Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23. Кёнджу

Глава 23. Кёнджу Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Программа поездки не изменилась ни на строчку.

В прошлом году мы ехали тем же автобусом, тем же маршрутом, с теми же остановками: обед в придорожном ресторане, где суп подают раньше, чем садишься, экскурсия по старому городу, вечер в актовом зале бывшего городского училища, где наша школа снимает зал уже двенадцать лет.

Я узнаю всё: автобус, ресторан, лавочки, туалет с одной кабинкой и очередью в двадцать человек.

В прошлый раз я сидела одна, у окна, и всю дорогу держала рюкзак на коленях.

Сейчас рядом со мной Суджин – она едет в нашем автобусе, потому что мы из одного класса, – и всю дорогу ест крекеры и комментирует виды.

– Кёнджу, – говорит она. – Третий раз. Я тут была в пятом классе с родителями. Мы смотрели камни.

– Это исторические камни.

– Это были камни.

Она засыпает на моём плече через сорок минут.

Я не сплю. В окне узнаю места: вот поворот с заправкой, вот мост через реку, вот поля, которые в прошлом году были зелёные, а сейчас жёлтые.

В прошлом году на этом отрезке я думала, что умру от стыда. Сейчас я думаю, что не взяла запасную плёнку.

Такие вещи, кажется, и называются «год прошёл».

На остановке водитель объявляет двадцать минут, и все бегут в магазин. Я остаюсь в автобусе, потому что мне не надо ничего покупать: я взяла еду из дома, как всегда.

В 2-3 автобус другой, и Минджун там. Мы едем отдельно, и это странно: я привыкла, что он всегда где-то в двадцати метрах.

* * *

Отель у нас тот же: три этажа, ковры с узором, чайник в номере. Девочки в одном крыле, мальчики в другом. Ночью запрещено выходить, и все, конечно, выходят.

Вечером – актовый зал.

Тот же зал: сцена, тяжёлый занавес, стулья с номерами, деревянный пол, который скрипит, если идти по левой стороне. Гирлянда висит на том же месте. Вентиляция гудит так же.

Я вхожу – и мне становится нехорошо.

Не потому, что страшно. Потому что я вдруг понимаю: год назад я сидела здесь на перевёрнутом стуле в подсобке и считала вдохи, а сейчас вхожу через главный вход, и никто не оборачивается.

Программа вечера – выступления и «свободное время». Свободное время – это когда сто человек расходятся по коридорам, и никто не следит, кроме двух учителей у гардероба.

Я иду по коридору.

* * *

Подсобка на месте.

Дверь та же, ручка та же – с отломанным краем. Я стою перед ней секунды пять, потом открываю.

Внутри всё маленькое.

Вот это самое сильное впечатление: не «страшное», не «трогательное», а маленькое. Комната два на два метра – я её помню как большую, потому что год назад в ней было тесно от людей и звуков. Сейчас в ней стоят два стула, швабры, ведро, и всё это занимает место. Стена с потёками. Окно под потолком.

Я стою в дверях, и мимо меня в коридоре кто-то проходит, и я отступаю, и в этот момент слышу за спиной:

– Я так и думал, что ты здесь.

Минджун.

Он в рубашке, потому что на вечер все надели рубашки, и рубашка ему немного мала в плечах. Правую руку он держит в кармане, как всегда.

– Ты как меня нашёл?

– Ты не в зале. А ты никогда не в зале.

– А ты?

– Я тоже не в зале.

Он заходит внутрь. Комната становится ещё меньше: его рюкзак, его плечи, его шаги.

– Помнишь? – говорит он.

– Помню.

Он садится на перевёрнутый стул – на тот самый, – и я сажусь на второй. Только теперь мы сидим не в темноте: в коридоре горит свет, дверь открыта, и всё видно.

– Свет, – говорю я.

– Да. Всё видно.

– Тут ужасно.

– Ага.

– Я думала, тут красиво. Или хотя бы таинственно. А тут ведро.

– Тут ведро, – соглашается он.

– В прошлый раз я сюда пришла, потому что там смеялись, – говорю я. – Я стояла в коридоре, и они смеялись над мальчиком из параллельного, и я просто не засмеялась. И всё.

– И всё, – повторяет он.

– И этого хватило на год.

– Мне хватило того, что Минхо сделал вид, что не знает меня, – говорит Минджун. – Я тогда подумал: ладно. Значит, так.

– И ты не спорил.

– Я не спорил.

Он смотрит на ведро.

– Я и сейчас не спорю, – говорит он. – Просто теперь у меня есть человек, который спорит за меня.

– Я не спорю за тебя.

– Споришь. Ты сказала «не снимай» тому парню на рынке.

– Ты знал?

– Ханыль рассказала. Ей рассказала Суджин.

Я смеюсь. В этой школе невозможно ничего скрыть – кроме, кажется, главного.

Мы сидим. В коридоре играет музыка, кто-то бегает, кто-то смеётся. Через дверь видно, как мимо проходят люди, и никто не смотрит внутрь: подсобка никого не интересует.

– Мы тут сидели час, – говорю я.

– Час двадцать.

– Ты помнишь?

– Я помню, что у меня болело плечо. И я думал, что уйти сейчас – это сдаться.

– Кому?

– Не знаю, – говорит он. – Тогда я всем сдавался. Я даже не различал, кому.

Мы молчим.

Я смотрю на стену с потёками и думаю: год назад я сидела здесь и считала вдохи, и у меня была одна мысль – как дожить до конца поездки. Сейчас я сижу здесь и у меня одна мысль – что я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Это разные вещи. Между ними – год и двенадцать правил.

– Минджун.

– Что?

– Можно я скажу одну вещь?

– Скажи.

И я почти говорю.

Я открываю рот, и в голове всё уже сформулировано: «Правило номер один я придумала не для тебя. Я придумала его, потому что боялась, что ты мне понравишься, и вот – понравился». Это короткая фраза, секунд пять. Он ждёт.

И я говорю:

– Ничего. Просто тут ведро.

Он думает секунду.

– Тут ведро, – соглашается он.

И – это самое странное, что случилось за день, – я вижу, что он понял. Не то, что я хотела сказать, а то, что я не сказала. Потому что он не переспрашивает. Он кивает и смотрит в коридор.

* * *

Мы выходим.

В коридоре стоит девочка из 3-5 – та самая, которая год назад снимала нас у этой двери. Она нас узнаёт. Я вижу это по лицу: секунда замешательства, потом вежливая улыбка.

Она ничего не говорит. Проходит мимо.

Мы идём к залу. У входа Минджун останавливается.

– Наён.

– Да?

– В прошлом году она сняла нас здесь.

– Я знаю.

– И весь год было из-за этого.

– Не весь год, – говорю я. – Год был из-за всего сразу.

Он думает.

– Может, и так.

– Точно так.

Мы заходим в зал и садимся в разные места: он туда, где 2-3, я туда, где 2-1. Между нами двадцать рядов и сто человек.

Перед сном, в номере, Суджин спрашивает:

– Ты где была?

– В коридоре.

– Два часа?

– Там были стулья.

– Стулья, – повторяет она и засыпает.

До этого был вечер в зале. Выступали по очереди: 2-4 с песней, 2-2 со сценкой, 2-1 с танцем. Хэрин вела программу – она конферансье, потому что у неё хорошая дикция и мать в родительском комитете.

– А сейчас, – говорит она в микрофон, – выступление 2-3. Прошу любить и жаловать.

Она произнесла это ровно и вежливо, и никто, кроме меня, не услышал в этом ничего.

2-3 пели хором – плохо, но громко. Минджун стоял в заднем ряду и почти не открывал рта.

Я смотрела на него и думала: он не поёт, потому что не хочет петь хором. Он поёт один.

А потом была ночь, и Суджин, и стулья.

* * *

Я лежу и смотрю в потолок.

В номере шесть девочек: я, Суджин, три из 2-1 и одна из 2-5.

Мы ложимся в одиннадцать, свет выключаем в одиннадцать двадцать, и до часа говорим.

– А правда, что он тебя в библиотеке ждёт?

– Правда.

– Каждый день?

– По средам.

– Это как жених, – говорит кто-то.

– Это как расписание, – говорю я.

Мы смеёмся, и я вдруг понимаю, что в этом номере никто не называет меня «дешёвой». И это первый раз за два года, когда я сплю в комнате с пятью людьми и не думаю о том, что они обо мне знают.

Сегодня я не сказала одну фразу, и это нормально: по правилам её говорить нельзя. Хуже другое – я поняла, что она готова, эта фраза. Лежит и ждёт.

Правило номер один: не влюбляться.

Я закрываю глаза и считаю, как он: один, два, три, четыре, пять.

На пяти получается заснуть.

Глава 24. Чэён

Глава 24. Чэён Правило №8. Не ревновать.

Двести метров до корпуса. Ноябрьский холод уже пробрался в октябрь, и все бегут.

Вечер заканчивается в девять: Хэрин объявляет последний номер, гардероб закрывается, учителя считают детей по головам.

Я стою у стены и жду, пока все выйдут. Я всегда жду, когда все выйдут: в толпе мне нечего делать.

Мимо проходит Со Сонджэ, ведёт под руку вторую учительницу, оба устали.

– Минджун, – говорит он. – Ты почему не в корпусе?

– Иду.

– Иди. – Он поправляет галстук. – И вот что: не задерживайся в коридорах. Тут завхоз злой.

Он уходит. Я выхожу последним.

– Минджун, – говорит Чэён у выхода. – Проводишь?

– Ага.

Мы идём медленнее остальных. Чэён в куртке, в шарфе, руки в карманах; я в том же пиджаке с утра, потому что куртку оставил в автобусе.

– Холодно, – говорит она.

– Нормально.

– Ты всегда говоришь «нормально».

– Ага.

Мы проходим мимо фонаря, потом мимо второй пары – там курят старшеклассники, и мы делаем вид, что не видим.

– Я хотела поговорить, – говорит Чэён.

– Давай.

– Не здесь. – Она кивает на окно первого этажа корпуса. – Там коридор пустой.

Мы возвращаемся.

* * *

Коридор пустой: длинный, с деревянным полом, с рядами стульев у стены, с одним окном в конце. Свет горит через две лампы из пяти, от этого всё выглядит как в кино, которое показывают поздно.

Мы садимся на стулья – не рядом, через один.

Чэён долго молчит. Я не тороплю: я умею молчать, это моё главное умение.

– В общем, – говорит она. – Я тебе нравлюсь?

Я смотрю на неё.

Я мог бы сказать «нет». Это было бы быстро и, наверное, милосердно. Но я обещал одному человеку не врать – и хотя это обещание было ей, а не Чэён, врать сейчас почему-то нельзя.

– Нет, – говорю я. – Как девушка – нет.

Она кивает. Как будто ждала.

– А как?

– Как человек – да. Ты нормальная. Ты добрая. Ты в прошлом году единственная сказала мне «здравствуй», когда все перестали.

– Это было не потому, что ты мне нравился.

– Я знаю.

– Нет, – говорит она, – не знаешь. Это было потому, что мне было стыдно. Я смотрела, как все отворачиваются, и мне было стыдно, и я сказала «здравствуй», чтобы не было так стыдно. Это не доброта.

Я молчу.

– Вот, – говорит Чэён. – Я тебе это говорю, чтобы ты не думал, что я хорошая.

– Ты хорошая.

– Не надо.

– Хочешь, я уйду? – спрашиваю я.

– Нет. Сиди. – Она вытирает нос. – Я не хочу, чтобы это выглядело как «я тебя позвала, ты отказал, я убежала». Я хочу нормально.

– Это нормально.

– Это ужасно.

Она смотрит на стулья, потом на окно, потом на свои ботинки.

– Знаешь, что самое глупое? Я готовила это два месяца. Я репетировала. Я даже фразы придумала: «я хотела сказать тебе одну вещь» и «ты не обязан отвечать».

– И как?

– Первая сработала. Вторая – нет, – говорит она и смеётся, коротко и мокро.

Я держу её за плечо и молчу.

Она смотрит в окно. Там темно, ничего не видно, только отражение коридора.

– Мне нравится, как ты на неё смотришь, – говорит она вдруг.

– Как?

– Как будто у тебя есть табло. – Она поворачивается. – Ты с ней как на соревнованиях. Ты весь собираешься.

Я не знаю, что ответить.

– Я не в обиде, – говорит Чэён. – Правда. Я просто хотела, чтобы это было сказано вслух, а не висело. В прошлом году я оставила тебе записку. Ты её не забрал.

– Не забрал.

– Я знаю. – Она улыбается. – Я три дня ходила мимо твоего шкафчика и проверяла, забрал ты или нет.

– Прости.

– Не надо «прости». – Она вздыхает. – Ладно. Всё. Я сказала. Можно идти.

Она не встаёт.

И тут я вижу, что у неё дрожат плечи. Не сильно – так дрожат, когда человек держится из последних сил и думает, что этого не видно.

Я неловко кладу руку ей на плечо. Она не убирает.

– Чэён.

– Ничего. – Она вытирает лицо ладонью. – Это не из-за тебя. То есть из-за тебя, но не только. Просто у меня всё как-то сразу.

– Что сразу?

– Всё, – говорит она. – Родители, оценки, совет этот дурацкий. Я хотела хотя бы одну вещь в жизни решить сама. Решила. Получилось плохо.

Я держу её за плечо и не знаю, что делать. Я умею починить, принести, дождаться. Я не умею утешать словами.

И в этот момент дверь в конце коридора открывается.

Наён.

Она стоит в дверях с рюкзаком на одном плече. Смотрит секунду – ровно столько, чтобы увидеть: коридор, два стула через один, моя рука на плече у Чэён, её лицо.

Потом разворачивается и уходит.

– Наён! – говорю я.

Дверь закрывается.

* * *

Я догоняю её на улице.

– Наён, подожди.

– Я иду в корпус.

– Подожди одну секунду.

Она останавливается. Не оборачивается.

– Ты неправильно поняла.

– Я всё правильно поняла, – говорит она ровно. – Вы сидели в коридоре.

– Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил «нет».

– Ага.

– Наён.

– Что? – Она наконец оборачивается. Лицо у неё спокойное, и это хуже всего: я знаю, как выглядит её лицо, когда ей не всё равно, и это не оно. – Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Ничего.

– Отлично.

Она идёт дальше. Я стою на улице, в пиджаке, без куртки.

Я мог бы сказать: «Ты мой человек». Я мог бы сказать: «Я тебя вижу». Я мог бы сказать что угодно из тех фраз, которые говорят в таких случаях.

Я не говорю ничего, потому что у нас правило номер девять, а оно как раз про это, и я не знаю, сказать сейчас – или это будет выглядеть как оправдание после того, что она увидела.

* * *

В корпусе девочки в одном крыле, мальчики в другом. В нашем номере четверо: я, Тэхо, ещё двое из 2-3. Тэхо уже спит, остальные играют в телефоны.

Я лежу на кровати и слушаю, как Тэхо сопит.

Один. Два. Три.

Чем это было? Я ответил честно. Я не сделал ничего плохого.

Четыре.

Плохого не сделал. А она ушла.

Пять.

Я беру телефон и пишу: «Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил нет. Она плакала. Я держал её за плечо».

Отправляю.

Экран: прочитано – в 23:41. Ответа нет.

Шесть. Семь.

В 23:58 приходит сообщение:

Наён (23:58): Я знаю.

Наён (23:58): Спи.

Больше ничего.

Я лежу и думаю: если она знает, то почему ушла? Если она знает, то почему не ответила сразу? Если она знает – значит, всё в порядке, и я могу спать.

Восемь.

Девять.

Я не сплю. И я впервые в жизни не понимаю, что сделал не так, хотя почти уверен, что сделал.

Утром мы едем домой.

В автобусе 2-3 я сижу у окна; Наён едет в другом автобусе, и это первый день за полгода, когда я не вижу её вообще. Чэён дремлет через два ряда.

Тэхо ест чипсы и говорит:

– Ты чего вчера?

– Ничего.

– Ага. – Он смотрит на меня. – Ты вчера так сидел, как будто тебя побили.

– Не побили.

– Ну ладно.

Он предлагает мне чипсы. Я беру. Обычные.

В школе всё как всегда.

Суджин поднимает глаза от телефона и говорит:

– Ты чего?

– Ничего.

– Ты не в порядке.

– Я в порядке.

– Ага, – говорит она и больше не спрашивает, потому что она умнее, чем кажется.

На перемене ко мне подходит Чэён.

– Я не буду ничего рассказывать, – говорит она.

– Что?

– Никому. – Она смотрит прямо. – Ты не обязан ничего объяснять. Я просто хотела, чтобы ты знал.

Она уходит. Я стою в коридоре и думаю, что она единственная в этой школе, кто после отказа ведёт себя как человек.

Глава 25. Правило восемь

Глава 25. Правило восемь Правило №8. Не ревновать.

После Кёнджу мы не разговариваем восемь дней.

Не ссоримся – просто не разговариваем. Я прихожу к воротам в двадцать пять, он стоит с кофе; я беру стакан, говорю «спасибо», и мы идём. На переменах я сижу с Суджин, он – с Тэхо. В библиотеке мы больше не сидим: я говорю, что у меня проект, он говорит «ладно».

Он пишет вечером: «Как дела». Я отвечаю: «Нормально». Он пишет: «Что-то случилось?» Я отвечаю: «Нет».

Восемь дней. Я считаю их, как он считает дорожки.

Бабушка замечает на третий день.

– Ты чего не ешь?

– Ем.

– Ты ешь как на работе. – Она садится напротив. – Поссорились?

– С кем?

– С мальчиком.

– Мы не ссорились.

– Тогда почему ты в куртке ходишь?

– Холодно.

– Холодно, – соглашается бабушка. – И куртка не его.

Она права: куртку я вернула в тот же вечер. Но бабушка всё знает раньше, чем я успеваю соврать.

В эти дни я узнаю про нашу «пару» много нового. В столовой есть места, которые считаются «нашими», – теперь я сажусь в другое, и Суджин спрашивает почему. Второй стол у окна в библиотеке занят кем-то другим, и это почему-то неприятно. Тэхо при встрече делает вид, что не знает, здороваться нам или нет, и в итоге кивает мне дважды. А Хэрин за эти восемь дней не сделала ничего – и это самое подозрительное.

На четвёртый день мы оказываемся в библиотеке одновременно.

Я прихожу за книгой по литературе, он сидит за вторым столом у окна – на нашем месте. Рядом Тэхо, который что-то ему рассказывает.

Я вижу это через стеллаж: две головы над одним учебником.

Я могла бы подойти. По контракту даже обязана: мы пара, и в библиотеке свидетели.

Я не подхожу. Беру книгу, иду к выходу – и на выходе понимаю, что он видел меня. Он смотрел в мою сторону всё это время и не окликнул.

Значит, правило работает. Только не так, как я думала: не мы играем для них, а они смотрят, как мы не играем.

И всё это время у меня в голове один и тот же коридор: стулья через один, окно, его рука на её плече, её мокрое лицо. Я знаю, что он сказал «нет». Я знаю это точно – он написал мне в тот же вечер, и я даже ответила «я знаю».

Так в чём тогда дело?

Дело в правиле номер восемь: не ревновать.

Я его придумала. Я его записала. Я объяснила ему: «Ревность – это когда ты считаешь, что имеешь право на человека, а ты не имеешь». Он кивнул тогда и сказал, что это разумно.

А теперь у меня внутри всё горит, и я не имею права даже сказать об этом, потому что я – автор правила. Если я скажу «мне было больно смотреть», он ответит: «Но у нас же контракт». И будет прав. И я окажусь тем человеком, который придумал правило, чтобы самому же его нарушить.

Поэтому я молчу восемь дней.

* * *

На девятый день тетрадь.

Я ношу её с собой с марта – обычная тетрадь в клетку, двенадцать пунктов на первой странице, дальше пусто. Она лежит в рюкзаке, во внутреннем кармане, чтобы не мялась.

На биологии я достаю её, чтобы записать задание, и Суджин видит.

– Это что? – спрашивает она шёпотом.

– Ничего.

– Это то самое?

– Да.

– Покажи.

– Нет.

Она всё равно смотрит через плечо и успевает прочитать первые строки. Ничего не говорит, только откидывается на стуле и смотрит в потолок.

Мы не единственные, кто слышал. Из первого ряда Битна обернулась на «это то самое?» – и отвернулась, когда я подняла глаза. Больше никто не смотрел. Я запомнила почему-то именно это.

– Ты знаешь, что ты дура? – говорит она.

– Знаю.

– Нет, ты не знаешь. – Она наклоняется. – Ты придумала правила, чтобы не бояться. А теперь боишься правил. Это разные вещи, Наён.

– Это одно и то же.

– Это не одно и то же. – Она отворачивается к доске. – Ладно. Не буду. Ты всё равно сделаешь по-своему.

– Суджин.

– Что.

– А если я скажу ему?

– Скажешь что?

– Ну. – Я смотрю в парту. – Всё.

Она долго молчит.

– Тогда будет по-настоящему, – говорит она. – А по-настоящему – это страшно, да.

– Да.

– Ну вот.

Больше мы к этому не возвращаемся.

* * *

После уроков я выхожу во двор – и он там.

Стоит у ворот, руки в карманах, ветер октябрьский, листья по асфальту. Он не с кофе. Просто стоит и ждёт.

– Ты чего здесь? – спрашиваю я.

– Тебя.

– Мы не договаривались.

– Мы никогда не договаривались, – говорит он. – Мы просто ходили.

Я иду мимо. Он идёт рядом.

– Наён.

– Что?

– Скажи, что случилось.

– Ничего.

– Восемь дней «ничего».

– У меня проект.

– У тебя проект с сентября. – Он не отстаёт. – Ты со мной не разговариваешь. Я не понимаю, что я сделал.

И вот здесь я останавливаюсь.

Ветер, двор, листья. Мы стоим между воротами и стеной, и мимо идут люди – кто-то смотрит, кто-то нет.

– Ты не сделал ничего, – говорю я.

– Тогда что?

– Ничего.

– Наён.

– У нас же был контракт! – говорю я громче, чем собиралась.

Он останавливается.

– Что?

– Контракт, – повторяю я. – Двенадцать пунктов. Мы договаривались: год, потом расходимся. Никто никому ничего не должен. Ты в Кёнджу сидел с ней в коридоре и держал её за плечо – и это нормально, потому что по контракту ты мне никто.

– Я ответил ей «нет».

– Я знаю.

– Тогда почему ты…

– Тогда почему мне больно, да?

Он молчит.

И я – я не собиралась этого говорить. Я восемь дней тренировалась не говорить этого. Но слова уже стоят в горле, и они стоят так давно, что дальше держать их невозможно.

– Для меня это перестало быть контрактом намного раньше, чем для тебя, – говорю я. – С весны.

Он не отвечает.

Он просто стоит. И это молчание длится секунду, две, три – и в нём становится слышно всё: и то, что он не понял, и то, что он понял, и то, что он не знает, что с этим делать.

И я пугаюсь.

Пугаюсь так, как не пугалась даже в подсобке год назад: потому что я только что положила на стол главную карту, и он её не взял.

Поэтому я делаю то, что делаю всегда, когда становится слишком: убираю всё назад.

– Забудь, – говорю я быстро. – Забудь. Ты выполнил свою часть, я выполню свою. Осталось до февраля. Ничего не меняется.

– Наён.

– Всё в порядке.

– Наён, подожди.

Я снимаю рюкзак, достаю тетрадь и бросаю ему.

– Вот. Твоё. Я переписала начисто, как обещала. Можешь оставить себе, мне не нужно.

– Наён.

– Я не в порядке? – говорю я. – Я в порядке. Это ты не в порядке, но это твоё дело.

Я не помню, как сказала эту последнюю фразу. Она вышла сама, и она была нечестной, и я знаю это в тот же момент, когда её произношу.

Он держит тетрадь в руках.

У ворот, как всегда, стоит Джунён с телефоном. Я давно привыкла его не замечать: он вечно что-то снимает или делает вид, что снимает.

Я ухожу.

* * *

Дома я сажусь на пол под окном и сижу так, пока не стемнеет.

Правило номер восемь: не ревновать. Правило номер десять: не целоваться. Правило номер один: не влюбляться.

Я нарушила все три. Целоваться мы не целовались – но в закутке я закрыла глаза, и это я тоже считаю нарушением. Не сегодня – раньше. Сегодня я только сказала вслух половину правды и тут же переписала её в счёт по контракту, потому что правда была слишком большой, чтобы оставить её одну.

Я беру телефон и открываю наш чат.

Последнее сообщение – его, восемь дней назад: «Как дела». Я не стану писать первой. И он не напишет, потому что он не понимает, что произошло, а я не собираюсь объяснять, потому что если объясню, то придётся объяснять всё.

Я кладу телефон экраном вниз.

Бабушка говорит из кухни, не отрываясь от телевизора:

– Ты чего сидишь в темноте?

– Ничего.

– Иди ешь.

– Не хочу.

Она не переспрашивает. Она никогда не переспрашивает.

Через час приходит мать. Она ест стоя, потом садится напротив меня и говорит:

– Ты сегодня не поела.

– Не хочу.

– Это не ответ.

– Устала.

Мать смотрит на меня ровно – из тех, кто всё понимает и не собирается лезть.

– Ладно, – говорит она. – Только знаешь что: в семнадцать всё кажется навсегда. А оно не навсегда.

– Ты поэтому три года ждёшь?

Она не отвечает. Встаёт, убирает тарелку, уходит в комнату.

Я знаю, что была несправедлива. И знаю, что не извинюсь: у нас в семье не извиняются, у нас молча ставят чайник.