Пара аутсайдеров (СИ)

Текст добавлен: 15 октября 2026, 12:30

Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

Жанры:

Дорама

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 14. Проект

Глава 14. Проект Правило №9. Если кто-то влюбился – обязан сказать. И второй решает сам.

В среду она не выходит к воротам.

Я жду двадцать минут, потом иду к школе и вижу её через окно первого этажа: она в коридоре у лестницы, разговаривает с Со Сонджэ и держит в руках папку.

Я не подхожу. Сажусь на скамейку у входа и жду.

Скамейка у входа – место, где сидят те, кого не ждут: младшие, которые дожидаются родителей, и один старик, который приходит смотреть на внучку через забор. Мы не разговариваем. Каждый занят своим.

Мимо проходит Тэхо с двумя пакетами чипсов. Он останавливается.

– Ты кого ждёшь?

– Никого.

– Ага, – говорит он и садится рядом. Достаёт вторую пачку. – Это со сметаной. Держи.

Мы сидим и едим. Через пять минут он уходит, а пачка остаётся у меня.

Потом мимо проходит Минхо – с компанией, быстро. Он смотрит в мою сторону полсекунды и отводит глаза. Я тоже отвожу. Мы оба знаем правила.

Пока я жду, идут младшие с мячом. Один останавливается.

– Ты Минджун?

– Я.

– Я тебя видел на эстафете. Ты бежал.

– Ага.

– Круто было, – говорит он и убегает.

Я сажусь обратно. За два года ко мне подходили по девяти разным поводам, и «круто было» – первый, при котором не надо ничего объяснять.

Из параллельного коридора – чужой голос, старший: «Глянь, мумия сидит». Второй отвечает не сразу: слышно, как он решает. «Не. Это парень Ким Наён». Они проходят мимо, не останавливаясь. Я смотрю им вслед. Два года это слово догоняло меня до самого дома – и вот сегодня его остановило чужое «не».

Проходит пятнадцать минут. Дверь открывается, и выходит Хэрин.

Она идёт быстро, с журналом под рукой, и на ходу листает что-то – не читает, а именно листает, как листают чужое. Я вижу обложку: тёмно-синяя, с надписью «Сэхва. Литература и жизнь». Школьный журнал.

Она замечает меня. Останавливается.

– Минджун-а, – говорит она. – Ты всё ждёшь?

– Жду.

– Какой терпеливый. – Она улыбается. – Она теперь в клубе. Это надолго.

– Знаю.

– Я тоже записалась. – Хэрин поправляет журнал под рукой. – Мне сказали, у них теперь есть фотограф. Очень удобно: журналу всегда нужны снимки.

Она уходит. Я сижу на скамейке и думаю: она сказала «очень удобно» так, как говорят, когда уже придумали, куда это применить.

У ворот она останавливается: телефон, три секунды тишины, потом «Да. Уже иду». В эти три секунды у неё обычное лицо – усталое, как у всех. Потом она выходит за ворота, и лицо включается обратно.

Через минуту из корпуса выходит Со Сонджэ с чашкой.

Он видит меня, останавливается и садится на другой конец скамейки – на расстояние вытянутой руки, как человек, который не собирается разговаривать, но собирается.

– Ждёшь?

– Жду.

– Хорошо. – Он делает глоток. – Она сегодня вошла в лабораторию. Первый раз.

– Знаю.

– Она рассказала?

– Нет. Я видел.

Со Сонджэ кивает. Мы смотрим на ворота.

– Я не буду спрашивать, что у вас, – говорит он. – Это не моё дело, и я не люблю такие разговоры. Но одно скажу. – Он ставит чашку. – Проект – её. Не мой, не школы. Если кто-то захочет его испортить, ей будет тяжело. Она из тех, кто не жалуется.

– Я знаю.

– Тогда всё. – Он встаёт. – Минджун.

– Да?

– Ты в прошлом году перестал отвечать на уроках. Я это заметил. Сейчас начал. Это хорошо.

Он уходит. Я сижу и думаю, что впервые взрослый сказал мне что-то, не касаясь моего плеча.

Пока она в лаборатории, я открываю папку, которую она оставила на скамейке.

Внутри двадцать распечаток. На каждой сзади – её рукой: имя, профессия, одна строка.

«Тётя Пак. Уборщица. Моет коридор в 6:40, когда никого нет».

«Пэ Суён. Пекарь. Не продаёт вчерашнее, но и не выбрасывает».

«Хван Дальсу. Тренер. Разговаривает только с водой и секундомером».

«Наён. Фотограф. Не умеет принимать подарки».

Последняя – про меня: «Минджун. Пловец. Больше не плавает. Считает всё».

Я читаю это три раза, потом закрываю папку и держу её на коленях, как что-то, что нельзя уронить.

* * *

Наён выходит через двадцать минут.

Она идёт быстро, у неё на щеке след от чего-то тёмного – скорее всего, реактив, – и она улыбается так, как я не видел ни разу за два месяца.

– Ты ждал?

– Нет. Сидел.

– Это одно и то же.

– Это разные вещи.

Она садится рядом на скамейку, кладёт папку на колени и говорит:

– У нас будет проект.

– Что за проект?

– «Люди, которых не замечают». – Она открывает папку: внутри несколько моих знакомых кадров, напечатанных на обычной бумаге, – уборщица школы, водитель автобуса, продавец из круглосуточного. – Со Сонджэ предложил. Сказал, что если я соберу двадцать снимков и подписи, то зимой будет выставка. Настоящая, в актовом зале, с табличками.

– Ты согласилась?

– Я сказала «посмотрим».

– Это значит «да».

– Это значит «посмотрим», – говорит она, но папку прижимает к себе обеими руками.

Мы сидим на скамейке. Мимо идут младшие с мячом; кто-то здоровается со мной – впервые за два года не «мумия», а «привет».

– Там будет Хэрин, – говорю я.

– Знаю. Она записалась через двадцать минут после меня.

– Как ты поняла?

– По тому, как она вошла. – Наён смотрит в папку. – Она вошла и сразу посмотрела на стенд, где висят работы. Не на людей. На стенд. Так смотрят, когда приходят не за этим.

Она закрывает папку.

– Ничего, – говорит она. – Пусть ходит. Я туда пришла не из-за неё.

– А из-за чего?

– Из-за двери, – говорит она. – Я год ходила мимо этой двери. Пора было войти.

Мы идём к воротам. Она рассказывает, как проявляла плёнку: как первый кадр оказался пустым, потому что она неправильно зарядила, как Со Сонджэ сказал «ничего, у всех так», как пахнет реактив.

Я слушаю и почти не говорю, потому что мне нечего добавить: я не умею фотографировать, я не знаю, что такое реактив, и единственное, что я могу, – идти рядом и держать её папку, пока она переобувается.

Она даёт мне папку. Я держу её двумя руками, как держат чужие документы.

* * *

У ворот её ждёт автобус, у метро – меня.

– Завтра в двадцать пять, – говорит она.

– В двадцать.

– В двадцать пять.

– Хорошо.

Она уже собирается уйти, и я говорю:

– Отец сегодня опять звонил.

Она оборачивается.

– Про Пусан?

– Про Пусан. Сказал, что «там уже всё договорено».

– А ты?

– Я сказал, что подумаю.

Она молчит секунду. Потом говорит:

– Ты каждый раз говоришь «подумаю». Ты заметил?

– Заметил.

– Это ответ или отговорка?

– Не знаю, – говорю я честно. – Мне кажется, это и то, и другое.

Она кивает и уходит.

* * *

Дома Ханыль делает уроки на кухне, потому что в комнате темно – лампочка перегорела.

– Ты купишь лампочку? – спрашивает она.

– Куплю.

– Ты говорил в понедельник.

– Куплю в субботу.

– Ты всегда говоришь «в субботу», – говорит Ханыль и возвращается к тетради.

– Я куплю в субботу, – повторяю я.

– Ты не купишь, – говорит она спокойно. – Ты купишь в воскресенье, потому что в субботу у тебя разгрузка. Я слышала, как ты говорил по телефону.

Она слышит всё. В нашей квартире нет дверей, которые закрываются тихо: если говорить на кухне, слышно в комнате, если в комнате – слышно на кухне.

– Куплю в воскресенье, – говорю я.

– Вот. – Она поднимает ручку. – Так честнее.

Я сажусь напротив. Смотрю, как она пишет – мелко, ровно, с нажимом в конце строчки. Как я.

– Ты чего? – спрашивает она, не поднимая головы.

– Ничего.

– Ты смотришь.

– Я смотрю, как ты пишешь.

– Как папа?

Вопрос падает на стол между нами, как что-то горячее. Ханыль не поднимает головы, но ручка у неё останавливается.

– Нет, – говорю я. – Как я.

Она думает.

– Это лучше или хуже?

– Это никак, – говорю я. – Это просто почерк.

Ханыль кивает и пишет дальше.

– Ты чего улыбаешься? – спрашивает она.

– Я не улыбаюсь.

– Улыбаешься. – Она смотрит на меня. – Это из-за выставки?

– Какой выставки?

– Ну, той, про которую ты говорил. Где фотографии.

– Это зимой.

– Ага, – говорит она. – Зимой.

Она пишет дальше и вдруг спрашивает:

– А меня она снимет?

– Снимет.

– А маму?

– Маму – если попросишь.

– Попрошу, – говорит Ханыль. – Пусть мама будет на фотографии. Она нигде не есть.

Я не поправляю её: «нигде не есть» – это точно.

Мать приходит в одиннадцать и садится в кресло – не в комнату, а в кресло, и я уже знаю, что это значит: сейчас будет разговор, и она не хочет, чтобы Ханыль слышала.

– Отец сказал, что ты не хочешь ехать.

– Не хочу.

– Он говорит, там платят.

– Я знаю.

– Я не заставляю, – говорит она быстро. – Я просто говорю, что он говорит.

– Мама.

– Что?

– Ты хочешь, чтобы я поехал?

Она молчит так долго, что я слышу, как сосед сверху ставит чашку на стол.

– Я хочу, чтобы у тебя было лучше, – говорит она наконец. – А где лучше – я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

– Он сказал, что нашёл работу в Пусане.

– Он всегда что-то находит.

– Он говорит, семьсот в неделю.

– Он говорит, – повторяет мать. – Минджун, я скажу тебе одну вещь, и ты подумай. Твой отец за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.

– Он звал меня.

– Я знаю.

– Он сказал, что мы закроем долг.

– И ты поверил?

Я не отвечаю.

– Не верь, – говорит мать. – Я не тебе говорю. Я себе говорю уже два года и всё равно верю.

Она встаёт и уходит в комнату. Кресло остаётся пустым, и радио на нём играет без звука.

* * *

Ночью я лежу на спине и считаю.

Одна, две, три, четыре.

Сегодня я почти не соврал. Почти – потому что я сказал Наён «не знаю» про Пусан, а на самом деле знаю: я не поеду. Но сказать «я не поеду» – значит признать, что я уже решил остаться, а если я остался, то надо будет что-то с этим делать.

Пять.

Она в клубе. У неё будет выставка. У Хэрин – доступ к журналу, а значит, и к её снимкам.

Шесть.

Я не знаю, что это значит. Когда я смотрю на её папку, у меня в груди становится тесно, и это не про Пусан.

Глава 15. Бортик

Глава 15. Бортик Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

В бассейн я иду с камерой.

– Ты к кому? – спрашивает вахтёрша.

– К тренеру. Я из журнала.

– Из какого?

– Из школьного.

Она смотрит на камеру, потом на список, потом машет рукой: проходи. Я прохожу по коридору, мимо раздевалок, и меня накрывает запах – хлорка, мокрый кафель, что-то ещё, тёплое и влажное, как в бане.

В бассейне шумно. Младшая группа, человек пятнадцать, держится за доски; по бортику ходит Хван и орёт так, что эхо повторяет за ним.

– Ноги! Я сказал ноги! Ким, ты почему как утюг?

Я сажусь на трибуну, на второй ряд, и достаю камеру. И только потом вижу его.

Мы не у себя дома. Значит, правило номер семь не нарушено. Я почти в это верю.

Минджун стоит у дорожки, у самой воды, в спортивных штанах и футболке, и держит в руках стопку досок. Он наклоняется к мальчику лет десяти, что-то показывает – как ставить руку, как толкаться, – и мальчик кивает, и прыгает.

Минджун смотрит на воду.

Не так, как смотрят те, кто не умеет плавать, и не так, как смотрят те, кто боится. Он смотрит на неё, как смотрят на человека, с которым когда-то были вместе.

* * *

Я снимаю младших.

Получается плохо: в зале мало света, вода бликует, дети двигаются. Я делаю семь кадров, потом откладываю камеру.

Мальчики в группе разные: один толкается, второй боится, третий всё время смотрит на часы. Хван не различает их по именам – он зовёт всех «эй» и «маленький», – но знает каждого: кто сколько проплыл в марте, у кого мать работает до восьми, кто не умеет держать доску.

– Эй! – орёт он. – Ты чего встал? Ты не памятник. Памятник стоит у входа.

Мальчик смеётся и плывёт.

Я снимаю Хвана: он стоит, расставив ноги, секундомер на шее, свисток во рту, кепка с логотипом, которой лет двадцать.

– Это для журнала? – спрашивает он, не поворачиваясь.

– Да.

– Тогда сними нормально: я не позирую.

Я снимаю нормально.

Хван замечает меня на трибуне и не удивляется.

– Ты чего сидишь?

– Снимаю.

– Кого?

– Вас.

Он хмыкает.

– Меня не надо. Меня все знают. – Он кивает на воду. – Снимай Маленького. Он полгода боится опустить лицо. Если опустит – это событие.

Я спускаюсь на бортик. Маленький – это мальчик лет восьми, самый мелкий в группе, он стоит у стены и держит доску двумя руками, как щит.

– Можно? – спрашиваю я.

– А зачем?

– Чтобы доказать, что ты можешь.

– Я не могу.

– Тогда сниму, как ты не можешь.

Он думает. Потом опускает лицо в воду – на секунду, на две, – и выныривает, отфыркиваясь.

Я нажимаю.

– Вот, – говорю я. – Доказательство. Мокрое и злое лицо – и всё равно полез.

Он смотрит на камеру, потом на меня и вдруг улыбается.

Минджун стоит рядом, у дорожки, и смотрит на нас.

– Ты её не пугай, – говорит он Маленькому. – Она опасная. Она снимает всех.

– И тебя?

Минджун смотрит на меня секунду.

– И меня, – говорит он.

Пока он собирает доски, ко мне подходит девчонка из 3-5 – та, что ходит в клуб.

– Ты его девушка?

– Мы вместе.

– Ага. – Она смотрит через стекло. – Я его тут вижу каждую неделю. Он приходит раньше всех и уходит позже.

– Он помогает.

– Он не берёт деньги. Я спрашивала Хвана.

– Значит, не берёт.

– Почему?

– Потому что ему надо быть у воды, – говорю я. – Не в воде. У воды.

Она думает.

– Это как?

– Это когда ты не можешь делать то, что умел, и находишь способ стоять рядом.

– Сложно, – говорит она.

– Сложно, – соглашаюсь я.

* * *

Минхо приходит в половине седьмого.

Он в форме, с сумкой, и я понимаю: он ходит сюда плавать – просто в другое время, и сегодня пришёл раньше.

Он видит Минджуна у бортика и останавливается.

Я стою в трёх метрах и снимаю зал – так, что в кадр попадают оба.

– Привет, – говорит Минхо.

– Ага.

– Ты теперь здесь?

– Помогаю.

– Понятно. – Минхо перекладывает сумку из руки в руку. – Я хотел… Ну, в общем. Я хотел поговорить.

Минджун поправляет доски в стопке.

– О чём?

– О том, что было. Я тогда… – Минхо смотрит в пол. – Я тогда был дурак. Мы все были.

– Ага.

– Ты не злишься?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем, – говорит Минджун. – Злиться долго. У меня нет столько времени.

Повисает пауза. Хван орёт на кого-то у дальней дорожки, эхо отскакивает от потолка.

– Ну, ладно, – говорит Минхо. – Я пойду.

Он уходит в раздевалку. Минджун смотрит ему вслед – ровно, без выражения, – и возвращается к доскам.

Я подхожу.

– Ты был жёсткий.

– Я был нормальный.

– Он хотел извиниться.

– Я знаю.

– И?

– И ничего, – говорит Минджун. – Он извинится ещё раз через месяц. И через два. Он будет извиняться, пока ему не станет легче. А мне от этого не легче.

Он берёт доску и идёт к младшим.

Я остаюсь стоять у стены. И думаю, что, наверное, это самая честная вещь, которую я слышала за неделю.

– Ты скучаешь? – спрашиваю я, когда он возвращается.

– По чему?

– По этому. По соревнованиям.

Он думает, и я вижу, что он не хочет отвечать быстро, потому что быстрый ответ будет неправдой.

– Я скучаю по тому, что было понятно, – говорит он. – Плывёшь дорожку, смотришь на табло. Всё.

– А сейчас непонятно?

– Сейчас всё непонятно. – Он поправляет доски в стойке. – Мне никто не говорит, сколько я. Ни в чём.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Мне кажется, я понимаю: у него больше нет табло.

* * *

К восьми группа уходит. Минджун собирает доски, ставит их в стойку, вытирает пол, потому что Хван требует, чтобы после младших «не было озера».

Хван запирает подсобку и бросает ему ключ.

– В четверг в шесть.

– Я знаю.

– И вот что, – добавляет Хван, глядя на него. – Я тебе платить не буду.

– Я не просил.

– Я знаю, что не просил. Все не просят. – Он натягивает куртку. – Я тебе скажу другое: если захочешь опять в воду – приходи в воскресенье утром. Там никого.

Минджун молчит.

– Ты меня слышал?

– Слышал.

– Вот и всё, – говорит Хван и уходит.

Мы остаёмся в бассейне вдвоём: я на трибуне, он у воды. Свет выключен наполовину, вода блестит, эхо стало длинным.

– Он тебе ключ оставил, – говорю я.

– Ага.

– Ты пойдёшь в воскресенье?

Минджун смотрит на воду.

– Не знаю.

– Ты всегда так говоришь.

– Знаю.

Он подходит к дорожке, садится на корточки и опускает руку в воду – просто кисть, до запястья. Сидит так секунд десять.

– Холодная, – говорит он.

– Июнь.

– Всё равно холодная.

Он вынимает руку, вытирает о штаны, встаёт. И я вижу, как он смотрит на бассейн напоследок – не как на потерянное, а как на живое.

– Пошли, – говорит он. – Тебя мать ждёт.

– Не ждёт. Она в одиннадцать придёт.

– Тогда бабушка.

– Бабушка смотрит сериал.

– Тогда Монги.

Я смеюсь.

* * *

По дороге к остановке он молчит, и это нормальное молчание – не то, которое надо заполнять.

Потом говорит:

– Он сказал «приходи в воскресенье».

– И?

– Я не плавал два года. Совсем.

– Ты боишься?

– Нет, – говорит он. – Я не боюсь воды. Я боюсь, что зайду и пойму, что не могу.

Мы доходим до остановки. Автобус идёт через семь минут, и всё это время он стоит рядом, не уходит.

– Ты не обязан провожать, – говорю я.

– Я знаю.

– Свидетелей нет.

Он кивает и остаётся.

– Минджун.

– Что?

– Ты не сказал Хвану ни «да», ни «нет». Но ты уже решил.

Он смотрит на меня.

– Как ты поняла?

– По руке, – говорю я. – Ты, когда решил, держишь её иначе.

* * *

Дома я проявляю плёнку.

Мокрые кадры, плохой свет, блики. Маленький с лицом в воде. Хван с секундомером. Минхо, который смотрит в пол. И один кадр, который я сделала случайно: Минджун у воды, рука опущена в бассейн, лицо спокойное – такое, какого я не видела у него ни в школе, ни на крыше.

Я вешаю его на верёвку в лаборатории, между чужими снимками.

Со Сонджэ заходит, пока я развешиваю.

– Уже? – говорит он.

– Что «уже»?

– Ты вошла в дверь в среду. Сегодня четверг. Обычно люди месяц ходят мимо.

Он смотрит на верёвку с моими кадрами – мокрые мальчики, тренер, бортик.

– Вот этот, – говорит он и показывает на кадр, где Минджун опускает руку в воду. – Этот оставь.

– Почему?

– Потому что здесь человек не позирует и не прячется. – Он поправляет очки. – Таких кадров нужно пять. Остальное уйдёт.

Он уходит, и я остаюсь одна, в красном свете, с верёвкой чужих лиц.

* * *

В субботу утром я прихожу в пекарню, и Суён даёт мне противни.

– Вчера звонили из школы, – говорит она.

– Кому?

– Тебе. Не тебе – мне. Спрашивали, работаешь ли у меня Ким Наён.

– И что вы сказали?

– Сказала, что работаешь. – Она вытирает руки. – Они спрашивали, не мешает ли это учёбе.

– И?

– Я сказала, что если бы мешало, ты бы уже не работала: не приходила бы вовремя и делала бы ошибки. Ты не делаешь.

– Спасибо.

– Не за что. – Она берёт противень. – Но кто-то у вас в школе сильно интересуется твоей жизнью. Это я тебе просто говорю.

Глава 16. Один зонт

Глава 16. Один зонт Правило №10. Не целоваться.

– У тебя зонта нет, – говорю я.

– Есть.

– Где?

– В рюкзаке. Но он сломан.

Дождь идёт с обеда, ровный, июньский, без грома. Такой дождь не пугает – он просто занимает всё место, где было сухо.

Мы стоим под козырьком школьного корпуса. Мимо бегут младшие, кто-то прыгает через лужу, кто-то уже насквозь. У меня зонт есть – большой, чёрный, купленный в прошлом году на рынке за восемь тысяч, когда мать сказала, что мне нужен «нормальный», а не тот, который складывается в ладонь.

Я открываю его и говорю:

– Пошли.

Она смотрит на зонт, потом на меня.

– Он один.

– Он большой.

– Он один, – повторяет она. – Ты что, не видишь?

– Пошли, – говорю я. – Я и так мокрый.

Это правда: пока я ждал её, я стоял у края козырька, и левое плечо уже намокло.

Она заходит под зонт.

* * *

Мы идём к остановке.

Наши шаги не совпадают. Она идёт быстро, я медленнее – из-за плеча, и потому что не хочу наступать ей на пятки. Из-за этого зонт постоянно съезжает: то над ней, то между нами.

– Дай, – говорит она и берёт ручку.

Теперь зонт над ней, а я вне зонта. Она замечает.

– Ты мокнешь.

– Немного.

– Ты мокнешь справа. У тебя правое плечо мокрое.

– Оно и так всегда мокрое, – говорю я. – Я его не чувствую.

– Это плохо.

– Это удобно.

Она молчит и перекладывает зонт так, чтобы он был над нами обоими. Теперь наши плечи соприкасаются, и мы идём медленно, потому что иначе не получается: под одним зонтом нельзя идти быстро, если не хочешь толкаться.

Я не жалуюсь.

* * *

В воскресенье я ходил в бассейн.

Взял ключ Хвана, пришёл в восемь, разделся, встал у дорожки. Вода была холодная – в июне, как он и говорил. Я простоял у бортика минут пять, потом всё-таки зашёл.

Двадцать пять метров. Я проплыл их медленно – так медленно, что сам не поверил. Второй раз – чуть быстрее. Плечо тянуло, но не рвало: видимо, потому что я не разгонялся.

Я не расстроился. Я стоял в воде и смотрел на часы на стене, и они показывали восемь двадцать две, и я думал, что два года – это долго, но не бесконечно.

На третьем заплыве я увидел, что на трибуне кто-то сидит.

Наён. С камерой.

– Ты чего здесь? – спрашиваю я.

– Бассейн – это тоже «люди, которых не замечают».

– Тренер сказал, в воскресенье никого.

– Он сказал это тебе, а не мне, – отвечает она и снимает.

Я вылез, вытерся и сел рядом с ней на трибуне.

– Покажи.

– Плёнка, – сказала она. – Покажу, когда проявлю: я у бортика, вода, часы на стене.

– Ты тут как человек, который вернулся, – говорит она.

– Похоже, что я вернулся?

– Похоже, что ты думаешь.

Мы сидели, пока у меня не начали стучать зубы. Бассейн пустой, свет горит наполовину, эхо длинное: скажешь слово – вернётся через секунду и станет тише.

– Я проплыл двадцать пять, – говорю я.

– Это плохо?

– Это медленно. Раньше я плавал на время.

– А сейчас?

– А сейчас я вообще плыву.

Она кивнула, как будто это был правильный ответ.

* * *

Мы идём мимо аптеки. На вывеске объявление: «Измерение давления – бесплатно».

– У тебя давление нормальное? – спрашивает Наён.

– Не знаю.

– Давай измерим.

– Зачем?

– Бесплатно.

Мы заходим. Аптекарь – женщина в белом халате – усаживает меня на стул и надевает манжету.

– Сто двадцать на восемьдесят, – говорит она. – Как у космонавта.

– У космонавта выше.

– У космонавта, может, и выше, – соглашается она. – А у тебя нормально.

Наён смотрит на меня.

– Вот. Значит, ты нормальный.

– Это давление.

– Это тоже, – говорит она.

У остановки я говорю:

– Дальше не надо.

– Я иду к автобусу.

– Автобус вон там. – Я киваю. – Ты можешь идти. Свидетелей нет.

– Я знаю.

– Тогда почему ты стоишь?

– Потому что дождь, – говорит она.

– Дождь – это не причина.

– Дождь – это всегда причина. Я мокну, ты мокнешь, зонт один.

Логика у неё как у человека, который считает деньги: всё сходится, ничего лишнего.

– У тебя когда автобус?

– В семь двадцать.

– А сейчас семь десять.

– Значит, десять минут.

Десять минут под одним зонтом – это очень много. Мы не разговариваем: всё, что можно было сказать, уже сказано или не будет сказано никогда. Я слушаю дождь по куполу – он стучит часто, как мелкий горох.

– Минджун.

– Что?

– У тебя зонт дырявый.

– Знаю.

– Ты знал и всё равно дал мне его?

– Он дырявый с одного края.

– Это одно и то же.

– Это разные вещи, – говорю я. – Тебе досталась целая сторона.

К остановке подходит женщина с двумя сумками.

– Слушайте, а семь восемнадцать не отменили?

– Не знаем.

– Вот всегда так. – Она встаёт под наш зонт, не спрашивая. – Подвиньтесь.

Мы подвигаемся. Тётя рассказывает, что её дочь работает в больнице и что автобусы стали хуже, а мы киваем. Через три минуты приходит её автобус, она уходит – и оказывается, что всё это время мы стояли вплотную и не замечали.

Мы стоим. Автобуса нет уже пять минут.

– Знаешь, – говорит она, – если бы мы не врали всем, было бы проще.

– Проще что?

– Всё.

Зонт у неё в руке, наклонён так, что с него капает прямо мне на кроссовки, и она этого не замечает.

– Наён.

– Что?

– Наклони зонт.

Она поднимает голову, зонт выравнивается, и вода перестаёт течь мне на ноги.

И тут наши лица оказываются близко.

Не специально. Просто остановка узкая, зонт маленький, дождь идёт со стороны, и чтобы не мокнуть, надо стоять почти вплотную. Я вижу её ресницы – мокрые, слипшиеся, – и каплю на виске, и то, как она смотрит не в глаза, а чуть ниже, на мою губу, куда попала дождевая вода.

Мы стоим так секунду. Может, две.

Я не отступаю.

Она не отступает.

Потом из-за поворота выходит автобус, свет фар бьёт по лужам, и всё это разваливается: она делает шаг назад, я делаю шаг назад, зонт наклоняется обратно, вода снова течёт мне на ноги.

Автобус останавливается, двери открываются.

– Это твой, – говорю я.

– Ага. – Она смотрит на дверь, потом на меня. – Пока.

– Пока.

Она заходит. Автобус уезжает, а я стою под зонтом на пустой остановке, и в зонте – вторая дырка, сбоку, о которой я не знал. Вода через неё идёт прямо мне на плечо.