Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29. Кухня

Глава 29. Кухня Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Весь вечер я просидела на кровати.

Я не включала свет, не ела, не писала никому. В телефоне – общий чат, я его не открывала. Бабушка спрашивала, буду ли я ужинать, я сказала «потом», и она не переспросила.

В двадцать три я услышала, как лифт поехал вниз, и поняла, что мать возвращается раньше: обычно она приходит в полночь. Значит, ей позвонили или она сама узнала.

Она узнала. У неё в химчистке работает тётя, у которой сын в нашей школе.

Мать приходит в двадцать три сорок.

Я слышу, как в двери поворачивается ключ, как она снимает обувь и ставит сумку на пол – всегда на одно и то же место, у вешалки, – как идёт на кухню и включает свет.

Я сижу на своей кровати в темноте. Бабушка спит, Монги спит, телевизор выключен.

На кухне стук: доска, нож, хлеб.

Я не выхожу.

Стук повторяется: раз, два, три. Потом:

– Наён.

Я не отвечаю.

– Я знаю, что ты не спишь.

Я выхожу.

Мать стоит у стола и режет хлеб. Не для еды – для того, чтобы что-то делать руками. Она режет его ровными ломтями и складывает в стопку, и стопка уже высокая, на четыре дня вперёд.

– Садись.

Я сажусь.

Она режет ещё два ломтя, кладёт нож, вытирает руки о полотенце и садится напротив. Лицо у неё обычное: усталое, серое, с двумя морщинами между бровей, которые появились года три назад.

– Я всё слышала у завуча, – говорит она. – Но я хочу услышать от тебя.

* * *

И я рассказываю.

Я рассказываю всё, и это оказывается легче, чем я думала: мать не перебивает и не делает лицо.

Про март, про фотографию в чате, про крышу.

Про двенадцать правил, включая первое.

Про пекарню, про бассейн, про Кёнджу, про зонт, про то, как он спал на моей руке.

Про то, как я ревновала, хотя правило восемь писала сама.

Про ссору во дворе.

Про Син Юри и её «хватит».

Мать слушает и говорит:

– Значит, девочка не выдержала.

– Почему не выдержала?

– Потому что смотреть, как кого-то травят, тяжелее, чем терпеть самому. – Она пожимает плечами. – Это я по химчистке знаю. Все стоят и молчат, пока один не скажет. И обычно это не тот, от кого ждут.

Она не плачет и не кричит, не вздыхает, не говорит «я так и знала». Просто сидит, положив руки на стол.

Когда я заканчиваю, она молчит ещё секунды три.

Потом говорит:

– Ну и что.

– Что?

– Ну и что, – повторяет она. – Все врут в семнадцать. Кто-то врёт про то, что не курит. Ты врала про то, что не влюбилась. Масштаб разный, а суть одна.

– Мам.

– Что «мам». Ты думала, я не пойму?

– Я думала, ты рассердишься.

– На что? – Она берёт ломоть и отламывает от него кусок, кладёт в рот. – На то, что тебя полгода травили, а ты нашла способ это пережить? Я тебе, что ли, помогла?

– Ты работаешь.

– Я работаю, – соглашается она. – Двадцать лет. И за эти двадцать лет я ни разу не спросила, как у тебя дела в школе, потому что знала: если спрошу – придётся что-то делать. А делать было нечего.

Она смотрит в стол.

– Ты знаешь, что самое паршивое в бедности? Не деньги. Деньги – это просто. Самое паршивое – что некогда. Я прихожу в двенадцать и ухожу в пять, и между этим я не мать, я спящий человек. И ты выросла в этом промежутке.

– Я нормально выросла.

– Ты выросла одна.

– Я не одна. У меня бабушка.

– Бабушка – это не я.

– Мам.

– Что?

– А если бы можно было всё отменить? Ну, тот год.

Она думает.

– Нельзя.

– Я знаю. Я спрашиваю «если».

– Если бы можно было, – говорит мать, – я бы отменила не год. Я бы отменила тот день, когда он уехал. Тогда всё было бы иначе.

– Как?

– Не знаю. Но ты бы, наверное, была другая.

– Мне нравится, какая я.

Мать смотрит на меня.

– Это ты сейчас придумала, – говорит она. – Но пусть будет так.

Мы молчим.

Потом она встаёт, наливает две чашки чая – не спрашивая, – ставит одну передо мной, вторую себе. Садится.

– Это правило первое, – говорит она. – Кто придумал?

– Я.

– Зачем?

– Чтобы не бояться. – Я смотрю в чашку. – Если есть правило, то это как задача. Его можно решить или не решить. А если правила нет, то это просто… – Я не нахожу слова. – Просто.

Мать кивает.

– И как?

– Нарушила.

– Когда?

– В апреле.

Она смотрит на меня секунду и вдруг смеётся – коротко, хрипло, почти беззвучно. Я не слышала, чтобы она смеялась, наверное, год.

– В апреле, – повторяет она. – А ссора была в октябре.

– Да.

– Значит, ты полгода ходила и молчала.

– Да.

– Дура, – говорит мать ласково. – Вся в меня.

* * *

Она рассказывает про отца.

Я этого не ожидала и не просила, но она рассказывает – коротко, без подробностей: как они познакомились, как он ушёл, как она три года ждала звонка и как перестала.

– Я его не жду, – говорит она. – Я просто не мешаю себе думать, что он мог бы вернуться. Это разные вещи.

– Это одно и то же.

– Это не одно и то же, – говорит она, и я вдруг понимаю, что эту фразу я слышала сегодня в этой квартире уже второй раз.

Бабушка из комнаты: «Ёнхи! Свет!»

– Иду, – говорит мать и не идёт.

Мы сидим ещё минут двадцать. Хлеб на столе, две чашки, ночь, ноябрь.

– Мам.

– Что?

– Я не знаю, что мне делать.

– С ним?

– Со всем.

Она думает.

– С ним – ничего, – говорит она. – Само не решится, но и срочного ничего нет. Вам по семнадцать. – Она встаёт. – А с остальным – на вот.

Она берёт со стола ломоть хлеба и даёт мне.

– Что это?

– Хлеб. – Она идёт к двери. – Утром поешь. Утром всегда виднее.

Она уходит к бабушке. Я сижу на кухне одна, с ломтём в руке, и в квартире становится тихо: только холодильник и Монги, которая во сне стучит лапой по полу.

Утром я просыпаюсь в семь. На кухне бабушка уже гремит.

– Ешь.

– Не хочу.

– Ешь, – говорит она. – Я тебе хлеб положила. Тот, который ты вчера резала.

Я смотрю на хлеб и понимаю, что резала его мать, а не я. Но спорить с бабушкой нельзя: она уже всё решила.

* * *

Но прошлой ночью я легла только в четвёртом часу.

В ту ночь я думала: до февраля ещё три месяца, и по контракту мы должны разойтись красиво, по обоюдному согласию. А мы уже разошлись некрасиво и не по обоюдному. Значит, правило одиннадцать нарушено ещё до того, как наступил его срок.

Правило номер один: не влюбляться.

Я нарушила его в апреле, и нарушила первой, и полгода об этом молчала, и только той ночью сказала это вслух – не ему, а матери, на кухне, при свете одной лампы.

Это не то, чего я хотела.

За стеной мать говорила с бабушкой тихо, и последнее, что я различила, – «не трогай её».

Глава 30. Ханыль

Глава 30. Ханыль Правило №12. Тяжело – скажи, не терпи.

Отец звонит в пятницу днём, чего никогда не делает.

Я стою в коридоре у окна, телефон в правой руке – в левой держать неудобно, и он это знает, поэтому всегда ждёт, что я возьму правой.

– Сын.

– Ага.

– Слушай. Есть вариант. – Он говорит быстро, будто читает с листа. – Пусан. Стройка. Знакомый держит бригаду, платит нормально, жить можно на объекте. Мне сказал: возьму двоих.

– Двоих.

– Тебя и меня. – Пауза. – Ну, в основном тебя, я там буду при делах.

За окном дождь со снегом, тот самый, который хуже каждого по отдельности.

– Сколько?

– Семьсот в неделю. Понимаешь, что это значит? За три месяца соберём на залог за квартиру.

– А школа?

– Сын. – Он вздыхает, как вздыхают люди, у которых нет аргумента. – Ну какая школа. Ты в этом году экзамены не сдаёшь. Переведёшься.

– Куда?

– Найдём.

Я молчу.

– Подумай, – говорит он. – Я в субботу позвоню.

Он отключается. Я стою с телефоном в руке и думаю, что семьсот тысяч в неделю – это правда много. Это больше, чем мать зарабатывает за месяц.

* * *

К завучу я иду сам, без приглашения.

Юн Мира удивляется. Она в том же кабинете, с тем же чайником.

– Пак Минджун. Ты что-то забыл?

– Я пришёл поговорить.

– Садись.

Я не сажусь.

– Вчерашний разбор. – Я смотрю на папку на её столе. – Это всё было моё.

– Что значит «моё»?

– Контракт. – Я говорю ровно, потому что репетировал по дороге. – Это я придумал. Я предложил. Я уговорил Ким Наён, потому что мне нужно было, чтобы меня перестали трогать в школе. И тетрадь из рюкзака – это моя тетрадь, я её принёс, я её потерял. Она тут вообще не при чём.

Юн Мира смотрит на меня долго.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

– Понимаю.

– Ты понимаешь, что если это правда, то вопрос уже не о вашем «договоре», а о том, что ты втянул в него другого ученика? И что тогда разговор идёт о тебе, а не о ней?

– Понимаю.

– А если это неправда?

– Тогда вы ничего не докажете, – говорю я. – Но вы и вчера ничего не могли.

Она откидывается в кресле.

– У тебя прошлый год был тяжёлый, – говорит она. – Я видела справки. Скажи мне честно: ты сейчас это делаешь, чтобы её защитить?

– Я делаю это, чтобы всё закончилось.

– Это разные вещи.

– Нет, – говорю я. – Это одно и то же.

Она молчит секунды три. Потом закрывает папку.

– Иди. Я подумаю.

Я выхожу.

В коридоре я останавливаюсь у окна.

Я не знаю, правильно ли сделал. Я вообще не помню случая, когда знал это наверняка: я всегда делаю, а потом считаю.

Считаю: если поверят – меня вызовут отдельно, возможно, с матерью. Если не поверят – ничего не изменится, только Наён будет знать, что я ходил к завучу.

В обоих случаях она узнает. Это я не предусмотрел.

Внизу, у крыльца корпуса, Хэрин говорит с Джунёном. Он слушает, качает головой и уходит первым – на её полуслове. Два года я не видел, чтобы от неё кто-то уходил на полуслове.

* * *

Наён ждёт меня в коридоре.

Она стоит у стены, руки в карманах, и я вижу, что она знает. Я не понимаю, откуда, но знаю, что знает.

– Пойдём, – говорит она и идёт первой.

Мы выходим на площадку между третьим и четвёртым – ту, где окно, где мы стояли в мае, где она говорила про «маленького человека».

– Зачем ты это сказал? – говорит она.

– Что сказал?

– Не начинай. Юн Мира позвонила Со Сонджэ. Со Сонджэ – Суджин. Суджин – мне. Ты сказал, что контракт придумал ты и что ты меня уговорил.

– Зачем?

– Так проще.

– Кому?

Я не отвечаю. Потому что ответ длинный: ей, потому что её перестанут трогать; ей, потому что у неё мать в форме химчистки у завуча; ей, потому что характеристика важнее для неё, чем для меня; ей, потому что я всё равно собирался уйти из этой школы.

– Кому проще, Минджун?

Я молчу.

– Я тебя не просила меня спасать, – говорит она.

– Я и не спасал.

– Ты именно это сделал. Ты пошёл и взял всё на себя, не спросив. Как в сентябре, когда ходил к завучу из-за флешки. Как сейчас.

– Тогда это не сработало, и сейчас сработает.

– А если не сработает? Если тебя теперь вызовут отдельно? Если это будет не «источник», а «ученик, который втянул другого»?

– Тогда я буду отвечать один.

Наён смотрит на меня, и в её лице что-то меняется.

– Ты правда не понимаешь, – говорит она.

– Чего?

– Что мне не нужен человек, который за меня отвечает. Мне нужен человек, который рядом.

Она идёт к лестнице.

– Наён.

– Что?

Я стою и не нахожу фразы. Их нет. Есть только та, которую нельзя говорить, потому что сейчас она будет выглядеть как оправдание.

Она уходит.

* * *

Дома Ханыль делает уроки на кухне.

Лампочку я всё-таки купил – в то же воскресенье, как обещал, – но она всё равно сидит на кухне, потому что там теплее.

– Ты чего? – спрашивает она, не поднимая головы.

– Ничего.

– Ты опять решил за неё, да?

Я останавливаюсь.

– Что?

– Ну, – говорит Ханыль и пишет дальше. – Ты всегда так. Ты всем всё решаешь. Маме – про работу. Мне – про лампочку. Ей – про завуча.

– Я не…

– Когда папа уехал, ты мне ничего не сказал. – Она поднимает голову. – Ты просто сказал «всё нормально, мы справимся». Мне было девять, но я поняла.

Я сажусь напротив.

– Ханыль.

– Что?

– Ты права.

– Я знаю, – говорит она и возвращается к тетради.

Потом, через минуту:

– Она хорошая. Ты дурак.

– Я знаю.

– Ну вот.

* * *

Ночью счёт не идёт с самого начала.

Одна. Две. Три.

Я всю жизнь делаю. Это единственное, что я умею: сварить суп, донести, починить, договориться, взять на себя. Мать никогда не просила – я делал. Мне казалось, что если я не буду делать, то меня не выберут: зачем кому-то человек, который ничего не решает.

Четыре. Пять.

Теперь я сделал за неё. И она ушла.

Шесть. Семь.

Я думаю: если я не буду спасать, что мне останется? Стоять рядом и ничего не делать? Я не умею.

Восемь.

Отец звонит в субботу, как обещал.

– Ну что, сын?

– Я не поеду.

Пауза.

– Почему?

– Потому что тут мать, Ханыль и школа.

– Сын, ты понимаешь, что такое деньги?

– Понимаю, – говорю я. – Ты за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.

Тишина. Потом он говорит:

– Кто тебе это сказал?

– Мать.

– Она не права.

– Она права, – говорю я и отключаюсь первым.

Это первый раз, когда я отключился первым.

Вечером я возвращаюсь к счёту.

Девять.

Десять.

В двенадцать приходит сообщение.

Наён (00:11): Я не злюсь.

Наён (00:11): Спи.

Я смотрю на экран.

Я (00:13): Я не могу.

Глава 31. Чэён приходит сама

Глава 31. Чэён приходит сама Правило №8. Не ревновать.

В декабре пекарня работает до восьми, и в четверг я закрываю одна.

Суён ушла в семь – у неё опять мать, – и оставила мне ключ и указание: «Витрину не выключай, пока не уйдёт последний. Люди в декабре ходят поздно».

Последний уходит в семь сорок. Я начинаю вытирать столы.

Колокольчик звенит в семь пятьдесят.

Я не поднимаю головы – я думаю, что это кто-то за хлебом, – и говорю:

– Мы закрываемся.

– Я знаю, – говорит Чэён. – Я к тебе.

Я поднимаю голову.

Она стоит у двери, в куртке, в шарфе, руки в карманах. У неё красные щёки – с холода, не от слёз.

Мы не разговаривали ни разу за два года. Мы здоровались в коридоре – кивком, как здороваются люди, которым нечего делить.

Я знаю про неё три вещи: она в 2-3, она в совете школы, она единственная, кто в прошлом году сказал Минджуну «здравствуй» после того, как все перестали.

Мне это говорил он сам – летом, на Хангане, в тот вечер, когда я потом всю дорогу молчала.

Я тогда подумала: зачем она это сделала. Теперь, кажется, понимаю: просто потому, что могла.

– Я на пять минут, – говорит она.

* * *

Я не сажаю её. Я не предлагаю чай. Я стою за прилавком с тряпкой в руках и говорю:

– Зачем ты пришла?

– Поговорить.

– О чём?

– О Кёнджу.

И вот здесь – я не знаю, откуда это берётся, – у меня внутри поднимается что-то горячее, и я говорю:

– Зачем ты пришла? Тебе мало?

Чэён не отвечает.

– Тебе мало, что ты сидела с ним в коридоре? – говорю я. – Тебе надо было ещё прийти сюда и рассказать?

– Я пришла не за этим.

– А за чем? Показать, что я выгляжу как дура? Что я полгода играла в отношения, а он в это время сидел с тобой в коридоре и держал тебя за плечо?

– Это было пять минут.

– Пять минут, – повторяю я. – Отлично. Значит, мне нужно было не уходить, а подождать шесть?

Я говорю это ровно, спокойно, почти вежливо – и каждое слово выходит острее, чем я хочу. Я слышу себя и не могу остановиться.

– Ты вообще знаешь, что было после? – говорю я. – Меня вызвали к завучу. Весь класс читал мой почерк. Мать пришла с работы в халате. А ты пришла сюда – зачем? Рассказать, что ты ни при чём?

Чэён молчит.

Она стоит и не защищается. Не говорит «я не виновата», не говорит «ты неправильно поняла», не говорит «я тоже человек». Она просто стоит, держит руки в карманах и слушает.

Это хуже всего. Если бы она спорила, я бы могла продолжать.

– Скажи что-нибудь, – говорю я.

– Хорошо, – говорит она. – Я пришла сказать, что он мне отказал.

– Я знаю.

– Ты знаешь от него.

– Да.

– А от меня не знаешь, – говорит Чэён. – Я пришла сказать это сама, чтобы ты не думала, что я пришла мстить.

– Мстить.

– Да. – Она наконец смотрит мне в глаза. – Я могла бы прийти и рассказать всем, что он держал меня за плечо. Могла бы сказать Суджин. Могла бы дождаться, пока вы разойдётесь, и потом подойти к нему. Я не сделала ничего из этого.

– Почему?

– Потому что это было бы подло, – говорит она. – А я не подлая. Я просто влюблённая.

Я стою с тряпкой.

* * *

Она уходит через минуту.

– Я не буду больше, – говорит она у двери. – Я просто хотела, чтобы ты знала: там ничего не было. Он отказал сразу. Он даже не думал.

– Зачем тебе это?

– Затем, что ты его не слушаешь, – говорит Чэён. – Он тебе написал дважды. Ты ответила «забудь».

– Откуда ты…

– Суджин рассказала. – Она открывает дверь, и колокольчик звенит. – Она тоже не знает, что с вами делать. Я, кажется, единственная, кто хоть что-то сделала.

Она выходит.

Я домываю последний стол и обнаруживаю, что вытираю его третий раз. Потом выключаю витрину, хотя Суён сказала не выключать: в декабре никто уже не придёт, все сидят дома.

Руки у меня холодные, хотя в пекарне тепло от печи.

Через десять минут возвращается Суён – она забыла ключи.

– Ты чего сидишь?

– Домываю.

– Стол уже вымыт.

– Значит, ещё раз.

Суён садится напротив.

– Кто приходил?

– Девочка из школы.

– Поговорили?

– Поговорили.

– Ну и хорошо, – говорит Суён. – А то ты в последний месяц как заведённая.

– Я не заведённая.

– Ты заведённая, – говорит она. – Ты даже тесто раскатываешь по секундам.

* * *

Я стою в пустой пекарне, с тряпкой, и медленно до меня доходит.

Она пришла сказать правду. Не оправдаться – правду. Это стоило ей чего-то: прийти к человеку, который тебя ненавидит, и объяснить, что тебе отказали.

А я на неё накричала.

Я накричала не на неё. Я накричала на коридор, на стулья через один, на его руку на её плече, на своё молчание в Кёнджу, на тетрадь в клетку, на весь этот год.

Но кричала я – ей.

* * *

Я домываю столы и закрываю кассу. Потом сажусь на высокий стул у окна, где обычно сидел Минджун, и сижу так минут десять.

В телефоне – чат с Чэён, которого нет. Мы никогда не переписывались. Я даже не знаю, как её зовут полностью.

Я нахожу её в школьном чате и пишу:

Я (20:34): Прости.

Читает – 20:36. Ответа нет.

Я (20:40): Я была не права. Ты ни при чём.

Читает – 20:41.

Чэён (20:52): Я знаю.

Чэён (20:52): Всё нормально. Я не в обиде.

Чэён (20:53): Только ты правда не слушаешь.

* * *

Дома я рассказываю всё Суджин – по телефону, ночью, лёжа под одеялом.

– Я на неё накричала, – говорю я.

– На Чэён?

– Да.

Суджин молчит.

– И что она?

– Ничего. Она сказала, что я не слушаю.

– Она права, – говорит Суджин.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь. – Суджин в трубке вздыхает. – Ты слушаешь только то, что болит. А всё, что не болит, ты пропускаешь.

Я не отвечаю.

– Наён.

– Что?

– Он тебе написал в тот вечер. «Не забуду». Он стёр.

– Откуда ты знаешь?

– Он показал Тэхо. Тэхо показал мне. У нас в классе вообще ничего не скрывается, ты в курсе?

– В курсе.

– Ну вот.

Мы молчим.

– Значит, он всё-таки написал, – говорю я.

– Он написал четыре раза и всё стёр, – говорит Суджин. – Четыре, Наён. Я не знаю, что ты хочешь ещё.

– Суджин.

– Что?

– А если я ему напишу?

– Ты ему уже писала. «Забудь».

– Я напишу другое.

Она молчит секунды три.

– Тогда напиши нормально, – говорит она. – Без «прости», без «я не знала», без объяснений. Просто напиши, что он тебе нужен. Ты можешь одно предложение?

– Могу.

– Тогда напиши.

Я говорю «ладно» и кладу трубку.

И ничего не пишу.

Я думала, что самое тяжёлое – это ревность. Оказалось, тяжелее: узнать, что ревновала зря, и при этом успеть наказать человека, который ни в чём не виноват.

В среду я иду в лабораторию и работаю до шести.

Проявляю две плёнки, вешаю на верёвку. В ванночке сначала серое, потом контуры, потом лицо.

Это единственное место, где я не считаю дни.

Глава 32. Скриншоты

Глава 32. Скриншоты Правило №9. Если кто-то влюбился – обязан сказать. И второй решает сам.

ПС-бан в двух кварталах от метро, тридцать машин, гул кулеров, запах лапши. В декабре темнеет в пять. Я беру час и сажусь в углу, где никого нет, и весь этот час ничего не делаю: включаю игру, смотрю на экран, выключаю.

За соседними машинами сидят двое младших, которые играют в одну и ту же игру и ругаются на одном и том же языке.

Приходит мальчик с пакетом лапши, ставит его на стол и ест, глядя в экран.

Никто ни с кем не разговаривает, и это единственное место в городе, где можно быть одному и не выглядеть при этом брошенным.

До дома идти двадцать минут. Дома мать, Ханыль, отец, который обещал приехать в пятницу и не приехал, и четыреста восемь тысяч, которых не хватает на квартиру: до двадцать восьмого их надо где-то взять.

Летние смены ушли вместе с летом. С сентября я работаю по субботам и воскресеньям, и всё, что приходит, уходит в тот же месяц: четыреста сорок за квартиру, еда, Ханыль.

Я плачу ещё за час.

В половине девятого в зал заходит Минхо.

Он в куртке, с рюкзаком, ищет глазами – не меня, а вообще свободное место. Потом видит меня и останавливается.

Я жду, что он сядет подальше. Он садится рядом.

– Привет, – говорит он.

– Ага.

Он включает компьютер, не вводит логин, откидывается на спинку.

– Я тебя искал, – говорит он.

– Зачем?

– Поговорить.

– Мы уже говорили. В бассейне.

– Тогда я говорил. – Минхо смотрит в экран. – Сейчас другое.

Он достаёт телефон и кладёт его на стол между нами. На экране – переписка: скриншоты, много, с датами.

– Смотри, – говорит он. – Это с сентября.

* * *

Я смотрю.

Первый скриншот – сентябрь: Хэрин и Битна обсуждают, «кто в классе что может». Списком: у кого родители, у кого оценки, кто «ниже плинтуса».

Второй – октябрь: «флешку в 2-3 лучше убрать, пусть 2-1 выступит нормально». И ниже: «свет в зале тоже решаемо».

Третий – ноябрь: «страницы из тетради уже у меня». И ещё: «скинь в общий, пусть все посмотрят, кто она такая».

Четвёртый – про Меня. «Минджуна не трогать, он нормальный. Трогать её».

Пятый – список тех, кого «можно». Там моё имя зачёркнуто.

Есть ещё десяток: слухи, обсуждения, кто как одет, кто ходит в буфет, а кто носит из дома.

Про Кёнджу – ни строчки. Про тот вечер, про коридор, про то, что она «подстроила» разговор с Чэён, – ничего. Её там просто нет.

– Я думал, ты знаешь, – говорит Минхо. – Все думают, что она всё решает. Она ничего не решает. Она просто знает, где у кого болит, и в нужный момент нажимает.

– А зачем ты это собирал?

– Не я. – Минхо откидывается. – Это у Джунёна. Он три года собирает на всех – на случай, если понадобится. Там всё: и про меня, и про Битну, и про Хэрин саму. Он мне показал месяц назад, когда мы поссорились.

– Зачем ты мне это принёс?

– Затем, что с этим можно пойти к директору. – Он смотрит на меня. – И тогда её снимут с совета, а мать её не сможет ничего сделать. Тут доказательства, Минджун. Настоящие.

* * *

Я смотрю на телефон.

Доказательства. Настоящие. Здесь написано, кто испортил фестиваль, кто пускал слухи, кто полгода решал, кого в этой школе можно топить.

Мне никто не поверит, если я приду без этого. А с этим – поверят.

– Почему ты мне это даёшь? – спрашиваю я.

– Потому что я не могу сам.

– Почему?

Минхо молчит. Потом говорит:

– Потому что я один раз уже струсил. Год назад. Я сидел с тобой за одной партой четыре года, и когда началось, я ушёл вместе со всеми. Я даже не сказал ничего. Просто перестал здороваться.

– Я помню.

– Я знаю, что помнишь. – Он смотрит в сторону. – И я не прошу меня прощать. Я прошу тебя взять это и сделать что-нибудь.

Он толкает телефон ко мне по столу.

Я не беру.

* * *

Я сижу и думаю.

Если я отдам это директору, всё сработает. Хэрин потеряет совет, её мать не сможет звонить завучу, разговор о «характеристике» закончится. Наён перестанут трогать: не потому, что кто-то стал добрым, а потому что станет страшно.

Это то, чего я хотел весь год. Это то, что должны делать мужчины – я почти слышу, как это говорит отец.

Я беру телефон и смотрю на скриншот, где написано: «Минджуна не трогать, он нормальный. Трогать её».

Потом кладу его обратно на стол.

– Не буду, – говорю я.

– Почему? – Минхо чуть не встаёт. – Ты серьёзно?

– Если я это отдам, её снимут. А потом её мать придёт в школу, и будет скандал, и Хэрин станет жертвой. В этой школе любят жертв. – Я смотрю на экран. – И тогда Наён будут травить ещё год – просто тише.

– И что, ничего не делать?

– Делать. Но не так.

Минхо смотрит на меня, как на идиота.

– Ты понимаешь, что другого шанса не будет?

– Понимаю.

– И всё равно?

– Всё равно.

Он молчит секунды пять. Потом засовывает телефон в карман.

– Ладно, – говорит он. – Тогда я хотя бы попробовал.

Он встаёт.

– Минхо.

– Что?

– Спасибо.

Он стоит секунду.

– За что?

– За то, что пришёл.

Он кивает, потом лезет в рюкзак и достаёт тетрадь в клетку – ту самую, с двенадцатью пунктами на первой странице.

– Джунён отдал, – говорит он. – Сказал, что ему это больше не нужно.

Я беру. Он уходит. Дверь хлопает, гул кулеров остаётся.

* * *

Я выхожу через десять минут.

На улице декабрь, минус, снег лежит грязными полосами. Я иду к метро и думаю не про Хэрин – про Наён.

Весь год я считал, что знаю, что ей нужно. Защита. Тишина. Чтобы её не трогали. Я ходил к завучу, я врал, я собирался отдать скриншоты.

А она сказала: «Мне не нужен человек, который за меня отвечает. Мне нужен человек, который рядом».

Правило девять: влюбился – скажи, решает второй.

Я думаю: может, это всё одно и то же правило. Может, «быть рядом» – это и есть «сказать». Может, я год путал две вещи: спасать человека и говорить ему правду.

Я достаю телефон, останавливаюсь на переходе и открываю наш чат.

Поле для ввода пустое. Последнее сообщение – моё: «Я не могу».

Я стою на переходе, и красный свет, и снег, и люди обходят меня.

Я пишу: «Наён. Я хочу тебе сказать одну вещь. Не про контракт».

И не отправляю – потому что это надо говорить не в сообщении.

Я убираю телефон в карман.

И иду домой, и всю дорогу думаю о том, что скажу, и ни одна формулировка не годится.

Дома Ханыль уже спит, мать в кресле.

Я сажусь на кухне и достаю тетрадь – ту, которую отдала Наён. Двенадцать пунктов.

Если бы я мог написать тринадцатый, я бы написал: «Не думай, что ты знаешь, что ей нужно».

Но тринадцатого пункта нет. Есть сентябрь, октябрь и ноябрь, и всё это я испортил сам.