Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 26. Расторгнуто

Глава 26. Расторгнуто Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.

Я стою во дворе с тетрадью в руках.

Она ушла минуту назад. Двор пустой: ворота открыты, листья идут по асфальту к стене, уборщица Пак вывозит тележку из корпуса и смотрит на меня, но ничего не говорит.

Тетрадь в клетку, обычная, дешёвая. Обложка немного замята – она носила её в рюкзаке полгода. На первой странице двенадцать пунктов, почерк мелкий, ровный, с нажимом в конце строки.

Я открываю и читаю.

1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

2. Руки – только при свидетелях.

3. Сообщения – только по делу. Стикеры, сердечки и «доброе утро» запрещены.

4. Встречи – в людных местах, не дольше двух часов.

5. Подарки – не дороже пяти тысяч вон.

6. Никто не узнаёт правду. Никто.

7. Не приходить друг к другу домой.

8. Не ревновать.

9. Если кто-то влюбился – обязан сказать. И второй решает сам.

10. Не целоваться.

11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.

12. Тяжело – скажи, не терпи.

Двенадцатый написан моей рукой. Я помню, как дописывал его ночью, в темноте, и она спросила «зачем», и я ответил «просто надо».

Я закрываю тетрадь.

Уборщица Пак подходит с тележкой и останавливается в двух метрах.

– Мальчик.

– Да?

– Ты чего стоишь? – Она кивает на ворота. – Закрываем.

– Сейчас пойду.

– Иди. – Она берётся за тележку и вдруг говорит: – Я тебя видела на фестивале. Ты пел.

– Ага.

– Хорошо пел, – говорит она и уезжает.

Я остаюсь ещё на минуту, потому что не знаю, куда идти: домой рано, в школу поздно.

* * *

Две версии.

Первая: она сказала правду. «Для меня это перестало быть контрактом намного раньше, чем для тебя. С весны». Значит, всё это время – Кёнджу, зонт, пекарня, море, фестиваль – она была там не потому, что мы договорились, а потому что хотела. Значит, я был не защитой от травли, а человеком, которого выбрали.

Вторая: она сказала это, чтобы сделать больно. Потому что увидела меня с Чэён и решила, что я её предал, и нашла самое тяжёлое слово, какое было в запасе. «Перестало быть контрактом» – это удар, и он попал.

Я стою и выбираю.

Я думаю: если верна первая, то что мне делать? Идти за ней, догнать, сказать что-то, чего я не умею говорить. Признать, что у меня внутри тоже давно не контракт. Стоять с ней в этом дворе и объяснять, почему человек с тридцатью двумя тысячами в конверте, отцом на кухне и рукой, которая не поднимается выше груди, вообще имеет право на такое.

А если верна вторая – то я дурак, который всё придумал.

Я выбираю вторую.

Не потому, что верю в неё. Потому что с ней можно жить: она не требует ничего делать. С первой надо идти за ней, а я не умею идти за людьми – я умею стоять и ждать, пока всё решится само.

Я кладу тетрадь во внутренний карман, туда, где лежала старая, с надписью «Плавание. 100 м в/с».

И иду домой.

По дороге я захожу в круглосуточный и покупаю лампочку.

Ту самую, которую обещал Ханыль в воскресенье. Продавец в наушниках пробивает её и спрашивает:

– Пакет?

– Нет.

– Как хочешь.

Я выхожу с лампочкой в кармане и думаю, что это единственное обещание, которое я выполнил за месяц.

* * *

Дома никого.

Мать на смене, Ханыль у соседки, потому что у нас опять отключили горячую воду. Я разогреваю рис, ем стоя, потом сажусь на пол у кровати и смотрю в стену.

Потом достаю телефон.

Я: Наён.

Прочитано – 18:20. Ответа нет.

Я (18:25): Ты сказала, что с весны.

Прочитано – 18:25. Ответа нет.

Я (18:40): Я не понял, что мне с этим делать.

Прочитано – 18:41.

В 19:10 приходит ответ.

Наён (19:10): Ничего. Забудь.

Две секунды на ответ. Восемь часов я держал тетрадь в кармане и думал, что скажу, а она написала «забудь» через двадцать девять минут после того, как прочитала.

Я пишу: «Не забуду». Стираю.

Пишу: «Я иду к тебе». Стираю.

Пишу: «Она мне никто. Ты мой человек». Стираю – потому что это фраза из другого разговора, и здесь она будет выглядеть как торговля.

Остаётся пустое поле.

Я убираю телефон.

Ночью я достаю тетрадь.

Двенадцать пунктов, двенадцатый – мой. Я читаю его два раза.

Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».

Мы расстались не в последний день, не по обоюдному и не красиво. Значит, нарушено и это – хотя нарушать его я не должен был: правила писала она.

Я закрываю тетрадь и убираю её обратно в рюкзак – во внутренний карман, к себе.

В девять приходит Ханыль.

– Ты чего дома?

– А ты?

– Я у соседки была. – Она садится напротив. – Ты чего сидишь в темноте?

– Свет экономлю.

– Врёшь.

Она включает лампу и садится на кровать.

– Это из-за неё?

– Из-за кого?

– Ты знаешь.

Я молчу.

– Дурак, – говорит Ханыль спокойно. – Она нормальная. Она мне написала, что у неё смена и она не может прийти на день рождения. Она помнит, что у меня день рождения.

– Это ничего не значит.

– Это всё значит, – говорит Ханыль и уходит к себе.

У неё одиннадцать лет, и она умнее меня процентов на сорок.

* * *

Ночью я ложусь на спину и считаю.

Одна. Две. Три. Четыре.

Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».

Сегодня октябрь. До февраля четыре месяца, и мы расстались не по обоюдному и некрасиво, а во дворе, на ветру, из-за коридора, в котором я держал за плечо человека, которому сказал «нет».

Пять. Шесть.

Я подождал. Она не вернулась. Я тоже не пошёл.

Семь. Восемь.

Утром я прихожу к воротам в восемь пятнадцать.

Я стою там двадцать минут, как стоял полгода. Автомат у станции варит быстро и невкусно; я беру два стакана, один с сахаром, один без.

Наён приходит в двадцать пять.

Она проходит мимо меня, как мимо стены. Не здоровается. Не смотрит.

Я стою с двумя стаканами. Свой, с сахаром, я выпиваю первым. Второй – без сахара – остывает в руке.

Я пробую второй. Горький. Не люблю такой.

Но выбрасывать жалко.

Я допиваю его и иду в класс.

В классе всё как всегда: Тэхо с чипсами, половина спит, кто-то переписывает домашку.

Тэхо смотрит на меня, потом в сторону двери, потом опять на меня – и ничего не говорит.

Тэхо предлагает чипсы.

– Со сметаной, – говорит он.

– Ага.

– Ты вчера не отвечал.

– Телефон сел.

– Ну да, – говорит он и больше не спрашивает.

На литературе Со Сонджэ спрашивает меня про «маленького человека», и я отвечаю: «Не знаю». Первый раз за полгода.

Он поднимает глаза и говорит:

– Хорошо. Садись.

И больше в этот день ко мне не подходит – не потому, что обиделся, а потому, что понял.

Глава 27. Утечка

Глава 27. Утечка Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

В понедельник Битна всю большую перемену просидела рядом с Суджин. Она умеет это делать: сесть так, будто вы давно дружите, и спрашивать как человек. Суджин смеялась – от внимания Битны у неё всегда выходит немного заливисто.

Я видела это со своего места и не придала значения. Ещё одна вещь, которую я вспомнила только в среду.

* * *

Утром в среду в общий чат класса приходит девять фотографий.

Я вижу их на перемене, в туалете, за закрытой дверью. Я открываю чат и сначала не понимаю, что это: страницы тетради в клетку, снятые сверху, на чьём-то столе, при дневном свете. Почерк мой – мелкий, ровный, с нажимом в конце строчки.

1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

2. Руки – только при свидетелях.

3. Сообщения – только по делу…

Двенадцать пунктов. Седьмая фотография – крупным планом: пункт первый, обведённый, с подписью от Хэрин:

Ребята, это историческое. Наша пара аутсайдеров всё придумала ещё в марте. Читайте, тут двенадцать правил. Особенно первое.

Комментарии идут потоком. Я читаю их все, как в марте.

«Это что, шутка?» – «Так они не вместе?» – «Они и не были» – «Я так и знал» – «А я думала, она нормальная» – «Двенадцать правил, вы серьёзно?» – «Пункт десять 😂» – «Кто-то вообще видел, как они целовались?» – «Они даже не держались за руки» – «Минджун вообще-то нормальный, это она придумала» – «Конечно она, он бы до такого не додумался».

Среди них мелькнул и вопрос «а кто это снял?». На него никто не ответил – ни в среду, ни позже.

Девятнадцать человек. Потом двадцать шесть.

Я стою в туалете и держу телефон двумя руками, чтобы не трясло.

Потом делаю то, чего не делала никогда: пишу в общий чат.

Я (10:14): Это мои правила. Минджун тут ни при чём. Он согласился, потому что я попросила.

Отправляю.

Ответ приходит через минуту: смайлик. Ещё один. Кто-то пишет «ну да, конечно». Кто-то – «героиня». Три сообщения удаляются – видимо, кто-то успел написать и стёр.

Я убираю телефон и умываюсь холодной водой, потому что горячую у нас опять отключили, и это единственное, что я могу сделать с лицом.

* * *

На большой перемене меня находит Суджин.

Она белая. Не «испуганная» – белая, как бумага.

– Наён.

– Я видела.

– Наён, я…

– Что ты?

Она открывает рот и закрывает. Потом говорит:

– Я в понедельник сидела с Битной. Она спросила, что у вас. Ну, после Кёнджу, после всего. И я сказала, что у вас не так всё просто. Что у вас… – Суджин смотрит в пол. – Что у вас был договор.

– Зачем?

– Я не знаю зачем! – Она почти кричит. – Она спросила, я ответила, я не думала, что это куда-то пойдёт. Я думала, она спрашивает как человек.

– Битна никогда не спрашивает как человек.

– Я знаю. – Суджин вытирает лицо. – Я знаю.

Мы стоим в коридоре, мимо ходят люди, и половина оборачивается – на меня – и не отводит глаз.

– Тетрадь у Минджуна, – говорю я.

– Что?

– Тетрадь. Я её ему отдала во дворе. Она была у него.

– Значит…

– Значит, они её откуда-то взяли. – Я смотрю в телефон. – На фотографиях стол. Не парта. Стол, свет из окна.

Суджин молчит.

– Я не злюсь, – говорю я, хотя это неправда.

– Злись.

– Не могу. У меня нет сил.

– Ты меня ненавидишь? – спрашивает она.

– Нет.

– Должна.

– Я не умею, – говорю я. – Серьёзно. Я пыталась.

– Когда?

– В марте. Когда меня в первый раз назвали «дешёвой».

– И как?

– Не получилось. – Я пожимаю плечом. – Я потом три дня с ней здоровалась. Как нормальная.

Она смеётся – мокро, через нос – и вытирает лицо рукавом.

Она берёт меня за руку и держит. Никто из нас ничего не говорит.

* * *

Дальше день идёт как в тумане.

На литературе Со Сонджэ что-то рассказывает про Толстого, и класс делает вид, что слушает. За моей спиной кто-то шепчет: «Она реально это придумала». Я не оборачиваюсь.

После урока он задерживает меня у двери.

– Ким Наён.

– Да.

– Я не буду спрашивать, что это было, – говорит он тихо. – Но если тебе понадобится, чтобы кто-то взрослый сказал вслух, что это не про тебя, – зайди.

– Спасибо.

– И вот что. – Он поправляет галстук. – В девятнадцатом веке такое решили бы письмом. – Он кивает на телефон у меня в руке. – А сейчас это решается вот этим. И никто не выигрывает.

Он уходит. Я стою у двери ещё секунду.

* * *

На шестом уроке телефон в кармане вибрирует один раз.

До конца урока не открываю. Потом, в коридоре, открываю чат.

В нём – тридцать девять новых сообщений, но не это главное.

Главное – одно сообщение, в самом низу, от Син Юри.

Син Юри (14:12): Хватит.

И всё. Больше от неё ничего.

Я перечитываю это слово несколько раз. У него нет восклицательного знака, нет смайлика, нет объяснения. Просто «хватит».

И чат останавливается.

Не сразу: кто-то успевает написать ещё три сообщения, кто-то ставит смайлик. Но после – тишина. Пять минут, десять. Сорок сообщений было, тридцать девять плюс одно – и всё.

Я стою в коридоре с телефоном, и у меня в горле становится горячо, потому что я не знаю, кто такая Син Юри. Я знаю, что она сидит у окна. Я знаю, что она отличница. Я не помню, чтобы мы разговаривали хоть раз за два года.

И она написала одно слово, и оно сработало лучше, чем всё, что я делала с марта.

* * *

На следующий день на литературе Син Юри садится не у окна, а за мной.

Она ничего не говорит. Садится и достаёт учебник.

На перемене я оборачиваюсь и говорю:

– Спасибо.

– За что?

– За «хватит».

Она наклоняется ближе.

– Я давно хотела, – говорит она. – Просто не решалась.

– Почему сейчас?

– Потому что ты была уже не одна, – говорит Син Юри. – С одиноких легче смеяться. Это нехорошо, но это так.

Она отворачивается к доске, и на этом разговор кончается: в этот день мы больше не разговариваем.

Битна за первой партой весь урок молчит – ни одного комментария, ни одного взгляда через плечо. Я не помню такого ни разу за полтора года.

На перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 – тот, который летом спрашивал про апельсины.

– Слушай, – говорит он. – Это правда, что вы придумали?

– Что?

– Ну. Всё это. Что вы договорились.

Ему не смешно. Он просто хочет понять.

– Правда, – говорю я.

– А зачем?

– Чтобы вас не было.

Он думает секунду и кивает – как будто это объяснение.

– Понятно, – говорит он и уходит.

* * *

После уроков я выхожу во двор.

Минджун стоит у ворот. Не с кофе – просто стоит, как в тот день.

Я подхожу.

– Тетрадь, – говорю я.

– Я знаю.

– Как?

– На физкультуре рюкзаки в раздевалке. – Он смотрит в сторону. – Внутренний карман был расстёгнут. Я заметил после урока и не подумал.

– Ты не подумал.

– Нет.

Мы стоим. Ветер, ноябрь, листьев уже нет, только мокрый асфальт.

– Я её тебе отдала, – говорю я.

– Это я её носил в рюкзаке.

– Мы оба хороши.

Он молчит. Потом говорит:

– Что теперь?

– Не знаю.

– Нас вызывают к завучу.

– Откуда знаешь?

– Со Сонджэ сказал. Нас уже ждут.

Я смотрю на него. Он не отводит глаз.

Мы стоим вдвоём у ворот – как пара, хотя не пара. И весь двор смотрит на нас, и теперь каждый знает, что мы не вместе, и это, оказывается, намного хуже, чем когда думали, что вместе.

– Пошли, – говорю я. – Не будем заставлять её ждать.

Дома бабушка смотрит на меня и говорит:

– Ты чего как варёная?

– Устала.

– В школе?

– В школе.

– Ага. – Она щёлкает пультом. – Ты в прошлом году так же приходила. В марте.

Я сажусь рядом и смотрю телевизор – не смотрю, а сижу.

– Бабушка.

– Что?

– Меня все ненавидят.

– Не все, – говорит она. – Человек двадцать. Это не все.

Я смеюсь – неожиданно для себя.

Глава 28. Разбор

Глава 28. Разбор Правило №12. Тяжело – скажи, не терпи.

Кабинет завуча – три на четыре метра, жалюзи, чайник, портрет директора, два стула для провинившихся.

Мы стоим у двери. Наён – слева, я – справа. Между нами полметра.

– Садитесь, – говорит Юн Мира.

Мы садимся. Стулья стоят так близко, что наши плечи почти касаются, и мы одновременно отодвигаемся – она влево, я вправо, – и завуч это видит.

– Значит, – говорит она, открывая папку, – у нас в школе два ученика, которые полгода изображали отношения. Восемь месяцев, если считать с марта.

– Семь, – говорит Наён.

– Семь, – соглашается Юн Мира. – Спасибо за точность. У вас, я вижу, вообще всё точно: двенадцать пунктов, расписание, ограничения по подаркам. Я прочитала. Это, знаете ли, впечатляет. У нас в школе дети не делают домашнюю работу, а вы составили договор.

Она закрывает папку.

– Проблема в другом. Об этом знает вся школа. Сегодня утром мне звонили три родителя. Один из них – член родительского комитета. Мне объясняли, что в школе «происходит что-то странное» и что «дети подают дурной пример».

– Мы никого не…

– Я не договорила. – Она подаётся вперёд. – Дурной пример – это не вы двое. Дурной пример – это то, что вы сделали это публично и не признались, а теперь весь класс обсуждает, кто из вас кого использовал. Вы понимаете, что вы не пострадавшие? Вы – источник.

Со Сонджэ, который сидит у стены, говорит:

– Юн Мира, это немного жёстко.

– Я знаю, – говорит Юн Мира. – Но кто-то должен сказать им это, пока они в школе.

– Можно сказать без слова «источник».

– Тогда они не услышат.

Со Сонджэ молчит. Потом говорит:

– Я видел эти фотографии. Вы видели?

Юн Мира смотрит на него.

– Девочка сделала двадцать фотографий людей, на которых мы двадцать лет не обращаем внимания. И вы говорите про «источник».

– Сонджэ.

– Я просто говорю, – говорит он и больше не произносит ни слова до конца разбора.

– Это школа, Сонджэ. Здесь жёстко. – Она снова открывает папку. – Теперь по существу. Во-первых, характеристика. У вас обоих, и особенно у Минджуна, она и без того непростая: пропуски по болезни, прошлогодние оценки, замечания.

– У меня нет замечаний, – говорю я.

– У тебя есть отметка «требует внимания» от прошлого года. И один разговор с психологом, который ты не посетил.

– Потому что мне не нужен психолог.

– Это решила школа, а не ты.

Дверь открывается.

Входит женщина в форме химчистки: куртка поверх, но видно, что под ней – зелёный рабочий халат, с бейджем. Волосы собраны наспех, в руке – сумка, из которой торчит угол пакета.

Мать Наён.

Она останавливается на пороге и смотрит на нас троих – на завуча, на дочь, на меня. Потом говорит:

– Здравствуйте. Я извиняюсь, я с работы. Мне позвонили.

– Проходите, – говорит Юн Мира. – Присаживайтесь.

– Мне и стоя хорошо. – Она не садится. – Что случилось?

* * *

Юн Мира объясняет.

Она объясняет спокойно, вежливо, как объясняют взрослому человеку, который всё равно не поймёт: договор, восемь месяцев, огласка, репутация школы, «мы обязаны реагировать».

Мать Наён слушает и не перебивает – ни разу. Она стоит, держит сумку двумя руками и смотрит на завуча.

Потом говорит:

– Это всё?

– В основном да. Я хотела поставить вас в известность.

– Поставили.

– И ещё один момент. – Юн Мира складывает руки. – Мы вынуждены предупредить: если ситуация повторится или перейдёт в открытый конфликт, мы можем вынести вопрос на совет. Это значит – характеристика, а для Минджуна это может быть разговор о его дальнейшем пребывании в школе.

Тишина.

Мать Наён говорит тихо – тише всех в комнате:

– То есть вы хотите сказать, что мой ребёнок в чём-то виноват?

– Я хочу сказать, что…

– Мой ребёнок работает с шестнадцати лет. Каждый вечер и в субботу. У неё одни кроссовки на два сезона, и она в них ходит, потому что вам не приходит в голову, что в этой школе дети бывают разные. – Она делает шаг вперёд. – Она живёт со мной и с бабушкой в доме под снос. Она никогда ничего ни у кого не просила. И вы говорите, что она – источник проблемы?

– Я не говорила «проблема», я говорила…

– Я поняла, что вы говорили. – Мать Наён кладёт сумку на стул. – Я двадцать лет работаю в химчистке. Ко мне приходят люди с пятнами, и я их вывожу. Так вот: пятно – это не тот, кто в него вляпался. Пятно – это то, что на нём.

Она смотрит на Юн Миру.

– Я не буду ругаться. Я просто хочу знать: вы её наказываете или вы их защищаете?

Юн Мира молчит секунды три.

– Мы разбираемся, – говорит она.

– Разбирайтесь, – говорит мать Наён. – Только учтите: если вы её накажете за то, что её дразнили, – я дойду до директора. И не потому, что я скандальная. А потому, что мне больше нечем.

* * *

Мы выходим в коридор.

Со Сонджэ идёт за нами и говорит:

– Никто вас не отчислит. Пока это предупреждение.

– А потом? – спрашиваю я.

– А потом будет потом. – Он поправляет галстук. – Идите домой. Оба.

Он уходит, а мы остаёмся втроём: я, Наён и её мать.

Мать Наён смотрит на меня с ног до головы.

– Ты тот мальчик?

– Да.

– Рука?

– Рука.

Она кивает.

– Ну, – говорит она. – Пойдём, что ли. У нас суп.

– Мам, – говорит Наён.

– Что «мам». Мальчик в форме, на улице минус. Пойдём.

* * *

Мы идём по улице втроём: я, Наён и её мать.

Никто из нас не говорит про разбор. Говорит только Ёнхи – про то, что бабушка опять забыла выключить телевизор, и про то, что Монги, кажется, набрала вес.

На перекрёстке Наён отстаёт на шаг и говорит мне тихо:

– Ты зачем сказал, что это твоя идея?

– Я не говорил.

– Говорил. – Она смотрит на меня. – «Я согласился, потому что она просила» – это я написала. А ты сказал «мне предложили, и я согласился». Так, как будто решал ты.

– Я не помню, что сказал.

– Ты сказал…

– Наён, – говорит её мать, не оборачиваясь. – Ты чего отстала?

Мы догоняем.

Дома пахнет супом. Бабушка уже сидит за столом, Монги – под столом.

– О, – говорит бабушка, увидев меня. – Опять ты.

– Здравствуйте.

– Садись. Суп с курицей.

Мы едим вчетвером. Ёнхи рассказывает, что в химчистке сломался пресс, бабушка говорит, что пресс ломается каждый год, Наён молчит.

– А вы чего оба как на похоронах? – спрашивает бабушка.

– Всё нормально.

– Нормально, – повторяет она. – Мне это слово не нравится. Я его всю жизнь слышу от людей, у которых всё плохо.

Монги под столом выпрашивает курицу. Я даю – один раз, второй, – и Ёнхи делает вид, что не видит.

Уже в дверях Ёнхи говорит:

– Минджун.

– Да?

– Ты не думай, что мы тебя кормим из жалости.

– Я не думаю.

– Думаешь, – говорит она. – Я по глазам вижу. Мы тебя кормим, потому что ты суп ешь. А это уже редкость.

Она уходит. Бабушка из комнаты добавляет:

– И потому что суп хороший!

И всю дорогу домой я думаю, что она права. Я не помню, что сказал, – но помню, как важно мне было говорить первым.