Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Ночью я перечитываю то, что написала.

Одиннадцать пунктов из двенадцати. Не хватает одного – того, который он допишет.

Я думаю: а если он напишет что-то, чего я не смогу выполнить? Что тогда? Правила – это обещания, и если их нарушает один, второй всё равно должен.

Я не знаю ответа, поэтому дописываю внизу мелко: «Кто нарушит первым, тот и сообщает».

Потом думаю и вычёркиваю. Это уже не правила.

Глава 6. Правило номер один

Глава 6. Правило номер один Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Вечером я варю суп.

Ханыль сидит на табурете и рассказывает про девочку из её класса, которая принесла в школу хомяка, и хомяк убежал. Мать ещё на смене. Суп получается нормальный, соли я кладу меньше, чем она.

– Ты сегодня не читал, – говорит Ханыль.

– Что?

– Ты каждый вечер читаешь. А сегодня не читал.

– Не хотелось.

– Ага. – Она смотрит на меня так, как смотрит она одна: прямо и без всякого уважения к старшинству. – Значит, что-то случилось.

– Ничего не случилось.

– Тогда почему ты два раза посолил?

Я смотрю в кастрюлю. Действительно два раза.

Потом Ханыль уходит делать уроки, я мою посуду, вытираю стол, проверяю, закрыта ли дверь. И только потом ложусь, потому что ждать сообщения, стоя посреди кухни, было бы совсем глупо.

В одиннадцать сорок телефон на подушке вибрирует.

Я лежу на спине, рука на груди, считаю дорожки – семь уже прошло, значит, до сна далеко. Беру телефон.

Наён (23:41): Правила. Обсуждаем и правим. Начинаю.

Наён (23:41): 1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Я читаю это два раза.

Я: Серьёзно?

Наён (23:42): Ты хочешь, чтобы мы влюбились?

Я: Нет.

Наён (23:42): Вот и всё. Это техническая мера. Как ремень безопасности.

Я: Ремень не пишут в правилах.

Наён (23:43): У нас будут писаться. Дальше.

Наён (23:43): 2. Руки – только при свидетелях.

Я: Что значит «руки»?

Наён (23:44): Это значит: держаться за руки, когда нас видят. Когда не видят – не держаться. Никаких рефлексов.

Я: У меня нет рефлексов.

Наён (23:44): У тебя рука на груди, ты её держишь, когда лежишь.

Я: Как ты узнала?

Наён (23:45): Я тебя видела в столовой. Ты всегда так лежишь? В столовой?

Я: Сплю. Не отвечай.

Я кладу телефон на грудь и смотрю в потолок.

Мне нравится, что она торгуется. За два года со мной никто не торговался: одни жалели, другие делали вид, что меня нет. Она не делает ни того, ни другого – она составляет список.

Наён (23:45): 3. Сообщения – только по делу. Стикеры, сердечки и «доброе утро» запрещены.

Я: А это по делу?

Наён (23:46): Это протокол.

Я: Тогда ок.

Наён (23:46): 4. Встречи – в людных местах, не дольше двух часов.

Я: Почему два часа?

Наён (23:47): Чтобы не привыкать.

Я: А если больше двух?

Наён (23:47): Значит, это уже не встреча по контракту. Значит, мы просто вместе. А этого не будет.

Я: Понятно.

Наён (23:48): 5. Подарки – не дороже пяти тысяч вон.

Я: Это много или мало?

Наён (23:48): Это булочка и кофе. Не больше.

Я: Я тебе кофе уже покупал.

Наён (23:49): Один раз. Считается за один. Осталось пять тысяч.

Я: А если я что-то найду?

Наён (23:50): Найди бесплатно.

Я: Как?

Наён (23:50): Сфотографируй. Фотография бесплатная.

Я: Это будет подарок?

Наён (23:51): Это будет снимок. Не путай.

Я думаю, что она права: снимок – это не вещь. Но я всё равно думаю, что бы я ей отдал, если бы мог.

Я переворачиваюсь на бок. В комнате темно, только полоска света из-под двери – Ханыль не спит, читает под одеялом с фонариком, и я это знаю, но не иду её ругать, потому что сам так делал.

Наён (23:51): 6. Никто не узнаёт правду. Никто.

Я: Даже Суджин?

Наён (23:52): Суджин – отдельный вопрос.

Я: То есть узнает.

Наён (23:52): Суджин умеет молчать.

Я: Она умеет разговаривать. Это её главное умение.

Наён (23:53): Зато она моя. Дальше.

Наён (23:53): 7. Не приходить друг к другу домой.

Я: Почему?

Наён (23:54): Потому что дом – это не про контракт. Дом – это отдельно.

Я: А если нужно?

Наён (23:55): Что нужно?

Я: Не знаю. Если что-то случится.

Наён (23:55): Тогда позвони. Звонок – это не дом.

Я: Хорошо.

Наён (23:56): Но ты не позвонишь.

Я: Почему?

Наён (23:57): Потому что ты не звонишь никогда. Ты приходишь. Ты такой.

Я смотрю на это сообщение и не отвечаю, потому что она права, и потому что «ты такой» – первое, что мне сказали за год без осуждения.

Я: Договорились.

Наён (23:57): 8. Не ревновать.

Я: А ты умеешь ревновать?

Наён (23:58): Я умею всё.

Я: Это не ответ.

Наён (23:58): Это ответ. Просто не тот, который ты хотел.

Я думаю про это правило дольше остальных.

Ревновать – это про то, что кто-то может выбрать не тебя. Меня не выбирали два года: ни в команду, ни в компанию, ни в список тех, кого приглашают на день рождения. Я не знаю, как это устроено – ревновать. Наверное, как всё остальное: нужно уметь.

Наён (23:59): 9. Если кто-то влюбился – обязан сказать. И второй решает сам.

Я: Странное правило.

Наён (23:59): Нормальное. Чтобы не получилось, что один играет, а второй страдает молча.

Я: Тогда почему первое правило – не влюбляться?

Наён (00:00): Потому что первое – профилактика. Девятое – протокол на случай аварии.

Я: У нас тут техника безопасности.

Наён (00:01): У нас тут один год жизни. Дальше.

Я: Давай подождём. Я допишу своё.

Наён (00:01): Только не «не врать». Это мы уже решили на улице.

Я: Не «не врать».

Наён (00:02): 10. Не целоваться.

Я смотрю на это сообщение дольше, чем нужно.

Я: Это надо было писать?

Наён (00:03): Надо. Чтобы потом никто не сказал, что не знал.

Я: Я знал.

Наён (00:03): Вот и зафиксируем.

Наён (00:04): 11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.

Я: А если раньше?

Наён (00:05): Если раньше – тоже по обоюдному. Но план – последний день. Тогда это не провал, а план.

Я: Ты всё продумала.

Наён (00:06): Я всегда всё продумываю. Это единственное, что у меня есть бесплатно.

Я читаю одиннадцатый пункт и думаю: она права. Если у истории есть последний день, это не провал, а расписание. У всего в моей жизни последний день наступал без предупреждения: у плавания – в марте, у отца – в октябре, у большой квартиры – в декабре. Хотя бы здесь будет дата.

* * *

Я встаю. Кухня, вода из-под крана, холодная – горячую всё ещё не дают. На кухне спит мать в кресле: она пришла в двенадцать, а в пять уйдёт снова, и я не понимаю, зачем она садится в кресло, если есть диван. Наверное, чтобы «немного посидеть» и не заметить, как заснула.

Ханыль выходит – в носках, с фонариком в руке.

– Ты чего не спишь?

– Пить.

– Воды в комнате нет?

– Там тёплая.

Она пьёт из крана, стоя рядом со мной, и смотрит в темноту за окном.

– Это она? – спрашивает она.

– Кто?

– Ну. Ты же с кем-то переписываешься. Ты всегда телефон лицом вниз кладёшь, а сегодня не клал.

Я не отвечаю.

– Ладно, – говорит Ханыль. – Только если она нормальная, я хочу с ней познакомиться.

– Спи.

– Я серьёзно.

Она уходит. Я стою на кухне ещё минуту.

Мать спит в кресле, но когда я прохожу, открывает глаза.

– Пить ходил? – Она садится.

– Я много пью.

– Ага. – Она потягивается. – Ты в телефоне сидел?

– В телефоне.

– С кем?

– С одноклассницей.

Мать смотрит на меня секунду.

– С той, что в пекарне работает?

– Да.

– Она нормальная?

– Нормальная.

– Ага, – говорит мать и откидывается в кресле. – Ну, нормальная – это хорошо. Ненормальных я в этом доме не выношу.

Она закрывает глаза, и я думаю, что она только что сказала мне больше, чем за весь год.

На следующий вечер мать садится с бумагами.

– Минджун.

– Да?

– Ты знаешь, сколько у нас за квартиру?

– Четыреста двадцать в месяц.

– Четыреста сорок, – говорит она. – Подорожали.

– Я могу взять вторую смену.

– Ты не возьмёшь, – говорит она, не поднимая головы. – Тебе шестнадцать.

– Семнадцать.

– Семнадцать, – соглашается она. – Всё равно не возьмёшь.

Она считает что-то на калькуляторе, и я вижу, как у неё двигаются губы: она тоже считает, как я, – только без рук и без дорожек.

– Мам.

– Что?

– Я всё равно возьму.

– Ага, – говорит она. – Все так говорят.

Она уходит, а я беру калькулятор и пересчитываю. Получается то же самое: четыреста сорок. Я ставлю его на место цифрой вверх, чтобы она увидела утром и поняла, что я смотрел.

Я возвращаюсь, сажусь на пол у кровати и пишу.

Я: 12. Тяжело – скажи, не терпи.

Отправляю.

Долго нет ответа.

Наён (00:12): Это странный пункт.

Я: Нормальный.

Наён (00:13): Он не технический.

Я: Он про то, что будет тяжело. Значит, про нас.

Наён (00:14): Ты думаешь, будет тяжело?

Я: Я думаю, будет тяжело.

Наён (00:15): Почему?

Я: Потому что мы будем врать тридцати пяти людям, а это утомляет.

Она не отвечает минуту. Потом:

Наён (00:17): Ладно. Двенадцать пунктов. Я перепишу начисто в тетрадь, завтра принесу.

Я: В клетку.

Наён (00:17): Почему в клетку?

Я: В линейку это расписание. В клетку – правила.

Наён (00:18): Хорошо, в клетку. Спи.

Я: Ага.

Наён (00:18): Минджун-а.

Я: Что.

Наён (00:19): Зачем тебе двенадцатый пункт?

Я смотрю на экран. Ответ у меня есть, но он не поместится в сообщение. Он про кресло, в котором спит мать, про соседку с баночками для кимчи, про то, что мне никто ни разу не говорил «скажи, если тяжело» – все говорили «терпи, пройдёт».

Я: Просто надо.

Наён (00:21): Ладно.

Наён (00:21): Спокойной ночи. И это не «доброе утро», это протокол.

Я: Спокойной ночи.

Я кладу телефон на пол и смотрю в потолок.

Я думаю про мать в кресле. Она садится в него в двенадцать, потому что не хочет идти в комнату, где спит Ханыль: разбудит. Она сидит и слушает радио без звука – так, чтобы никто не слышал. Я один раз спросил, зачем она так сидит. Она сказала: «чтобы не мешать». Больше я не спрашивал.

Двенадцать правил, из которых первое – не влюбляться. Мне семнадцать лет, у меня нет отца, есть долги, есть сестра, которая читает с фонариком, и есть рука, которая устаёт от пакета с продуктами.

Утром я выхожу раньше обычного и иду пешком.

На остановке стоит Минхо. Он в наушниках, смотрит в телефон; когда я подхожу, он поднимает голову – и мы оба делаем то, что делали полгода: он отводит глаза, я отвожу свои, и мы ждём разных автобусов, хотя автобус у нас один.

Автобус приходит. Он садится на заднюю площадку, я на переднюю.

Это не вражда. Это привычка, и от неё труднее избавиться, чем от вражды.

В классе Тэхо садится рядом, выкладывает чипсы и говорит:

– Ты чего вчера не отвечал?

– Спал.

– В час ночи?

– Ты писал в час ночи?

– Ага.

Он смотрит на меня с уважением.

– С кем?

– Ни с кем.

– Ага, – говорит он. – Ни с кем.

На литературе Со Сонджэ просит написать короткое сочинение: «Что я знаю о человеке, который сидит рядом». Класс стонет.

Я пишу про Тэхо: что он ест чипсы каждый день, что у него отец полгода без работы, что он никогда не спрашивает дважды. Получается восемь строк.

Тэхо пишет про меня. Потом поворачивает листок и показывает: «Он нормальный. Он всегда рано приходит. У него что-то с рукой, но он не говорит».

Мы сдаём листки, и я думаю, что это первый раз, когда кто-то описал меня без слова «сломанный».

После урока он говорит:

– Ты чего такой?

– Какой?

– Как будто что-то решил.

– Может, и решил.

– Ага, – говорит он и открывает вторую пачку. – Ну, удачи.

Он не спрашивает, что именно. Мне это нравится: он единственный в классе, кто умеет не спрашивать.

Мне это правило подходит. Оно единственное, которое я могу выполнить без подготовки.

Глава 7. Два кофе

Глава 7. Два кофе Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

Восемь двадцать пять.

Он стоит у ворот с двумя стаканами кофе. Один в правой руке – поднятой, потому что правое плечо он бережёт, – второй в левой, прижат к груди, как что-то хрупкое.

Пока мы идём через двор, я смотрю на него сбоку: он не пьёт свой кофе. Держит стакан и не пьёт.

– Ты почему не пьёшь?

– Остынет – выпью.

– Так он и остынет.

– Ага.

Он так и не пьёт: до крыльца держит стакан в левой руке, потому что правая занята рюкзаком.

У входа охранник Ким говорит:

– Здорово.

– Здорово.

– Кофе носите, – говорит он без выражения. – Молодцы.

Это первый раз за два года, когда Ким сказал что-то кроме «здорово».

– Ты рано, – говорю я.

– В восемь пять.

– Я сказала в двадцать пять.

– Я пришёл в пять.

– Зачем?

– Чтобы не опоздать.

Я беру стакан. Он тёплый ровно настолько, насколько остывает кофе за двадцать минут на ветру: не горячий, не холодный, – и я почему-то думаю не про кофе, а про то, что он стоял тут двадцать минут один, у ворот, где ходит вся школа.

– Ты стоял здесь двадцать минут?

– Двадцать пять.

– И никто не спросил, чего ты стоишь?

– Спросили трое.

– И что ты сказал?

– Что жду сестру.

Я смеюсь. Он не улыбается, но как-то становится видно, что ему приятно.

Охранник Ким открывает ворота, смотрит на нас, на два стакана, потом на меня – и говорит своё обычное:

– Здорово.

– Здорово, – говорим мы хором и заходим.

* * *

Двор в восемь тридцать – это отдельный спектакль.

Половина школы стоит у входа: кто-то доедает что-то из пакета, кто-то переписывается, кто-то делает вид, что не смотрит на нас. Я иду рядом с Минджуном через двор, и первые пять метров ничего не происходит.

На шестом кто-то оглядывается. На восьмом – оглядываются ещё трое. На двенадцатом начинает работать главный школьный механизм: не смех, не шепот, а пауза. Все замолкают на секунду – и в этой секунде я слышу, как двое за спиной одновременно поворачиваются.

– Идут.

– Вместе?

– Вместе.

– А она-то чего?

Классика. Про него – «он», про меня – «а она-то чего». Как будто Минджун может быть с кем угодно, а я должна объяснить, почему это со мной.

Я жду, что он ускорит шаг или отстанет – так делает любой нормальный человек, когда на него смотрят тридцать пар глаз. Он не ускоряет и не отстаёт. Идёт ровно, как будто мы в пустом коридоре, и пьёт кофе.

От этого мне становится легче. И страшнее.

У входа в корпус стоит Джунён с компанией. Он смотрит на нас, потом на телефон в руке – и я понимаю: сейчас он поднимет его и снимет. Он поднимает.

Минджун останавливается.

Не резко, не угрожающе – просто останавливается и смотрит на него. Секунду, две, три. Джунён опускает телефон. Не потому, что испугался, а потому, что не понял, что делать с человеком, который не отводит глаз.

Мы заходим внутрь.

– Ты чего встал? – спрашиваю я.

– Ничего. Просто стоял.

– Ты опять «просто стоял».

– У меня это хорошо получается.

Первый звонок. Мы расходимся: он в 2-3, я в 2-1. И я иду по коридору с пустым стаканом в руке, потому что выбросить его сразу не догадалась, и теперь тридцать пять человек смотрят на этот стакан и делают выводы.

* * *

В классе меня ждут новости.

– Ты что, правда с ним пришла? – спрашивает Битна, оборачиваясь с первой парты. – Я видела из окна.

– Я пришла с кофе.

– С двумя кофе.

– Один был мой.

– А второй?

– Тоже мой.

Битна смеётся, как будто я сказала что-то смешное. Хэрин поднимает голову, смотрит на меня долго, без всякого выражения, и возвращается к тетради.

– Это тебе? – спрашивает Битна, кивая на стакан в моей руке.

– Мне.

– Он покупает?

– Покупает.

– А зачем?

Я не отвечаю, потому что сама не знаю: зачем. По контракту незачем, по правилам вообще запрещено – пункт пять, не дороже пяти тысяч, – но кофе это не подарок, а утро.

– Ага, – говорит Битна и отворачивается. – Значит, серьёзно.

Это слово меня задевает: «серьёзно». Мы договорились на год, а не серьёзно.

Это хуже Битны. Битна – это шум, шум можно переждать. Хэрин – это тишина, а в тишине обычно готовится что-то конкретное.

На перемене после второго урока к нам подходит Джунён.

Он не один: с ним двое, и один держит телефон в руке – так, как держат его, когда собираются что-то показать.

– Наён, – говорит Джунён. – А вы правда вместе?

– А тебе зачем?

– Ни за чем. – Он улыбается. – Просто интересно. Вы вчера вместе шли.

– Ходим.

– И сегодня?

– И сегодня.

Он думает. Телефон в руке второго опускается.

– Ну ладно, – говорит Джунён. – Тогда мы снимать не будем.

– Что?

– Ничего. – Он разворачивается. – Скучно, когда нечего снимать.

Они уходят. Суджин смотрит им вслед и говорит:

– Ты понимаешь, что они только что тебя похвалили?

– Это было не похвала.

– Это было «мы не будем тебя трогать». В этом классе это и есть похвала.

На большой перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 – я не знаю его имени.

– Слушай, – говорит он, – а это правда, что ты с Минджуном?

– А тебе зачем?

– Просто интересно. Он нормальный вообще?

– Нормальный.

– А почему он ни с кем не разговаривает?

– Потому что никто не разговаривает с ним.

Он кивает так, будто я сказала что-то умное, и уходит. Через двадцать минут я слышу, как он пересказывает это своей компании: «Она сказала, что он нормальный».

Так это и работает. Никто не хочет быть плохим. Все хотят быть в курсе.

На литературе Со Сонджэ говорит про письма девятнадцатого века и про то, что люди раньше умели писать о чувствах, потому что не могли сказать их в лицо. Класс скучает.

– Ким Наён, – говорит он, – ты слушаешь?

– Слушаю.

– Тогда ответь: почему герой не говорит ей о любви?

– Потому что боится, что она ответит «нет».

– Хорошо. А если бы не боялся?

– Тогда бы не было книги.

Со Сонджэ кивает и что-то записывает в журнал. На перемене он подходит ко мне и говорит тихо:

– Про кофе.

– Что?

– Про два кофе. – Он поправляет галстук. – Ничего. Просто в девятнадцатом веке это была бы записка. Сейчас – стакан. Всё остальное то же самое.

Он уходит. Я стою с ощущением, что меня только что видели насквозь – и не осудили.

* * *

Суджин догадывается на второй перемене.

Первая перемена: она спрашивает, откуда кофе, я говорю «купила». Вторая: она видит, как он ждёт меня у лестницы – просто стоит, никого не ждёт, кроме меня, – и я вижу, как у неё в голове всё складывается.

Она хватает меня за руку и тащит в туалет – единственное место в школе, где можно говорить без свидетелей.

– Так, – говорит она. – Колись.

– Нечего.

– Ты пришла с ним. Он носит тебе кофе. Он стоит у лестницы, как телохранитель. Ты вчера весь вечер не отвечала в чате. На тебе его куртка.

– Это моя куртка.

– Она тебе велика на два размера. У тебя куртка на два размера меньше.

Я вижу себя в зеркале. Действительно: плечи висят, рукава закрывают пальцы. Я надела его куртку утром, потому что на улице ветер, и не подумала.

– Мы договорились, – говорю я.

– О чём?

– Я расскажу. Только ты никому.

– Я обижусь, если ты не расскажешь.

– Ты уже обиделась.

– Я обижусь сильнее.

Я рассказываю. Не всё – но главное: что мы не пара, а игра, что есть правила, что «никто не должен знать», и что мы оба делаем это, потому что устали.

Суджин молчит долго. Дольше, чем я ожидала.

– Дура, – говорит она наконец.

– Почему?

– Потому что это не работает.

– Работает. Сегодня уже почти никто не смеялся.

– Сегодня первый день. – Она садится на подоконник. – Слушай меня. Ты не в игре, ты уже проиграла. Ты мне это рассказываешь, потому что тебе надо кому-то рассказать. Значит, там уже не только правила.

– Там только правила.

– Ага. – Она кивает. – Тогда почему ты в его куртке?

Я не отвечаю.

– Ладно, – говорит Суджин. – Я никому. Но ты мне потом скажешь спасибо, когда мы это будем вспоминать и смеяться.

– Когда?

– Через год. Или раньше.

Звонок.

* * *

После уроков я прохожу мимо лестницы.

Дверь фотолаборатории открыта – Со Сонджэ не забыл.

Я не вхожу.

Я стою в коридоре у лестницы, в двух метрах от двери, и смотрю, как оттуда идёт свет – красный, полосой на полу. Внутри кто-то разговаривает, звякает посуда, пахнет химией.

Я стою там пять минут. Потом ухожу.

Дверь остаётся открытой.

* * *

У раздевалки меня догоняет Хэрин.

– Наён-а!

Я оборачиваюсь. Она идёт ко мне с телефоном в руке и улыбается так, как улыбаются на фотографиях в школьном буклете.

– Я хотела спросить. Вы с Минджуном ведь вместе? По-настоящему?

– А если да?

– Тогда я рада. – Она наклоняет голову. – Правда, рада. Просто у нас в классе будет парный проект по обществознанию, и мне надо знать, кто с кем, чтобы правильно распределить.

– Какой проект?

– Пока секрет. – Она улыбается и уходит.

Я стою и смотрю ей вслед. На полпути к дверям у неё загорается телефон. Она читает – и улыбка, которой она прощалась, гаснет на секунду; потом возвращается, но уже другая, как будто её надели обратно.

Мне не нравится не то, что она спросила, а то, что она спросила приятно: за год Хэрин ни разу не назвала меня по имени дважды за день.

Значит, что-то готовится.

* * *

После уроков он ждёт меня у выхода.

Это уже не утро: никто не оборачивается, никто не снимает. Просто двое идут к воротам, и это, оказывается, самое незаметное, что можно делать в школе, – идти вместе.

– Суджин знает, – говорю я.

Он останавливается.

– Как?

– Догадалась. Я рассказала.

– Понятно.

– Ты злишься?

– Нет. – Он думает. – Правило шесть.

– Мы нарушили его на второй день.

– На первый, – говорит он. – Ты рассказала мне про неё ещё вчера. Значит, на первый.

Мы идём дальше.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Ничего. Раз она знает, пусть знает. Просто теперь у нас есть один человек, который может сказать нам правду.

– Это опасно.

– Это полезно. – Он смотрит на дорогу. – У меня нет ни одного человека, который может сказать мне правду. Кроме Ханыль. Но ей одиннадцать.

Мы доходим до автобусной остановки. Он не уходит – стоит, пока не подходит мой автобус.

– Завтра в восемь двадцать пять? – спрашиваю я.

– В восемь пятнадцать. Кофе остывает.

– В двадцать пять.

– В двадцать.

– Хорошо. В двадцать.

Он кивает. Я захожу в автобус, сажусь у окна и смотрю, как он остаётся на остановке: один, руки в карманах, правое плечо чуть выше левого.

Автобус трогается. Я достаю телефон и пишу ему четыре слова, которых по правилам писать нельзя:

Я (17:42): Спасибо за кофе.

Он отвечает через минуту.

Минджун (17:43): Это по делу.

Я смеюсь так, что женщина напротив поднимает брови.

Вечером я прихожу на смену, и Суён смотрит на меня секунды три.

– Ты чего?

– Ничего.

– Ты сегодня другая.

– Я каждый день другая.

– Не каждый, – говорит Суён и уходит в подсобку.

Через полчаса она возвращается и ставит передо мной чашку чая.

– Пей.

– Я на смене.

– Пей, – повторяет она. – Тебе семнадцать, ты работаешь три вечера и субботу, и ты никогда не садишься.

– Мне не надо.

– Тебе надо. Я двадцать лет смотрю на людей, которые говорят «не надо». Они потом падают.

Я сажусь и пью чай. Он с лимоном, которого в пекарне нет: значит, она принесла свой.

– Спасибо.

– Не за что, – говорит Суён. – Просто когда ты улыбаешься, у тебя лицо другое. Как у людей, у которых что-то есть.

Дома бабушка сразу видит куртку.

– Это чья?

– Моя.

– Твоя на два размера меньше, – говорит она, как Суджин, и я понимаю, что все женщины в моей жизни говорят одно и то же.

– Я взяла у Суджин.

– У Суджин размер такой же, как у тебя.

– Бабушка.

– Что «бабушка». – Она садится напротив. – Ты чего у мальчика куртку взяла?

– Холодно было.

– Холодно, – соглашается она. – У нас в апреле всегда холодно, и ты как-то дожила до семнадцати в своей.

Я не отвечаю.

– Ладно, – говорит бабушка. – Только верни.

– Верну.

– И не приноси чужое домой. Мать заметит, а она расстроится.

– Мать не расстроится.

– Мать расстроится, – говорит бабушка. – Она просто не скажет.