Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17. Я не жалею. Я вижу

Глава 17. Я не жалею. Я вижу Правило №12. Тяжело – скажи, не терпи.

В июле город становится противнем.

Тридцать три градуса в тени, тени нет, асфальт мягкий, автобусы едут с открытыми окнами, и все, кто может, уезжают к морю. Пекарня работает до двух – Суён сказала, что тесто в такую жару «живёт быстрее, чем мы», – и я прихожу домой в три, занавешиваю окна и ложусь на пол, потому что пол холоднее кровати.

Бабушка в жару не выходит из кухни и варит компот из всего, что находит: из слив, из яблок, из чего-то, что лежит в морозилке с зимы. Компот получается кислый.

– Пей, – говорит она. – В жару надо пить.

– Я пью воду.

– Вода – это не компот.

Монги лежит под столом, растопырив лапы: она тоже понимает, что пол холоднее. Мать уходит на смену в три и возвращается в полночь, и всё лето мы видимся примерно двадцать минут в сутки – на кухне, когда она ест стоя.

Минджун работает на разгрузке.

Об этом я узнаю случайно: он говорит Ханыль по телефону, а она пересказывает мне в чате – «он на рынке, таскает коробки, у него спина», – и добавляет смайлик, потому что ей одиннадцать и она не понимает, что это не смешно.

Он не сказал мне. Мы пишем друг другу каждый день, и он ни разу не написал «разгрузка». Он писал «нормально», «жарко», «сплю».

Рынок в двух остановках от пекарни. Я знаю это место: там продают фрукты, там всегда пахнет рыбой и мокрым картоном.

В четверг в четыре я иду туда.

* * *

Я нахожу его сразу.

Разгрузочная площадка за рынком: три грузовика, тенты, поддоны. Народ работает в майках, некоторые – в перчатках, некоторые – без. Минджун в серой футболке, которая потемнела от пота, тащит коробку на плече – на левом, потому что правое он бережёт даже здесь, – и ставит её в штабель.

Я стою в тени за ограждением и смотрю.

Он не знает, что я здесь. Я вижу, как он выпрямляется, как делает движение плечом – вперёд-назад, – как разжимает и сжимает пальцы. Потом берёт следующую коробку.

Между коробками он пьёт из пластиковой бутылки. Вода в ней тёплая: я вижу, как он морщится.

Мне хочется уйти. Это странное чувство: я пришла, чтобы что-то сделать, а теперь понимаю, что любое моё действие здесь будет лишним. Он не звал. Он не сказал. Он не хочет, чтобы это видели.

Я всё равно остаюсь.

За ограждением, у фруктового лотка, стоит парень из 2-4 – тот самый, который в мае спрашивал меня, правда ли мы вместе.

Он смотрит на площадку и держит телефон на уровне груди. Пока не снимает – но держит.

Я подхожу к нему.

– Привет.

– О. Привет.

– Ты чего здесь?

– Апельсины. – Он показывает пакет. – А ты?

– Мимо шла.

Мы стоим. Он смотрит на грузовики, потом на меня, потом опять на грузовики.

– Это же Минджун, да? – говорит он.

– Да.

– Он тут работает?

– Да.

– Жёстко. – Он думает секунду. – Слушай, а он вообще…

– Не снимай, – говорю я.

Он смотрит на телефон, как будто забыл, что держит его в руке.

– Я не снимал.

– Я знаю. Не снимай.

– Ладно, – говорит он и убирает телефон в карман. – Я нормально. Я просто спросил.

Он уходит с апельсинами. Я возвращаюсь на своё место в тени и жду, пока Минджун освободится.

* * *

Он замечает меня, когда идёт за очередной коробкой.

Останавливается. Смотрит секунды три.

Потом подходит к ограждению – не сразу, а вытерев руки о штаны.

– Ты чего здесь?

– Мимо шла.

– Мимо рынка.

– Я живу в двух остановках.

– Ты никогда не ходишь этой дорогой.

– Сегодня пошла.

Он смотрит на пакет у меня в руке: вода, две бутылки, завёрнутые в мокрое полотенце, чтобы не нагрелись, и булочки из брака.

– Уходи, – говорит он.

– Нет.

– Наён.

– Нет.

Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и говорит тише:

– Я не хочу, чтобы ты это видела.

– Я уже увидела.

– Тогда я не хочу, чтобы ты стояла и смотрела.

– Я не смотрю, – говорю я. – Я принесла воды.

– У меня есть вода.

– У тебя тёплая.

Он молчит. Из грузовика кричат: «Пак! Ты где?» – он оборачивается и машет рукой: сейчас.

– Пять минут, – говорит он.

* * *

Мы садимся на бордюр в тени между двумя поддонами.

Он пьёт холодную воду – сразу половину бутылки, – и я вижу, как у него ходит кадык. Потом вытирает рот и берёт булочку.

– Брак, – говорю я.

– Я понял.

– С корицей.

Он ест. Руки у него в мелких ссадинах, у левой ладони – свежая царапина, залитая чем-то бурым. Он не жалуется. Он вообще не говорит о том, как ему здесь.

– Сколько ты уже? – спрашиваю я.

– Две недели.

– Каждый день?

– Пять дней в неделю. По семь часов.

– Сколько платят?

– Семьдесят пять в день.

Я считаю: семьдесят пять на пять – триста семьдесят пять в неделю. Это больше, чем я зарабатываю в пекарне. Это, наверное, почти закрывает их долг за квартиру на месяц.

– Мог бы сказать, – говорю я.

– Зачем?

– Затем, что это твоя жизнь.

– Это не жизнь, – говорит он спокойно. – Это коробки. Разница в том, что коробки заканчиваются к шести.

Он откусывает ещё раз, смотрит в землю.

– Я не хочу, чтобы ты меня жалела, – говорит он вдруг.

– Я не жалею.

– Все жалеют. Мать жалеет. Соседка жалеет. Тётя в больнице жалела. Даже Минхо жалеет, когда смотрит.

– Я не жалею тебя, – говорю я. – Я тебя вижу. Это разные вещи.

Он поднимает голову.

Я не знаю, что он там ищет – в моём лице, – но он смотрит долго, дольше, чем нужно для ответа.

– В чём разница? – спрашивает он.

– Жалеть – это смотреть и думать: «бедный, как ему тяжело». Видеть – это знать: сколько ты таскаешь, сколько тебе платят, какое у тебя плечо. И всё равно приходят с холодной водой.

– Это жалость с водой.

– Это не жалость, – говорю я. – Это я.

Он молчит.

Потом говорит:

– Мне никто так не говорил.

– Что именно?

– Никто не говорил «я вижу». – Он смотрит на бутылку в руке. – Мать говорит «я всё понимаю». Соседка говорит «я всё видела». Врач сказал «я вас понимаю». Это всё другое.

– Другое, – соглашаюсь я.

– А ты почему не жалеешь?

– Потому что я работаю, – говорю я. – С шестнадцати лет. И я знаю, как это, когда думают, что ты бедная и потому добрая. Меня тоже жалели. Это хуже, чем когда смеются.

Он кивает.

Из грузовика снова кричат. Он встаёт, отряхивает штаны, забирает вторую бутылку – не открывает, убирает в карман.

– Ты придёшь ещё? – спрашивает он, не глядя.

– Не знаю.

– Приходи в субботу. В субботу смена короче.

– В субботу я работаю в пекарне до двух.

– Тогда в два.

– В два тридцать.

– В два.

– В два тридцать, – говорю я. – Мне ещё доехать.

– Хорошо. В два тридцать.

Он идёт к грузовику. Я остаюсь на бордюре, в тени, между двумя поддонами, и допиваю его тёплую воду из бутылки, потому что свою отдала.

Когда я ухожу с рынка, меня догоняет один из рабочих – мужчина лет пятидесяти, в кепке.

– Ты его девушка?

– А?

– Ну, пацан этот, Пак. Он нормальный. Работает как трактор.

– Мы вместе.

– Ага. – Он кивает. – Вы ему скажите, чтобы он коробки на правое плечо не брал. Он берёт на левое, а потом вот так делает.

Он показывает движение – руку вперёд-назад.

– Скажу.

– Скажите. А то он не слушает.

* * *

Дома я сажусь на пол под окном.

Мне не жалко. Совсем не жалко. Мне хотелось, чтобы это прекратилось – не потому, что он бедный или сломанный, а потому что он не должен таскать тяжести один.

Это не жалость. Жалость не идёт за холодной водой.

Вечером приходит сообщение.

Минджун (21:14): Спасибо за воду.

Я: Это по делу.

Минджун (21:15): Ага.

Минджун (21:16): В субботу в два тридцать.

Я: Я сказала в два тридцать.

Минджун (21:17): Я знаю. Я просто хотел написать «в субботу».

Я читаю это сообщение минуту, наверное. Потом убираю телефон.

Бабушка засыпает в кресле под телевизор – она всегда засыпает под новости. Я выключаю звук и сижу в тишине.

Мне хочется написать ему «я приду в субботу». Потом хочется написать «я буду приходить каждый вторник и четверг». Потом – «я хочу, чтобы ты не таскал коробки один». Все три фразы я стираю.

Остаётся то, что осталось: в два тридцать.

Я иду на кухню и пью кислый компот, потому что бабушка права: в жару надо пить.

Глава 18. Ночной Ханган

Глава 18. Ночной Ханган Правило №8. Не ревновать.

Курицу приносит Суджин – целую, в двух коробках, с соусом и солёной редькой.

– Мне дали скидку, – объявляет она. – Потому что я красивая.

– Потому что ты взяла последнюю, – говорит Тэхо.

– Это одно и то же.

Мы сидим на газоне у Хангана, в восточной части, где фонари через каждые двадцать метров и почти нет людей. Август, одиннадцать вечера, вода чёрная, мост вдалеке светится, как ёлка. Ветер с реки: тёплый, но всё-таки ветер.

Нас пятеро: я, Наён, Суджин, Тэхо и Чэён.

Чэён пришла, потому что Суджин позвала – они теперь общаются, – и я весь вечер ловлю себя на том, что не знаю, как себя вести. Она сидит напротив, ест курицу и смеётся над Тэхо. С ней нормально. Просто я знаю то, чего не знают остальные: что она в прошлом году оставила в моём шкафчике бумажку с двумя словами и что я её не забрал.

Я не помню, что там было написано. Помню только, что не забрал.

– Минджун, – говорит Тэхо, – ты самый скучный человек на этом газоне.

– Почему?

– Ты ешь одинаково. Как робот.

– Я ем нормально.

– Вот именно. Нормально. – Он берёт вторую ножку. – Люди должны есть с чувством.

– Какое у тебя чувство к чипсам?

– Нежность.

Наён смеётся. Суджин рассказывает историю про то, как она подстригла брата и он месяц ходил в кепке, и все слушают. Хорошо. Впервые за два года мне не надо считать, кто здесь против меня.

Наён принесла камеру, но не снимает: держит на коленях и не поднимает.

– Ты чего не снимаешь? – спрашивает Тэхо.

– Не хочу портить.

– Что портить?

– Вечер. – Она пожимает плечом. – Если снимать, начинаешь смотреть неправильно. Как будто выбираешь, что оставить.

– Это философия, – говорит Тэхо. – Я такое не понимаю.

– И не надо.

Он кивает с облегчением и возвращается к курице.

* * *

Мы едим курицу руками, потому что Суджин забыла салфетки.

– Как можно забыть салфетки? – спрашивает Тэхо.

– Я купила курицу. Это главное.

– Это не главное. Это половина.

– Какая половина?

– Курица – семьдесят процентов, салфетки – тридцать.

– Ты считаешь?

– Я всегда считаю, – говорит Тэхо, и мы с Наён одновременно смотрим на него, потому что эту фразу в нашей компании говорит не он.

Наён смеётся – впервые за вечер, громко.

Я смотрю на неё, наверное, дольше, чем нужно, потому что Тэхо толкает меня в бок:

– Ты чего?

– Ничего.

– Ага, – говорит он. – Ничего.

Чэён встаёт и отходит к воде.

Стоит спиной, смотрит на мост. Через минуту оборачивается и говорит:

– Минджун, иди сюда на минуту.

Суджин поднимает бровь. Я встаю.

Мы стоим у самой воды, на бетонном парапете, метрах в двадцати от газона. Здесь громче: ветер, вода, далёкая музыка из чьей-то машины.

– Я хотела сказать, – говорит Чэён, – чтобы ты не мучился.

– В смысле?

– Ты сегодня весь вечер сидишь как на экзамене. Я знаю, почему. – Она смотрит на воду. – Я не собираюсь ничего делать. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что ты смотришь на неё.

Я не отвечаю.

– Это нормально, – говорит Чэён спокойно. – Я не в обиде. Я вообще не умею обижаться, это моя проблема. Я хотела сказать другое.

– Что?

– Что я рада. – Она наконец поворачивается. – Правда. Она хорошая. Она на меня смотрит, как на врага, а я не враг. Но я не знаю, как ей это сказать, потому что если я скажу, она решит, что я что-то задумала.

Мы стоим. Ветер задирает ей волосы, она их держит рукой.

– Ты ей сказал? – спрашивает она.

– Что?

– Ты знаешь что.

– Нет.

– Почему?

– Потому что у нас правила, – говорю я. – Двенадцать пунктов. В девятом написано: «влюбился – скажи, решает второй». А в первом: «не влюбляться».

Чэён смеётся – коротко, без злости.

– Это она придумала?

– Первый – она. Двенадцатый – я.

– Двенадцатый какой?

– «Тяжело – скажи, не терпи».

– Ага, – говорит Чэён. – Тогда понятно.

– Что понятно?

– Что ты выбрал правильный пункт и всё равно его не выполняешь. – Она отворачивается к воде. – Ладно. Не буду больше.

– Ты злишься на меня? – спрашиваю я.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. – Она смотрит на мост. – Знаешь, что самое неприятное? Что ты ничего плохого не сделал. Если бы сделал, было бы легче.

– Легче кому?

– Мне. Тогда бы я могла тебя не любить.

Она говорит это буднично, как про погоду, и я не знаю, куда девать руки.

– Я не умею про такое разговаривать, – говорю я.

– Никто не умеет, – говорит Чэён. – Просто одни делают вид, а другие молчат. Ты молчишь. Это нормально.

Она стоит ещё секунду и говорит, уже уходя:

– Минджун.

– Что?

– Если ты ей не скажешь, скажет кто-нибудь другой. Не я. Просто время.

Она идёт к газону. Я остаюсь у воды ещё на минуту, потому что мне нужно, чтобы лицо стало нормальным.

* * *

Когда я возвращаюсь, всё то же – Суджин режет курицу, Тэхо спорит про фильм – только Наён молчит.

Она сидит, поджав колени, и ест редьку, и смотрит не на меня, а на мост.

Я сажусь рядом.

– Ты чего?

– Ничего.

– Устала?

– Да.

Она говорит «да» слишком быстро. Ветер с воды, а она в футболке. Я снимаю куртку и даю ей.

Она берёт. Спасибо не говорит.

– Мы в двадцать минут шли, – говорит Суджин, ни к кому не обращаясь. – Она отошла с ним поговорить. И что?

– Ничего, – говорит Наён.

– Вот и я говорю: ничего.

Тэхо смотрит на нас по очереди, жуёт и молчит, потому что он единственный здесь, кто понимает, что лучше не лезть.

Мы сидим ещё час. Потом Суджин собирает коробки, Тэхо вызывает такси – у него есть приложение и деньги, потому что ему всегда дают на такси, – и мы идём к остановке.

Чэён уезжает первой. Со мной она не прощается отдельно: машет рукой всем сразу, как человек, который умеет не делать из вещей события.

* * *

Наён идёт рядом со мной к метро, и всю дорогу молчит.

– Ты правда устала? – спрашиваю я.

– Правда.

– Тогда завтра не приходи к воротам. Я сам приду.

– Хорошо.

Мы доходим до входа. Она отдаёт куртку.

– Спасибо.

– Это по делу, – говорю я.

Она смотрит на меня секунду – и не смеётся, как обычно.

– Спокойной ночи, – говорит она и уходит вниз, в переход.

Я стою у входа в метро ещё минуту, хотя мне нужно в автобус.

Мне хочется догнать её и спросить, что случилось. Мне хочется вообще ничего не говорить и просто идти рядом.

Я не делаю ничего. Я иду домой на автобусе, и в автобусе пахнет чужим потом и вечером, и всю дорогу я думаю одно и то же слово: «что-то». Что-то было не так. В автобусе я сажусь у окна и достаю телефон.

Хочу написать: «Ты чего молчала». Стираю.

Пишу: «Ты замёрзла?» Стираю.

Пишу: «Чэён сказала, что я ей нравлюсь, а я ответил нет». Стираю – потому что это будет выглядеть как оправдание, а я не знаю, в чём оправдываться.

Остаётся пустое поле. Я кладу телефон в карман.

Через проход сидит мальчик с роботом в руках, и робот пищит каждые десять секунд. Мать мальчика спит, прислонившись к стеклу.

Всю дорогу я думаю: кто-то устал, а кто-то даже не знает, что устал.

* * *

Дома я лежу и считаю, и счёт не идёт вообще.

Одна. Две.

Что-то было не так. Я не знаю что. Я перебираю вечер: курица, Тэхо, мост, Чэён, редька. Всё нормально.

Три. Четыре.

Может, она замёрзла. Может, у неё что-то дома: мать, бабушка, деньги. Может, у неё болела голова.

Пять.

Я думаю про то, что Чэён сказала: «если ты ей не скажешь, скажет кто-нибудь другой».

Шесть. Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Глава 19. Твоя девушка?

Глава 19. Твоя девушка? Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

Миён приходит в пекарню в конце августа, не по подмене – просто заходит.

– Здравствуй, – говорит она. – Я на пять минут.

– Здравствуйте.

Она покупает хлеб и долго считает сдачу, хотя сдачу считает Суён, а не покупатели. Потом говорит:

– Мы в субботу едем на море. На два дня. Каннын.

– Хорошо.

– Я хотела тебя пригласить.

Я замираю с противнем в руках.

– Меня?

– Тебя. – Миён смотрит на меня спокойно, как смотрят люди, которые уже всё решили и не собираются обсуждать. – Мы снимаем комнату на четверых. Нас трое. Мальчику будет легче, если поедет кто-то ещё.

– Я не думаю, что…

– Он не знает, что я спрашиваю, – говорит Миён. – Я не сказала ему. Я сама.

Она берёт хлеб и уходит, и колокольчик звенит ей вслед.

Суён, которая всё слышала, говорит, не поднимая головы от кассы:

– Ты чего стоишь?

– Я не знаю, что делать.

– Ехать, – говорит Суён. – Мать зовёт ребёнка на море. Что тут думать.

– Это не мой ребёнок.

– Это вообще не аргумент.

* * *

Правило семь: не приходить друг к другу домой.

Я не придумывала его из вредности. Дом – это отдельно: дом – это мать, бабушка, Монги, незакрытая дверь, шкаф с вещами, которые я не хочу объяснять. Дом – это не про контракт.

Море – не дом. Но это семья.

Я думаю об этом два дня.

Два дня – это много. За это время я успеваю: спросить у Суён, отпустит ли она меня в субботу (отпустит), соврать бабушке, что еду с Суджин (бабушка смотрит на меня и говорит «ну-ну»), и посчитать деньги.

Поезд туда-обратно – пятьдесят пять тысяч, плюс еда. Итого шестьдесят. У меня есть: в июле Суён уезжала к матери, и я брала все смены, какие давали.

Я кладу деньги в конверт и убираю в рюкзак – во внутренний карман, как он убирает свою тетрадь.

Матери я не говорю вообще. Не потому, что боюсь, – потому что не знаю, как объяснить, чья это семья. Ночью пишу ему:

Я (23:40): Твоя мама пригласила меня на море.

Минджун (23:41): Знаю.

Я: Ты знал?

Минджун (23:41): Она сказала, что спросит. Я сказал, что не надо.

Я: Почему?

Минджун (23:42): Потому что у нас правило семь.

Я: Оно про дома.

Минджун (23:43): Море – это не дом. Но это хуже.

Я: Почему хуже?

Он не отвечает минуты три.

Минджун (23:46): Потому что там некуда уйти.

Он прав: в мотеле одна комната, один пляж, одна дорога. Там не будет школы, где можно разойтись по классам, и улицы, где можно пойти в разные стороны.

Я (23:47): Я поеду.

Минджун (23:47): Зачем?

Я (23:48): Не знаю. Спросила себя – и поняла, что хочу.

Он не отвечает. Утром я вижу, что он прочитал, но не написал ничего.

* * *

В субботу мы едем на поезде.

Миён сидит у окна, Ханыль – между нами, потому что ей одиннадцать и ей нужно видеть всё. Минджун напротив, у прохода, и он всё время смотрит в окно, хотя там поля и трубы.

– Ты был на море? – спрашивает меня Ханыль.

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– А я была, – говорит она с гордостью. – Три раза. Один раз зимой, там ветер.

– Зимой?

– Мама сказала: дешёво.

Миён смеётся – коротко, в сторону.

Мы едем два часа. Я привезла с собой камеру, но не достаю: в поезде тесно, и я боюсь, что сниму что-нибудь не то. Вместо этого я считаю столбы за окном, как считаю дорожки или проезд.

Миён достаёт из сумки варёные яйца и соль в бумажке и раздаёт.

– Ешьте. В поезде дорого.

Я беру. Яйцо тёплое, соль сыплется на колени.

– Ты извини, что я так, – говорит Миён. – Пригласила, не спросив.

– Ничего.

– Я знаю, что он не хотел. – Она смотрит в окно. – Он у меня такой: всё сам, всё молча. Я думала, если приглашу я, то как будто это я решила, а не он. Тогда ему легче.

– Легче?

– Ему всегда тяжелее, когда он решает сам, – говорит Миён. – Потому что он боится ошибиться. А если решила я – ошибаться не страшно.

Она говорит это буднично, и я вдруг понимаю, откуда у него привычка всё брать на себя.

Ханыль засыпает у меня на плече – не на плече матери, а на моём, – и Миён смотрит на это и ничего не говорит.

* * *

Море оказывается серым.

Я ждала другого: что оно будет синее, как на открытках, которые вешают в школьном коридоре. На самом деле август – вода серая, песок тёплый, ветер сильный, и в нём пахнет солью и чем-то рыбным.

Мы снимаем комнату в мотеле в двух улицах от пляжа: четыре матраса на полу, телевизор, вентилятор, окно во двор.

– Тесно, – говорит Миён. – Зато недорого.

Минджун ставит сумки и уходит на пляж сразу, даже не переодеваясь. Я иду за ним.

Он стоит у воды, закатав штаны, и смотрит на горизонт.

– Холодная? – спрашиваю я.

– Очень.

– Ты её не любишь?

– Я её не понимаю, – говорит он. – В бассейне всё понятно: двадцать пять метров, стенка, разворот. А тут – ничего.

Волна заходит ему на щиколотки, он не отходит.

– Тебе тут плохо? – спрашиваю я.

– Нет. – Он думает. – Мне тут никак. Это лучше, чем плохо.

* * *

Вечером мы едим кальмаров на набережной.

Ханыль требует поехать на качелях, Миён говорит, что качели – деньги, Ханыль говорит, что качели бесплатные, и оказывается права.

– Я схожу, – говорит Миён и уходит за водой, оставляя нас втроём.

Она возвращается через десять минут.

– Качели и правда бесплатные, – говорит она. – Я думала, платные.

– Ты поэтому ушла? – спрашивает Ханыль.

– Я ушла, потому что устала.

– Ты ушла, чтобы не платить.

– Это разные вещи, – говорит Миён, и мы с Минджуном одновременно смотрим на неё: эту фразу в этой семье говорят все.

Ханыль убегает. Миён садится на парапет рядом со мной.

– Она тебя приняла, – говорит она.

– Кто?

– Ханыль. Она никого не принимает. В прошлом году три месяца не разговаривала с соседским мальчиком, потому что он наступил ей на ногу.

– Почему вы мне это говорите?

Миён пожимает плечами.

– Просто говорю.

Мы сидим на бетонном парапете. Ханыль болтает ногами и вдруг спрашивает:

– Наён – твоя девушка?

Минджун не отвечает.

Он смотрит на море и молчит так долго, что молчание становится отдельным предметом – его можно потрогать.

– Минджун, – говорит Ханыль. – Я спросила.

– Я слышал.

– Ну?

Я не смотрю на него. Я смотрю на воду – и очень стараюсь, чтобы лицо у меня ничего не выражало, потому что это не мой вопрос и не мой ответ.

– Она мой человек, – говорит он наконец.

Ханыль думает секунд пять.

– Это «да»?

– Это как есть.

– Это «да», – решает Ханыль и убегает к качелям.

Мы остаёмся вдвоём.

– Она мой человек, – повторяю я тихо, потому что мне надо это произнести, чтобы понять.

– Это не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Что это про контракт.

Я молчу.

Потому что он прав: это первое, что я подумала.

* * *

Ночью в мотеле тесно и жарко.

Миён спит у окна, Ханыль – рядом с ней, раскинувшись по-детски, как морская звезда. Мне достался матрас у двери. Минджун – у стены, в двух метрах.

Я лежу и слушаю: вентилятор, чей-то телевизор за стеной, море – хотя моря отсюда не слышно, я его придумываю.

– Ты не спишь? – говорит он тихо.

– Не сплю.

– Спи.

– Скажи ещё раз.

– Что?

– Что я твой человек.

Он молчит. Потом, очень тихо, чтобы не услышала мать:

– Ты мой человек.

Я закрываю глаза.

Утром я просыпаюсь раньше всех.

В комнате тесно и жарко, Ханыль спит поперёк матраса, Миён – у окна. Минджуна на его матрасе нет.

Я выхожу на улицу.

Он сидит на бетонных ступеньках мотеля и смотрит на дорогу, где ещё ничего не открыто.

– Ты чего?

– Не спится.

– Ты всегда не спишь.

– Ага.

Я сажусь рядом. Утро серое, море за домами, пахнет солью и мокрым песком.

– Ты мне вчера сказал…

– Не начинай.

– Хорошо.

Мы сидим и смотрим на дорогу, и это самый тихий момент за всё лето.

Обратно мы едем в воскресенье вечером.

Ханыль спит у меня на плече – снова на моём, а не на мамином, – и Миён делает вид, что не замечает.

– Спасибо, – говорит она тихо, когда поезд идёт.

– За что?

– За то, что поехала. – Она смотрит в окно. – Он в первый раз за два года смеялся при ком-то, кроме Ханыль.

– Он смеётся.

– Он смеётся один раз в месяц, – говорит Миён. – Я знаю свой календарь.

За окном темно и ничего не видно. Минджун напротив спит с открытым ртом, как ребёнок.

– Вы будете вместе? – спрашивает Миён.

– Не знаю.

– Я тоже не знала, – говорит она. – С его отцом. Я не знала до последнего дня.

Она замолкает и больше про это не говорит.

Мы едем домой из чужого города, и между нами – двенадцать правил, из которых седьмое уже нарушено, а остальные пока держатся.