЧАС. Сквозь мутное стекло прошёл тёплый луч, и мне вдруг стало ясно, что внутри – проектор уже ждёт. Но я не бросился к двери. Я позволил лучу просто упасть на мои ладони.

– Выбери жизнь, – напомнила Аня – не как приказ, как факт.

– Выбираю, – сказал я.

Мы постояли ещё минуту – как стояли бы после ливня во дворе, пока небо снова научится быть голубым. Потом Аня шагнула назад, в сторону, где воздух густел стеклом. Рама детского зеркала коротко вспыхнула и приняла её. Прежде чем исчезнуть, она на секунду подняла зонт – как флажок на старте.

– Увидимся? – спросил я, сам не понимая, кого и где.

– На плёнке, – ответила она, и улыбка её была лёгкой, как гамак аккордов у дворового пианино. – Но лучше – в жизни.

Зонт закрылся изнутри, стекло снова стало просто стеклом. Я остался один – с мокрой дорожкой кругов, с дышащим дождём, с тёплым светом из-за двери.

Сынок, хватит бегать – повторил отец не голосом, а тем ясным спокоем, который остался вместо него. И я понял: это и есть то, что держит – как ремень, который не мешает, а спасает.

Я сделал шаг к двери кинозала. Перед пальцами дрогнула латунная ручка. Внутри где-то щёлкнуло – проектор провернул первые сантиметры ленты. Я улыбнулся – не преодолевая себя, просто потому что руки сами догадались, как держать не руль.

– Поехали, – сказал я тихо и толкнул дверь – навстречу следующей сцене.