Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8. Как смотрят

Глава 8. Как смотрят Правило №2. Руки – только при свидетелях.

В восемь пятнадцать я стою у ворот с двумя стаканами кофе.

Автомат у станции варит быстро, но невкусно. Я беру два – один с сахаром, один без, – потому что не знаю, как она пьёт, и решил, что если возьму оба варианта, то не ошибусь.

Ошибиться можно всегда. Она приходит в двадцать пять, берёт стакан без сахара, делает глоток и говорит:

– Ужасный.

– Автомат.

– Я не про автомат. Я про то, что ты стоял здесь двадцать минут.

– Десять.

– Двадцать. Я видела тебя из автобуса.

Она пьёт этот ужасный кофе до конца. Я тоже.

Сторож Ким открывает ворота, смотрит на нас, говорит «здорово» и не спрашивает ничего – впервые за два года кто-то в этой школе не спросил ничего.

* * *

В классе меня ждут.

Не все – трое. Один – парень через парту, у него новые кроссовки и привычка обсуждать всё вслух.

– Минджун-а, – говорит он, – а ты чего вчера с ней стоял?

– Где?

– У выхода. Все видели.

– Стоял.

– И всё?

– И всё.

Он ждёт продолжения, но его нет. Через минуту он уходит к своим, и я слышу, как он говорит: «Нет, он реально с ней». Тон у него при этом такой, будто он сообщает про аварию.

Тэхо садится рядом и выкладывает чипсы.

– Со вкусом барбекю, – говорит он.

– В прошлый раз ты сказал, что это последняя пачка.

– Это новая последняя.

Я беру чипсину. Нормально.

– Ты вчера с Наён шёл, – говорит Тэхо, не поднимая глаз.

– Ага.

– Она нормальная. Она мне один раз дала жвачку. – Он думает. – В прошлом году.

– Хорошая характеристика.

– У меня все характеристики такие.

Первый урок – математика. Я решаю семь задач из десяти и на восьмой останавливаюсь: там производная, а производные я пропустил в феврале, когда лежал в больнице. Достаю телефон, смотрю видео, записываю в тетрадь. Никто не обращает внимания – впервые за год мне не нужно ждать, что кто-то посмотрит.

После урока ко мне подходит парень с первой парты – тот, который всегда сдаёт первым.

– Минджун, – говорит он, – у тебя восьмая решена?

– Решена.

– Дай списать.

Я даю тетрадь. Он переписывает, благодарит кивком и уходит. Всё занимает сорок секунд.

Раньше ко мне подходили, чтобы посмотреть: как он сидит, что ест, почему молчит. Теперь подошли, чтобы взять задачу. Разница небольшая, но я её чувствую: как будто меня переставили с витрины на полку.

После третьего урока – физкультура.

Я не бегаю, у меня освобождение, но переодеваться надо: раздевалка, шкафчики, семнадцать парней, которые не смотрят на меня и всё-таки смотрят.

– Минджун, – говорит один, – ты правда с ней?

– Правда.

– А чего она такая?

– Какая?

Он не находит слова. Пожимает плечами.

– Ну. Обычная.

– Она не обычная, – говорю я.

– Да ладно, – говорит он и уходит в спортзал.

Это первый раз, когда я сказал про неё что-то вслух при других. Я даже не заметил, как это вышло.

На перемене Минхо проходит мимо моей парты.

Он идёт с Чжунхо, они о чём-то спорят. Поравнявшись, Минхо сбивается с шага – на полсекунды, – и я вижу, как он собирается что-то сказать. Я знаю это лицо: так он смотрел в столовой в прошлом году, когда ещё садился со мной.

Я не помогаю ему. Смотрю в тетрадь.

Он проходит мимо. Чжунхо говорит: «Ты чего?», Минхо отвечает: «Ничего».

Раньше мне было бы больно. Сейчас я считаю: полсекунды. Ровно столько человеку нужно, чтобы решить, здороваться с тобой или нет.

* * *

Столовая.

Я сажусь на своё место – в углу у стены, откуда видно вход. Контейнер: рис, яйцо, кимчи. Ем медленно, чтобы занять время.

В дверях появляется Наён. Я вижу её раньше, чем она меня: она ищет глазами, находит и идёт прямо через зал, а рядом с ней Суджин с подносом, на котором булка и компот.

Они садятся за мой стол.

Сначала никто ничего не говорит. Потом Суджин ставит поднос, оглядывает мой контейнер и говорит:

– У тебя рис лучше, чем в столовой.

– Мать варит.

– Счастливый. У меня мать варит так, что я ем в школе.

– Она не умеет?

– Она умеет. Просто она добавляет кукурузу. Зачем-то.

Наён смеётся. Я вижу, как через два стола оборачиваются – и отворачиваются обратно. Раньше в этом зале на меня смотрели, чтобы увидеть, как я ем один. Теперь смотрят, чтобы увидеть, что я ем не один, – и это, оказывается, тоже неприятно, но по-другому.

Подходит Тэхо с чипсами. Ставит пачку посередине стола – как флаг.

– Со вкусом барбекю, – объявляет он.

– Ты их ешь каждую перемену? – спрашивает Суджин.

– Да.

– И не толстеешь?

– Нет.

– Ненавижу тебя.

– Меня многие ненавидят, – соглашается Тэхо. – Но у меня чипсы.

Он садится рядом. Теперь за столом четверо. Я считаю: я, Наён, Суджин, Тэхо. Четверо. За два года – ни разу.

Я не говорю этого вслух. Ем и слушаю, как Суджин рассказывает, что в прошлом году у них в классе был хомяк, который сбежал и жил под шкафом три недели.

* * *

К концу обеда к нам подходит Хэрин.

Она не садится. Стоит рядом, с подносом в руках, и смотрит на нас – на четверых, – как смотрят на картину в музее.

– Какая идиллия, – говорит она.

Никто не отвечает.

– Наён-а, – говорит Хэрин, поворачиваясь к ней, – я рада, что ты нашла своё место.

– Спасибо.

– Ты не подумай ничего плохого, – говорит Хэрин мягко. – Просто раньше ты всё время сидела одна. С книжками. С этой своей камерой. А теперь вон – целая компания.

Она улыбается мне:

– Минджун-а, ты прямо преобразился. Тебе идёт.

И уходит.

После неё остаётся ощущение, что нас только что аккуратно разложили по полочкам: Наён – та, кому повезло; Суджин – фон; Тэхо – фон; я – «преобразился».

– Что это было? – спрашивает Суджин.

– Она проверяла, – говорит Наён.

– Что проверяла?

– Что мы сидим вместе. – Она смотрит на дверь. – Ей зачем-то это нужно.

– Знаете, что мне в ней не нравится? – Суджин откусывает булку. – Она никогда не делает ничего просто так. Даже когда просто проходит мимо, у неё в голове план на три дня.

– Ты её знаешь?

– Я её вижу. Это разные вещи.

Тэхо дожёвывает чипсы и говорит:

– Я её боюсь.

Мы смотрим на него.

– Ну а что, – говорит он. – Её все боятся. Просто никто не говорит.

Наён смотрит ей вслед и говорит тихо:

– Она что-то готовит.

– Да.

– Ты заметил?

– Заметил.

– Что именно?

Я не знаю что. Знаю только одно: за два года Хэрин ни разу не назвала меня по имени. Она говорила «этот» или «он» – как про предмет, который стоит не на месте.

– Она улыбается, – говорю я.

– И?

– Она всегда улыбается одинаково. – Я думаю. – Сегодня – иначе.

Наён кивает и убирает контейнер. Суджин стучит по столу:

– Так, вы двое. Хватит.

– Что?

– У вас лица людей, которые что-то знают. Это отвратительно.

* * *

После уроков мы идём к воротам.

В коридоре между корпусами – узко, поток встречный, и нас задевают локтями. Наён идёт слева, чуть отставая. Потом я чувствую, что она берёт меня за руку.

Не за пальцы – за кисть, чуть выше, там, где можно удержать, не переплетаясь. Держит крепко, как держат поручень в автобусе.

– Свидетели, – говорит она, не поворачиваясь.

Я оглядываюсь. Свидетели есть: трое младших у стены, женщина-уборщица с тележкой, компания у выхода.

Рука у неё холодная. У меня – тёплая, потому что я весь день держу правую в кармане.

Мы проходим коридор и выходим на воздух. Она отпускает.

– Всё, – говорит она. – Правило два выполнено.

– Выполнено.

– У тебя рука горячая.

– У тебя холодная.

– Я мёрзну.

Мы идём дальше, и я думаю, что правило два – единственное, которое я могу проверить точно: держать за руку при свидетелях, отпускать без. Всё остальное сложнее.

* * *

Вечером я иду в бассейн.

Хван у дорожки, младшие плывут. Я сажусь на трибуну: пятнадцать человек, шесть дорожек, свет и вода.

Мальчик, который боится опускать лицо, сегодня опускает три раза. Хван не хвалит: он просто записывает что-то в блокнот.

После тренировки он подходит ко мне.

– Ты чего сидишь?

– Смотрю.

– Помогать будешь?

– В четверг.

– В четверг, – повторяет он. – Все в четверг.

Он уходит, и я остаюсь ещё на десять минут, потому что здесь, на трибуне, мне не надо ничего объяснять: я просто человек, который смотрит на воду.

Телефон вибрирует в кармане.

Наён (19:14): Завтра в двадцать пять.

Я: В двадцать.

Наён (19:15): В двадцать пять. Не спорь.

Я: Хорошо.

Наён (19:16): Как бассейн?

Я: Нормально.

Наён (19:17): Это по делу или нет?

Я: Это по делу.

Наён (19:18): Врун.

Я убираю телефон и иду домой. Всю дорогу у меня в голове одно слово – «врун», – и я не понимаю, почему оно мне нравится.

Дома мать сидит с бумагами.

– Минджун, иди сюда.

На столе – конверт, квитанции и калькулятор, который она достаёт раз в месяц.

– Мы в минусе на шестьдесят тысяч.

– В этот раз?

– В этот. – Она стучит по калькулятору. – Я возьму подмену на выходных.

– Я возьму две.

– Ты не возьмёшь, – говорит она. – Тебе надо учиться.

– Мне надо, чтобы у нас не отключали свет.

Мать смотрит на меня.

– Ты знаешь, что ты говоришь как отец?

– Что?

– Он так же говорил. «Я возьму, я решу, я разберусь». – Она отодвигает бумаги. – А потом уехал.

Мы молчим. Ханыль из комнаты кричит: «Мам, у меня вода в ушах!» – и мать уходит.

Я остаюсь с калькулятором. На нём горит шестьдесят.

* * *

Дома Ханыль ест суп и болтает ногами.

– Ты сегодня пришёл и не читал, – говорит она.

– Я вчера не читал.

– И сегодня. – Она смотрит на меня. – Значит, точно что-то случилось.

– Ничего.

– Ладно. – Она думает. – А она красивая?

– Кто?

– Ты знаешь кто.

Я не отвечаю. Ханыль вздыхает так, как вздыхают только одиннадцатилетние: с полным пониманием, что взрослые безнадёжны.

– Ты сегодня рано.

– Ага.

– Ты был у бассейна?

– Был.

– Ты плавал?

– Нет.

– А чего ходил?

Я не знаю, как ответить одиннадцатилетнему человеку, что хожу к воде, потому что там я никто и это спокойно.

– Смотрел.

– Понятно, – говорит Ханыль и пишет дальше. Потом поднимает голову: – А у тебя есть девушка?

– Нет.

– А Наён?

– Она не девушка.

– А кто?

– Она мой человек.

Ханыль думает секунды три.

– Это лучше, – говорит она. – Это дольше.

Ночью я лежу и считаю.

Дорожки: одна, две, три, четыре.

Хэрин улыбается одинаково. Сегодня – иначе. Значит, она что-то придумала.

Пять.

Я не знаю что.

Шесть.

Обычно на шестой получается заснуть.

Сегодня считаю дальше.

Глава 9. Репетиция

Глава 9. Репетиция Правило №2. Руки – только при свидетелях.

По дороге из школы я говорю:

– Нам надо тренироваться.

– В чём?

– В паре. Мы не умеем. Мы умеем только идти рядом и молчать.

– Молчать – это тоже умение.

– Это наше единственное умение, – соглашаюсь я. – Но класс смотрит не на молчание. Класс смотрит на руки.

Он думает.

– Значит, будем тренировать руки.

– В библиотеке. Там тихо, и свидетели есть.

– Свидетели специально?

– Свидетели специально. Без них не работает.

Утром Суджин спрашивает:

– Вы вчера в библиотеке сидели?

– Сидели.

– За руку?

– Это правило.

– У вас правило про руки?

– Второе.

Она откидывается на стуле.

– Знаете, что мне в вас нравится? Вы как секта. У вас правила, ритуалы, расписание. Осталось придумать гимн.

– Мы работаем над этим.

– Не шути так, – говорит Суджин. – Я поверю.

* * *

В библиотеке пахнет бумагой и старым лаком.

Мы выбрали её не случайно: здесь нельзя разговаривать, значит, никто не задаёт вопросов. Три длинных стола, зелёные лампы с абажурами, окна во двор. В апреле после уроков тут сидят человек десять: кто-то готовится к экзаменам, кто-то спит, кто-то делает вид, что читает.

Мы садимся за второй стол, у окна, лицом к залу.

– Так, – говорю я шёпотом. – Репетиция.

– Чего?

– Пары. Мы не умеем быть парой. Значит, будем учиться.

Я кладу на стол руку ладонью вверх – предлагаю не держаться за руки, а сдать анализы.

– Это что?

– Правило два. При свидетелях.

– Тут десять человек.

– Одиннадцать. Вон тот, у стеллажа, – говорит она, кивая, – из 3-5.

Я смотрю. Действительно, девочка из 3-5, та самая, с телефоном. Она нас не видит: читает что-то, шевеля губами.

– И что мы делаем?

– Держимся за руки. Спокойно. Как люди.

Я кладу свою руку на её. Это неудобно: ладонь шире, пальцы не совпадают, и я не понимаю, куда девать большой палец. Она тоже не понимает: через минуту начинает поправлять, потом перестаёт.

– Ты держишь, как поручень, – говорит она.

– А как надо?

– Не знаю. Я ни с кем не держалась.

– И я.

Мы сидим так минут двадцать. Я левой рукой листаю учебник, она правой пишет – так удобнее, чем если бы мы действительно что-то делали вместе. Люди заходят и выходят, лампа гудит, кто-то на другом конце зала шелестит страницами.

Никто не смотрит. Это странно: мы готовились к тому, что будут смотреть.

В четверть седьмого в зал заходит Битна.

Она ищет книгу по истории, находит, садится через два стола и только потом замечает нас. Я вижу, как она поднимает голову, смотрит на наши руки, лежащие на учебнике, и медленно откладывает книгу.

– О, – говорит она шёпотом, но так, чтобы слышали. – Вы тут вместе?

– Сидим, – говорит Минджун.

– Ага. Сидите.

Она листает книгу ещё минуту – и уходит. На выходе оборачивается: короткий взгляд, оценивающий, как у продавца.

Через двадцать минут в чате класса будет «сидят в библиотеке за ручку», и к вечеру это увидят те, кому нечего делать.

– Работает, – говорит Минджун.

– Работает.

На следующий день в библиотеке нас уже четверо.

За столом появились двое из 2-5: девчонка, которая готовится к экзаменам, и парень, который спит. Они сидят не с нами, но за нашим столом, потому что он у окна.

– Вы не против? – спрашивает девчонка.

– Сидите.

– Вы же пара? – говорит она. – Ну, все говорят.

– Говорят.

– А это правда, что вы договорились?

Мы с Минджуном смотрим друг на друга.

– Правда, – говорит он.

– И как?

– Нормально.

Девчонка кивает и возвращается к учебнику. Через десять минут снова поднимает голову:

– А можно я тоже так сделаю?

– Что?

– Ну, договорюсь с кем-нибудь. Чтобы не трогали.

– Нет, – говорю я.

– Почему?

– Потому что это не работает, если не повезёт с человеком.

Она смотрит на Минджуна и краснеет.

* * *

– Скажи «мы вместе», – говорит она.

– Мы вместе.

– Плохо.

– А как надо?

– Не знаю. Как-то так, чтобы тебе поверили.

Мы пробуем ещё три раза. Первый – как на экзамене. Второй – слишком тихо. Третий – нормально, но она говорит:

– Ты улыбаешься. Улыбаться нельзя.

– Почему?

– Потому что если ты улыбаешься, они решат, что это правда.

– А это неправда?

– Это по контракту. По контракту улыбаться нельзя.

Я киваю. По контракту много чего нельзя.

К шести в библиотеке остаётся пять человек.

Мы сидим за вторым столом, наши руки на учебнике, лампа гудит. Библиотекарь Ким Сонхи пьёт чай у себя.

– У нас есть правило, – говорю я тихо. – Мы должны разговаривать.

– Зачем?

– Чтобы выглядеть как люди, которые разговаривают.

– А мы не разговариваем?

– Мы молчим двадцать минут.

Минджун думает.

– Давай про школу.

– Что про школу?

– Что-нибудь. Как про погоду, только про школу.

Мы говорим про школу двадцать минут: про Со Сонджэ, про то, что в спортзале протекает крыша, про то, что в столовой по средам дают рыбу. Это самый скучный разговор в моей жизни – и, кажется, самый нужный: я впервые разговариваю с ним не про контракт.

* * *

Ближе к семи народу становится меньше.

Уходит девочка из 3-5, уходят двое старших, библиотекарь Ким Сонхи – женщина лет пятидесяти с очками на цепочке – перестаёт ходить между столами и садится за свой стол с чаем.

Остаёмся мы, Тэхо (он спит на стопке книг у окна) и ещё один мальчик в наушниках.

Наша рука на столе уже десять минут не нужна никому, кроме нас. Я замечаю это первой – и не убираю.

Рука Минджуна тёплая, как в коридоре. Она тяжёлая: если он расслабится, она становится совсем тяжёлой, и мне приходится держать. Я смотрю на наши пальцы и думаю, что это, наверное, очень глупо выглядит: две руки на учебнике по геометрии, как будто мы вместе его пишем.

Минджун переворачивает страницу. Через минуту его рука становится тяжелее.

Я поднимаю глаза: он спит.

Сидит прямо, глаза закрыты, дыхание ровное. Голова не падает – он приучил себя спать сидя, я такое видела только у взрослых: у матери, у бабушки, у людей, которые работают с шести утра и не могут позволить себе лечь.

Я не бужу его. Я держу его руку и смотрю в учебник, не читая ни строчки.

Так проходит полчаса. Тэхо просыпается, смотрит на нас, ничего не говорит, идёт к выходу.

– Со вкусом барбекю, – говорит он в дверях.

– Что?

– Ничего. Просто напоминаю. – Он открывает дверь. – У вас лица как у людей, которые держатся за руки.

– Мы и держимся.

– Ага. – Он кивает. – Тогда всё в порядке.

Мальчик в наушниках собирает вещи.

В зале остаёмся мы, спящий Минджун, библиотекарь и лампа.

Я осторожно высвобождаю руку – медленно, чтобы не разбудить, – и понимаю, что не хочу.

Это плохо. По правилу два мы должны отпускать друг друга, как только свидетели исчезли. Свидетелей нет уже минут сорок.

Я кладу руку обратно.

* * *

В семь библиотекарь Ким Сонхи поднимает голову и говорит через зал, не повышая голоса:

– Закрываюсь через десять минут.

Я бужу его – за плечо, за левое, здоровое.

– Минджун.

Он открывает глаза сразу, как будто и не спал.

– Сколько времени?

– Семь.

– Я спал?

– Полчаса.

Он медленно убирает руку со стола – и держит её на весу, будто проверяет, на месте ли.

– Ты меня не будила?

– Ты спал.

– Я никогда не сплю при людях.

– Я знаю, – говорю я. – Это единственное, что ты умеешь делать при людях.

Мы собираем вещи. У выхода библиотекарь говорит нам вслед – спокойно, не глядя:

– Книги сдайте до пятницы.

– Сдадим.

– И это, – добавляет она, поправляя очки, – если он будет спать, пусть спит у окна. Там свет не мешает.

Мы выходим.

На улице уже темно, апрельский вечер холодный, лужи под фонарями. Мы идём к воротам, и я всё думаю про эту женщину: она видела всё – и то, что мы держались за руки как поручень, и то, что держались потом, когда никого не было. И сказала только про свет у окна.

– Правило два нарушено, – говорит Минджун.

– Нарушено.

– И никто не заметил.

– Заметил, – говорю я. – Но промолчал.

Он думает.

– Это считается?

– Не знаю.

Мы доходим до остановки. На этот раз автобус идёт сразу, и он не ждёт: кивает и уходит назад, к метро. Я стою в дверях и смотрю, как он идёт по мокрому асфальту, не поднимая головы.

На выходе из библиотеки меня окликает Со Сонджэ.

– Ким Наён.

– Да?

– Ты не передумала?

– О чём?

– О лаборатории. – Он поправляет галстук. – Я в среду оставляю дверь открытой. Уже вторую неделю.

– Я знаю.

– И?

– Я войду, – говорю я. – Когда-нибудь.

– «Когда-нибудь» – это «нет», – говорит он. – Мне так один ученик уже говорил. Он теперь в армии.

* * *

Дома бабушка смотрит телевизор.

– Ты сегодня поздно.

– Библиотека.

– Ага. – Она щёлкает пультом. – У тебя рука в чернилах.

Я смотрю: на левой ладони, чуть выше линии жизни, – синяя полоса. Я не помню, чтобы писала. Значит, это его ручка: она текла, пока он спал, а я держала.

Я иду в ванную и долго мою руки. Полоса не сходит.

Мать приходит в одиннадцать. Я слышу, как она на кухне открывает холодильник, потом закрывает, потом садится.

От библиотеки до дома меня провожает Суджин.

– Ты чего здесь? – спрашиваю я.

– Тебя жду. – Она идёт рядом. – Слушай, я хочу спросить.

– Спрашивай.

– Вы целовались?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. У нас правило.

– У вас всё – правило, – говорит она. – Скоро у вас будет правило про то, как дышать.

– Это пункт тринадцать.

Она смеётся.

– Наён.

– Что?

– Ты знаешь, что вы выглядите как настоящие?

– Это плохо?

– Это опасно, – говорит Суджин. – Потому что настоящие всегда заканчиваются плохо.

– Не всегда.

– Всегда, – говорит она. – Но иногда хорошо.

Я выхожу.

– Ты чего не спишь?

– Руки мыла.

Она смотрит на мою ладонь.

– Чернила?

– Ручка потекла.

– В библиотеке?

– В библиотеке.

Она кивает и наливает себе воды. Потом говорит, не поворачиваясь:

– Хорошо, что ты в библиотеке.

Я не спрашиваю, что она имеет в виду. Мне кажется, я знаю: она думает, что библиотека – это про учёбу, а не про мальчика, который спит на моей руке.

Глава 10. Эстафета

Глава 10. Эстафета Правило №12. Тяжело – скажи, не терпи.

– Минджун. Ты можешь бежать?

Капитан нашего класса – Ким Дэхо, он бегает четыреста метров и разговаривает так, будто отдаёт команды даже когда просит.

– Нет.

– Совсем нет?

– Совсем.

– У нас выпал Хо Сон. Подвернул ногу на разминке, его увели в медпункт. Последний этап – сто метров. Больше некому.

Я смотрю на дорожки. Спортивный день в разгаре: четыре класса на поле, у каждого свой цвет лент, трибуна забита, из динамика играет что-то бодрое. Младшие прыгают в мешках, старшие готовятся к эстафете.

Наш класс сидит на дальнем краю трибуны – там, где тень. Дэхо весь день бегает: он капитан, он же судья, он же тот, кто ищет носки для чужой формы. Тэхо ест чипсы прямо на трибуне, ему делают замечание, и он отвечает: «Это углеводы».

Я весь день стоял у забора: в заявку на замену меня не вписали, и это было удобно. Смотреть проще, чем участвовать.

Спортивный день устроен так: двадцать минут бега, прыжки в мешках, перетягивание каната, эстафета и «весёлые старты» для учителей.

Перетягивание каната наш класс проигрывает 2-1 и 2-5, и Дэхо орёт так, что срывает голос.

В «весёлых стартах» участвует Со Сонджэ: он бежит с ложкой и яйцом, яйцо падает, он подбирает его и идёт пешком. Класс ревёт.

– Это называется «педагогический такт», – говорит он, проходя мимо нас.

Тэхо весь день ест: чипсы, потом пирожок, потом ещё чипсы. На вопрос «как ты это носишь» он отвечает: «Я готовился».

Пока ждём эстафету, класс сидит на трибуне и спорит.

– Мы проиграем, – говорит кто-то.

– Мы вторые.

– Вторые – это проигрыш.

– Вторые – это серебро, – говорит Дэхо. – Серебро – это серебро.

Тэхо жуёт и говорит:

– Серебро – это первое среди проигравших.

– Ты пессимист.

– Я реалист с чипсами.

Дэхо подходит ко мне.

– Минджун.

– Что?

– Ты вообще бегать можешь?

– Могу.

– А плечо?

– А плечо не может.

Он кивает. Потом говорит:

– Слушай, а если Хо Сон не вернётся – выйдешь?

– Посмотрим.

– «Посмотрим» – это «нет».

– Это «посмотрим», – говорю я, и мы оба смеёмся, потому что эту фразу в школе говорят все.

Через двадцать минут Хо Сона уводят в медпункт.

– Поставь кого-нибудь другого.

– Некого. Остальные – либо в прыжках, либо не могут.

– А я могу?

Дэхо смотрит на меня прямо, без всякой жалости, и это неожиданно. Обычно, когда разговор доходит до моего плеча, люди начинают смотреть в сторону.

– Ты бегал быстрее всех в школе. Ты сто метров делал за одиннадцать.

– Я не бегаю два года.

– Я знаю. – Он вытирает лоб. – Мне не нужен рекорд. Мне нужно, чтобы кто-то взял палочку и не уронил.

У него красные щёки и совершенно измученный вид человека, которому нужно закрыть вопрос, а не сделать красиво.

– Ладно, – говорю я.

– Да?

– Ладно.

Он убегает к своей сумке. Я стою и думаю, что впервые за два года класс попросил меня о чём-то, что не касается «как ты себя чувствуешь».

* * *

На трибуне я вижу Наён.

Она сидит на третьем ряду с камерой в руках, и это единственная причина, по которой я вообще смотрю в ту сторону. Рядом с ней Суджин что-то рассказывает, размахивая руками.

Наён поднимает камеру – и я понимаю, что она снимает не поле, а меня.

Я отворачиваюсь. Потом понимаю, что это глупо: пусть снимает.

Она спускается с трибуны и подходит к ограждению.

– Ты правда побежишь?

– Правда.

– Ты можешь отказаться.

– Могу.

– И?

– И не откажусь.

Она смотрит на меня секунду, потом поднимает камеру и наводит на мою руку.

– Тогда я буду снимать.

– Зачем?

– Чтобы у тебя было доказательство, – говорит она и щёлкает. – Что ты не всегда осторожный.

Разминка. Я пробую руку: поднимаю её вверх, отвожу назад, опускаю. Плечо отвечает тянущей болью – не гвоздём, но близко. Я останавливаюсь на середине движения.

Ким Дэхо даёт мне палочку.

– Последний этап. Ты стоишь здесь, ждёшь. Придёт Чонсу, отдаст, ты бежишь прямо и не оглядываешься.

– Знаю.

– Минджун.

– Что.

– Спасибо.

Он говорит это неловко, как человек, который не привык, и уходит. Я стою с палочкой в руке. Обычная деревянная палочка, покрашенная в жёлтый, с потёртостью на одном конце. В руке она весит больше, чем должна.

* * *

Начинают.

Первый этап: Дэхо – он выкладывается так, что видно, как ему тяжело, но приходит вторым. Второй: девчонки, наш класс отстаёт на полкорпуса. Третий: Тэхо – он бежит забавно, переваливаясь, но не сдаётся, и зал смеётся не зло, а по-доброму, и он на финише поднимает руки.

Трибуна орёт.

Четвёртый – Чонсу. Он идёт по дуге, я вижу, что он выдыхается, и выхожу на метр вперёд, чтобы принять палочку раньше.

Хлопок по ладони. Жёлтая палочка у меня.

И я бегу.

Первые тридцать метров – нормально. Я вижу дорожку, вижу, как сбоку двигается второй бегун – жёлтая лента, другой класс, он на полкорпуса впереди. Трибуна ревёт, но это уже фон, я слышу только свои шаги и воздух.

На сороковом метре плечо стреляет.

Не тянет – стреляет, как будто внутри что-то порвалось именно сейчас, в тот момент, когда до конца двадцать метров. Правая рука перестаёт работать: она висит, и от неё в плечо идёт горячая волна.

Я не останавливаюсь.

Не потому, что герой. Потому что если я сейчас встану, придётся объяснять, и все будут смотреть, и Дэхо будет стоять с открытым ртом, и это будет хуже, чем боль.

Я добегаю. Второй бегун замешкался, я прохожу его на последних метрах и падаю на финишную линию первым – не красиво, всем корпусом, коленом об асфальт.

Свисток. Трибуна.

Я лежу на дорожке и смотрю в небо. Оно в этот день очень чистое, и это единственное, что я могу отметить.

* * *

Дэхо подбегает первым, следом ещё трое из класса – те самые, которые два года смотрели сквозь меня.

– Первое место! Минджун, ты дал!

Кто-то хлопает меня по спине – по правой, – и я не успеваю сдержаться: дёргаюсь так, что все замолкают.

– Всё нормально, – говорю я быстро. – Нормально.

– Ты руку?

– Нормально.

Класс уходит к трибуне.

– Минджун, ты придёшь на обед? – спрашивает одна из девчонок. Она говорит это просто, как будто мы всегда обедали вместе.

– Приду.

– Мы в два, у ворот.

Они уходят. Я сижу на асфальте. Они идут: четверо, шестеро, почти весь класс. За два года меня впервые позвали не «посидеть с краю», а на обед, где все вместе.

Потом я встаю и иду в медпункт сам, потому что объяснять никому не хочу, а врач всё равно увидит.

По дороге я прохожу под трибуной. Сверху кто-то стоит – я поднимаю голову.

Хэрин.

Она не кричит, не машет, не смеётся. Просто смотрит вниз, на меня, и держит телефон в руке. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы снять или поздравить.

Я опускаю голову и иду дальше.

* * *

В медпункте холодно и пахнет спиртом.

Врач – женщина лет сорока, – щупает плечо и хмыкает:

– Старая травма?

– Два года.

– И ты пошёл бежать.

– Некому было.

– Ага. – Она накладывает холодный компресс. – Всегда «некому было». Потом приходят сюда и говорят «я не думал, что так будет».

Я сижу на кушетке двадцать минут. Плечо ноет ровно, без перерывов.

Врач уходит в соседний кабинет, и мы остаёмся вдвоём – я и Наён, которая уже сидит рядом.

– Покажи ещё раз, – говорит она.

Я поднимаю руку до груди и опускаю.

– Здесь останавливается, – говорю я.

– Больно?

– Если резко.

Она смотрит на мою руку, как смотрят на что-то, что надо запомнить.

– Ты её бережёшь, – говорит она.

– Всегда.

– А сегодня не берёг.

– Сегодня надо было.

Она кивает и больше не спрашивает. Мы сидим в медпункте ещё десять минут, и никто из нас не говорит ни слова.

Потом она говорит:

– Ты идиот.

– Возможно.

– Точно. – Она открывает рюкзак. – Я сняла.

Она достаёт камеру и держит её в руках – показывать нечего, плёнка. – Ты на последних метрах, – говорит она. – Глаза прищурены, рот открыт, пот, асфальт. Ничего красивого.

– Это плохой кадр, – говорю я.

– Это лучший кадр за год. Ты тут живой.

Она смотрит на камеру ещё секунду, потом на меня.

– Ты улыбаешься.

– Нет.

– Да. В самом конце. Я успела.

Я вспоминаю последние метры и понимаю, что она права: я улыбался – не специально, просто в момент, когда понял, что добежал.

Я не знал, что умею так.

– Дай посмотрю, – говорит она.

Она берёт мою руку – за запястье, аккуратно, – поднимает и опускает. Я не говорю, что больно, но она видит по лицу.

– Сильно?

– Терпимо.

– Это не ответ.

– Это ответ.

Она отпускает руку и садится обратно.

– Правило двенадцать, – говорит она.

– Что?

– Тяжело – скажи, не терпи.

– Я сказал «терпимо».

– Это разные слова, – говорит она и уходит.

После медпункта мы идём к воротам втроём: я, Наён и её пакет с браком. Суджин убежала вперёд, Тэхо ушёл с классом.

– Ты сегодня был другой, – говорит Наён.

– Какой?

– Как будто не думал.

– Я думал.

– Нет. Ты бежал. Это разные вещи.

Мы идём мимо школьного двора, где ещё убирают инвентарь. Кто-то тащит мешки, кто-то складывает стулья.

– Знаешь, что смешно? – говорит она. – Я весь забег снимала и ни разу не подумала, что ты можешь упасть.

– Это смешно?

– Это значит, что я в тебя верю. А я не верю никому.

* * *

Дома мать сразу видит, что я держу руку иначе.

– Ты чего?

– Ничего.

– Минджун.

– Плечо.

Она подходит и берёт мою руку – двумя руками, как что-то тяжёлое, – и поднимает до горизонтали.

– Так?

– Так нормально.

Она поднимает выше. Я не сдерживаюсь, но, видимо, что-то в лице.

– Понятно, – говорит она и отпускает. – Ты бежал?

– Ага.

– Зачем?

– Некому было.

Мать смотрит на меня долго.

– Ты как отец, – говорит она. – Тот тоже бежал, когда некому было.

Она уходит на кухню.

– Он выиграл? – спрашивает Ханыль из комнаты.

– Выиграл, – говорю я.

– Молодец, – говорит Ханыль и возвращается к своим делам.

Не тянуще, как обычно, а так, что я не могу лечь на правый бок и не могу поднять руку выше груди. Я пью таблетку – последнюю из пачки, которую мне дали в феврале, – и она не помогает.

В одиннадцать сорок приходит сообщение.

Наён (23:41): Как рука?

Я читаю его минуту.

Правило двенадцать: тяжело – скажи, не терпи. Я сам его придумал. Я сам его дописал, когда она спросила «зачем», и ответил «просто надо».

Я пишу: «Нормально».

Отправляю.

Она отвечает быстро.

Наён (23:43): Врун.

Наён (23:45): Я видела, как ты бежал.

Я: Плохо бежал.

Наён (23:46): Ты бежал, как будто тебе не больно.

Я: Ага.

Наён (23:46): Врун.

Я кладу телефон экраном вниз, чтобы не отвечать. Нечего ответить: она права, и это единственное правило, которое я нарушил первым – своё собственное, двенадцатое.

Потом кладу телефон на пол, ложусь на спину и считаю: одна, две, три.

Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.