Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 3. Общий чат

Глава 3. Общий чат Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

На следующий день телефон вибрирует в кармане три раза – на литературе это значит одно: в чате что-то происходит.

Я не достаю его. Со Сонджэ в это время рассказывает про «маленького человека», и половина класса делает вид, что слушает, а вторая половина уже под партой. Я сижу прямо, смотрю на доску и считаю вибрации. Девять. Двенадцать. Пятнадцать.

На двадцатой он говорит:

– Ким Наён, ты чего такая сосредоточенная?

– Слушаю.

– Похвально. Тогда расскажи нам, что хотел сказать автор.

Я рассказываю про то, что маленький человек – это не про рост, а про то, как его видят: сначала не замечают, потом замечают неправильно, потом перестают спрашивать. Со Сонджэ кивает. Класс скучает. Телефон в кармане успевает замолчать.

– Хорошо, – говорит он. – Только ты рассказываешь это так, будто тебе это близко.

– Мне просто нравится литература.

– Ну да, – соглашается он. – Нравится.

Между уроками я захожу в туалет – не потому, что нужно, а потому что там есть дверь. Открываю чат.

Сначала я вижу подпись. Потом – фотографию.

Коридор при актовом зале. Половина лампочек погашена, и свет ложится на пол полосами. Минджун в расстёгнутой куртке, рука чуть отведена. Я в двух шагах, с камерой на груди; за нами – дверь подсобки. Снято снизу и чуть сбоку, так, что мы оба смотрим не друг на друга, а в одну сторону – вдоль коридора, как будто чего-то ждём.

Снимок не плохой. Я бы даже сказала – хороший: свет, композиция, момент. У него есть то, чего не бывает на школьных фотографиях: никто не позирует.

Под фотографией подпись от Хэрин:

Наша пара аутсайдеров. Поздравляю, в октябре у нас всё-таки что-то случилось.

И сорок два комментария.

Снимку несколько месяцев. Его не выложили тогда – приберегли к началу второго года: не когда смешно, а когда больнее.

Я читаю их все. Это унизительно, но я читаю, потому что не читать – значит притворяться, что мне всё равно, а мне не всё равно. «Они что, правда?» – «Да ладно, они даже не разговаривают» – «Это же Минджун…» – «Бедная Наён» – «Кто бедная, он нормальный» – «Сломанный он, а не нормальный».

Двадцать девять человек. Из тридцати пяти.

Шестеро молчат. Суджин – она напишет потом, лично. Син Юри – она в чате не появляется никогда, только читает. Ещё трое: их имён в ленте я не нахожу. И я.

Через двадцать минут в чат добавляется ещё двенадцать сообщений.

Кто-то находит в интернете определение «пара аутсайдеров» и скидывает как шутку. Кто-то предлагает поставить, кто первый уйдёт. Кто-то пишет «дайте им время, они же не виноваты» – и получает три смеющихся смайлика в ответ.

Я закрываю чат, открываю заново, листаю вверх, читаю сначала. Это как трогать порез: знаешь, что нельзя, и всё равно трогаешь.

Потом нажимаю «покинуть чат».

Через минуту меня добавляют обратно – Джунён. И пишут: «Ты чего вышла».

Я не отвечаю.

Я закрываю чат, убираю телефон и выхожу. В коридоре пахнет кукурузой и мокрой обувью. На меня смотрят, и это уже не шёпот: шёпот закончился, началось нормальное, вежливое любопытство.

– Наён-а!

Битна догоняет меня у лестницы. Она улыбается, и в улыбке нет ничего плохого – она действительно улыбается.

– Слушай, а это правда, что вы с Минджуном тогда? Ну, на поездке?

– Нет.

– А фотография?

– Мы вешали гирлянду.

– Ага. – Она кивает с полным пониманием. – Ну да. Гирлянду.

И убегает к своим – рассказывать, что «она отрицает».

На третьем уроке учительница истории говорит:

– Итак, что такое общественное мнение?

Класс смеётся – не над вопросом, а вообще.

– Молодцы, – говорит она. – Смешно. А теперь по делу.

Я записываю определение: «мнение, которое формируется стихийно и не проверяется».

Потом смотрю на это и думаю, что в учебнике всё-таки есть правда, просто её подают как теорию.

Так устроено всё в этой школе: если ты говоришь «нет», это значит «да, но стыдно». Если ты молчишь – тоже «да». Если злишься – тем более.

* * *

Столовая.

Я беру свой контейнер и иду к окну. Суджин уже сидит, и по её лицу видно, что она тоже читала.

– Не смотри на них, – говорит она. – Смотри на меня. Ешь.

– Я ем.

– Ты держишь палочки не в той руке.

Я переворачиваю палочки. Потом поднимаю глаза – и понимаю, что смотреть в одну точку безопаснее, чем во все, потому что весь зал уже не делает вид: они смотрят открыто, поворачиваются, наклоняются друг к другу. Это даже не злость. Это как смотреть на аварию: никто не желает никому плохого, но как же интересно.

Хэрин встаёт.

Она встаёт не резко, а так, как встают, когда хотят, чтобы заметили: поправляет поднос, отставляет стул, поворачивается в нашу сторону.

– Наён-а, – говорит она на весь зал, вежливо и звонко. – Поздравляю, кстати.

Зал затихает. Не весь – человек двадцать, но этого хватает.

– С чем? – спрашиваю я.

– Ну как. У нас теперь официально самая убогая пара школы. Это же событие.

Кто-то смеётся. Кто-то – большинство – просто улыбается, глядя в подносы: смеяться вслух не обязательно, достаточно показать, что понял шутку.

У дальнего окна Син Юри доедает свой обед, не поднимая головы: единственный человек в зале, для которого шутки как будто не было.

– Мы не пара, – говорю я.

– Конечно, – соглашается Хэрин. – Ты просто вешала с ним гирлянду. Целый час. В подсобке. С закрытой дверью.

– С открытой.

– А, ну тогда извини. Тогда, конечно, не пара.

Она садится. Всё, тема закрыта – но не так, как мне нужно: тема закрыта так, как нужно ей. Я остаюсь с этим в руках, вместе с контейнером, который вдруг становится очень заметным предметом.

Суджин стучит по столу:

– Не отвечай ей.

– Я уже.

– Ну и молодец. Ешь.

Я ем. Рис в этот раз нормальный.

* * *

Минджун сидит в дальнем конце зала, у стены, один.

Я замечаю его не сразу: он выбрал место, откуда видно всех, – как я. Он открывает свой контейнер, ест, не поднимая головы. Тэхо сидит через два стула от него и что-то говорит; Минджун кивает, не глядя.

Хэрин бросает в его сторону одну фразу – не мне, ему, громко, чтобы слышали:

– Минджун-а, ты хоть поздравь девушку. Или вы уже расстались?

Зал поворачивается. Теперь все смотрят туда: это интереснее, чем я.

Минджун не отвечает. Он дожёвывает, встаёт, берёт поднос.

И уходит.

Не быстро, не зло – просто встаёт и уходит, как будто ничего не случилось и сказали не про него. По дороге он ни на кого не смотрит, и никто не смотрит ему вслед: смотреть вслед – это уже участие, а участие в этом зале стоит дорого.

Я сижу с ощущением, что меня только что привязали к человеку, которого я не знаю, и сделали это чужими руками. И самое плохое даже не это.

Самое плохое – то, что он не спорил.

Он мог сказать «мы не пара» – так же, как я. Мог сказать «оставьте её в покое». Мог сказать хоть что-нибудь. Вместо этого он дожёвывал рис и смотрел в стол, и это было честнее любых слов: он с этим согласен.

Сломанный. Он не спорит, потому что считает, что они правы.

* * *

На выходе из столовой меня ловит Суджин.

– Идём к Со Сонджэ, – говорит она. – Скажем, что это травля. Он нормальный, он выслушает.

– И что он сделает?

– Не знаю. Поговорит с ними.

– С кем? С двадцатью девятью?

– С Хэрин.

Я молчу. Суджин стоит с подносом, на котором булка и компот, и говорит это абсолютно серьёзно.

– Если я пойду жаловаться, – говорю я, – к вечеру в чате будет ещё одно фото. Только теперь с подписью «стукачка».

– Значит, не идём.

– Значит, не идём.

Она молчит, потом ставит поднос на стол и говорит тише:

– Меня бесит, что я ничего не могу.

– Ты сидишь со мной.

– Это мало.

Она фыркает и уходит. Я остаюсь с ощущением, что впервые за день кто-то злится не на меня, а за меня.

* * *

После уроков я стою у шкафчика и делаю вид, что ищу тетрадь.

На самом деле я смотрю в телефон: чат не закрывается, сообщения идут, кто-то уже поставил фотографию на аватарку – не мою, его. Кто-то спрашивает, «а что, они теперь вместе ходят?». Кто-то отвечает, что нет, что он вообще ни с кем не разговаривает.

Двадцать девять человек.

Я закрываю чат и убираю телефон. Потом беру тетрадь – ту самую, которую искала, – и иду к выходу.

На лестнице между четвёртым и пятым я слышу шаги наверху. Это он: рюкзак на одном плече, куртка расстёгнута, идёт вверх через две ступеньки. На пятом этаже – дверь, которую все знают и куда никто не ходит.

Я стою и вижу, как он исчезает за поворотом. И не иду за ним – потому что не знаю, что сказать. Пока не знаю.

* * *

Дома пахнет луком и стиральным порошком.

Бабушка смотрит телевизор на кухне, Монги спит у её ног. На плите кастрюля, на столе – тарелка, накрытая второй тарелкой.

– Ешь, – говорит бабушка, не поворачиваясь. – Ты сегодня какая-то длинная.

– Какая?

– Длинная. Как будто тебя растянули.

Я ем. Она смотрит телевизор, я смотрю в тарелку, и какое-то время в доме нет ничего, кроме диктора и ложки.

Потом я иду в свою комнату, сажусь на пол и открываю фотографию.

Увеличиваю. Смотрю как фотограф – то есть не на себя, а на кадр.

Свет из-под двери лежит полосой. У него на плече мокрая от дождя полоска. Моя камера висит криво, ремень перекручен. Мы оба смотрим в одну сторону. У меня нормальное лицо. У него тоже нормальное – не злое, не жалкое, не «сломанное». Просто лицо человека, который стоит в коридоре и чего-то ждёт.

Мы на этом снимке выглядим как люди, которым не плохо.

Я смотрю на него минуту, может, две. Потом закрываю и кладу телефон экраном вниз.

Достаю коробку с плёнками.

Их одиннадцать: четыре отснятых, семь пустых. На четырёх – даты прошлого года: март, апрель, май, июнь. В июле я месяц не снимала, потому что было некогда и не хотелось. Я раскладываю коробки на кровати в порядке дат.

Сейчас снова март. Я беру ручку и на первой пустой коробке пишу «март». Если снимать хотя бы по одному кадру каждый месяц до февраля, получится двенадцать месяцев.

Это, кажется, называется «план».

* * *

Мать приходит в двадцать два сорок.

Она снимает куртку, ставит пакет с продуктами на пол, садится на табурет и сидит так минуту, не разуваясь.

– Ты почему не спишь?

– Уроки.

– У тебя давно столько уроков не было.

– Второй год.

– Ну да.

Она трёт глаза и смотрит на меня дольше, чем обычно, – так она смотрит, когда очень устала и всё равно собирается спросить что-то важное.

– Всё нормально?

– Нормально.

– Точно?

– Точно.

Она кивает и идёт в ванную. Я знаю, что она не поверила: у неё есть способ проверять – она никогда не переспрашивает. Но спрашивать второй раз я не умею, а рассказывать – тем более.

* * *

По дороге ко сну я думаю одну вещь, которую потом буду вспоминать много раз: если они уже решили за нас, что мы пара, то, может быть, у пары есть то, чего нет у каждого по отдельности. Например, право не бояться.

Мысль остаётся.

Глава 4. Крыша

Глава 4. Крыша Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

К четвёртому уроку я перестаю объяснять.

День идёт по расписанию. Литература: Со Сонджэ спрашивает меня про «маленького человека», я отвечаю «согласен», класс поворачивается. Математика: контрольная, у меня семь из десяти, у Тэхо четыре, и он этим доволен. Физкультура: я не бегу – сижу на скамейке с освобождением, которое мне продлили в прошлом году, и смотрю, как остальные делают четыре круга.

На каждой перемене кто-нибудь подходит и делает вид, что ему интересно.

– Минджун-а, а вы с ней правда?

– Нет.

– А фотография?

– Гирлянда.

– А.

Они уходят, приходят другие. К обеду я знаю про себя три новых факта: что я «сломанный», что я «взял девочку из пекарни» и что у меня, «наверное, деньги». Последнее нравится мне больше всего.

Раньше я бы сказал что-нибудь. В прошлом году я один раз сказал – и потом неделю слушал, как это пересказывают. Теперь я говорю «ага», и на «ага» разговор заканчивается быстрее.

* * *

После уроков я иду к бассейну.

Не внутрь – к стеклу. Внутри вторая смена, младшие, и тренер Хван ходит по бортику с секундомером на шее.

Он замечает меня через стекло и выходит – в тапках, с полотенцем на плече.

– Стоишь?

– Стою.

– Хочешь стоять – стой. Хочешь работать – приходи в четверг. Мне нужен человек на доски: у Маленького ноги не работают, а у меня две руки.

– Я не тренер.

– Я не спрашиваю, кто ты. Я спрашиваю: придёшь или нет.

Он смотрит мимо, и это лучшее, что случилось за день. Хван вообще не умеет разговаривать с людьми: он разговаривает с водой и с секундомером, а люди попадают под раздачу.

– Может быть, – говорю я.

– «Может быть» – это «нет».

– Это «посмотрим».

– Все вы «посмотрим», – говорит он и уходит внутрь.

Я стою ещё минуту. На стекле с моей стороны – вчерашний след от лба, уже почти стёрся. Я его не трогаю.

* * *

За спиной скрипит дверь.

Я не оборачиваюсь. На крышу ходят трое: сторож Ким – раз в неделю, проверить антенну, – два старшеклассника, которые курят за коробом, и я. Сторож в это время уже дома, старшеклассники боятся вечера. Значит, никого.

– Тут занято, – говорю я.

– Знаю. Я видела тебя из окна.

Я оборачиваюсь.

Она стоит в дверях, в куртке на два размера больше нужного, с рюкзаком на одном плече. Ветер задирает ей волосы, и она сдвигает их рукой, не глядя.

Ким Наён. Я знаю, как её зовут, и это, пожалуй, всё. Она из 2-1, она с камерой, её называют «девочкой из пекарни». Ещё она не засмеялась в Кёнджу – это я помню лучше, чем фотографию.

– Ты уже второй раз за день здесь, – говорит она.

– Считаешь?

– Считаю.

– Ну считай.

Она не уходит. Подходит к коробу, садится на расстоянии метра, кладёт рюкзак на колени и смотрит вниз, на двор, где уже зажгли фонари.

Мы сидим молча. Я жду, когда она скажет что-нибудь про фотографию. Все сегодня говорят про фотографию: в классе – шепотом, в столовой – вслух, в чате – текстом. Даже Тэхо сказал: «Слышал, у тебя там история», и я ответил «нет», и он кивнул.

Она не говорит про фотографию.

– Мне нужно тебе кое-что предложить, – говорит она.

– Валяй.

– Только не отвечай сразу. Дослушай до конца, а потом можешь смеяться сколько хочешь.

– Обещаю.

Она поворачивается ко мне. Лицо у неё спокойное, как у человека, который репетировал это по дороге.

– Раз нас всё равно считают парой – давай станем ею.

Я думаю, что ослышался. Потом вижу, что нет: она смотрит прямо и ждёт.

– В смысле, – говорит она, – по-настоящему. Для всех.

Я смеюсь.

Честно, впервые за год – так, что приходится отвернуться и вытереть глаза рукавом. Не потому, что смешно. Потому что за сегодня мне предлагали: не обращать внимания, поговорить с классным, плюнуть и забыть. А она предлагает это.

– Стоп, – говорит она. – Ты не дослушал.

– Дослушал.

– Нет. Ты смеёшься, значит, не дослушал.

Я сажусь ровнее. Плечо тянет, но это уже привычно.

– Ну давай.

Она загибает пальцы – как будто считает деньги.

– Первое. Нас дразнят, потому что нам стыдно. Это единственное, на чём это держится. Если мы сами выйдем и скажем «да, мы вместе» – им нечего будет сказать. Ты видел, как это работает: когда шутка перестаёт быть тайной, она умирает за неделю.

– Видел.

– Второе. Одного гнобят, двоих – нет. У пары есть союзник. У союзника есть зубы. Это не про драку. Это про то, что за тебя кто-то стоит.

– И третье?

– Третье. – Она делает паузу. – Один год. До конца учебного года мы играем, потом расходимся. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен. Ты ничего не теряешь.

– Ты это из жалости.

– Нет.

– Из расчёта?

– Из расчёта, – соглашается она. – Мне нужен союзник. Тебе тоже. Если бы я тебя жалела, я бы сидела и молчала, как все.

– Молчать – это нормально.

– Молчать – это удобно. – Она смотрит на меня. – Себе.

Ветер заходит с другой стороны, сдувает ей капюшон. Она не поправляет.

– Ты серьёзно, – говорю я.

– Я всегда серьёзно. Это в два раза дешевле, чем плакать.

Она всё продумала. Возможно, она думала об этом не один день и не два. Возможно, весь прошлый год.

У неё всё по пунктам. Я таких людей видел мало: у нас в команде был один – он перед заплывом раскладывал всё по секундам, и от этого становилось спокойнее. Она раскладывает по секундам жизнь.

Мне это не нравится. И мне это нравится.

Это первая причина, по которой я собираюсь сказать «нет».

Есть ещё четыре.

Вторая: если она будет со мной, её будут гнобить вдвое. Не потому, что она сделает что-то не то, а потому что я – это я. Так уже было: в прошлом году Минхо один раз сел со мной в столовой, и на следующий день ему устроили «день рождения» – в шутку, с тортом из бумаги. Больше он не садился.

Третья: она не знает, что делает. Она думает, что я «тихий и нормальный». Она не знает, как это выглядит изнутри, когда человек три месяца не спит, потому что плечо болит ночью, – а потом перестаёт болеть, а не спится всё равно.

Четвёртая: это унизительно. Для неё. Играть в пару с человеком, на котором клеймо. Даже как одолжение.

И пятая, которую я не сформулирую словами, потому что она глупая: мне не нужно, чтобы кто-то делал это из жалости или из расчёта. Мне не нужно никак.

– Нет, – говорю я.

Она кивает. Не сразу – сначала смотрит на меня секунд пять, потом кивает.

– Ладно.

– Это плохая идея.

– Может быть.

– Не «может быть». Плохая.

– Ну ладно.

Она встаёт, надевает рюкзак, отряхивает джинсы. И у двери оборачивается:

– Минджун-а.

– Что?

– У тебя рука на ветру. Ты её держишь, а ей от этого хуже.

– С чего ты взяла?

– Видно.

Она уходит. Дверь скрипит и закрывается.

Я остаюсь. Вентиляция гудит ровно, голуби уже устроились на трубе, фонарь во дворе мигает – раз в пять секунд, как часы.

Я сижу и считаю: пять причин против. Все пять хорошие. Все пять настоящие.

Только одна мелочь не даёт покоя. Она сказала «у пары есть союзник», и я, вместо того чтобы подумать про школу, подумал, как это – иметь кого-то, кому можно позвонить в одиннадцать вечера не для того, чтобы попросить помочь.

Я не знаю. У меня такого не было.

* * *

Дома мать уже спит – на диване, в форме, с открытым телефоном на груди. Ханыль у себя, свет под дверью.

Я стучу.

– Чего?

– Ничего. Спи.

– Ты странный сегодня.

– Я каждый день странный.

Она открывает дверь на ширину лица. В комнате горит настольная лампа, на кровати – учебник и раскраска, на полу – тот самый носок, который утром был «не её».

– Это девочка с камерой? – спрашивает она.

– Какая девочка?

– Которая на фотографии. Мне Суджин-сонбэ написала.

– Зачем тебе пишет Суджин?

– Она мне пишет. – Ханыль пожимает плечами так, будто это нормально. – Она спросила, не скучно ли мне. Мне скучно.

Я молчу. Мне не нравится, что история добралась до одиннадцатилетнего человека через чужой телефон, но я не знаю, как это запретить.

– Она нормальная, – говорит Ханыль. – У неё камера старая. Такие сейчас не продают.

– Спи.

– Скажи маме, чтобы утром не кричала про суп.

– Скажу.

Она закрывает дверь. Я иду к себе.

Утром я прихожу в школу раньше всех и иду в столовую за водой. Там пусто, только тётя Пак вытирает столы.

– Рано ты, – говорит она.

– Ага.

– Кулер в углу.

Я наливаю, сажусь у окна и жду, пока начнётся день. Через двадцать минут в зал заходит Наён – она всегда идёт через столовую, чтобы сократить дорогу, – и я вижу её первым.

Она не видит меня. Достаёт из рюкзака свой контейнер и садится у другого окна.

Позже я вижу её в коридоре.

Она идёт с Суджин, что-то рассказывает и смеётся – я не знал, что она так умеет.

«Нет» уже сказано, и оно висит между нами, как закрытая дверь. Я прохожу мимо, она меня не замечает. Это, наверное, лучшее, что могло случиться.

Я не подхожу. Не потому, что не хочу, а потому, что не знаю, что сказать после того, как сказал «нет».

В комнате темно. Я не включаю свет – раздеваюсь в темноте, ложусь.

– Ты чего не спишь?

Мать стоит в дверях. Она не зажигает лампу – только силуэт от коридорного света.

– Думаю.

– О чём?

– Ни о чём.

Она подходит, кладёт руку мне на плечо – на то самое, больное, – и я не убираю. Она никогда не помнит, какое плечо.

– Ты мне скажешь, если что?

– Скажу.

Она уходит. Я вру.

Я разогреваю суп, ем стоя, потом иду в свою комнату и ложусь.

На спине больно ровно, как всегда. Я кладу руку на грудь и начинаю считать.

Одна. Две. Три.

Четыре. Пять.

Шесть.

На седьмой я говорю себе: «Я согласен».

Тихо, в потолок, чтобы никто не слышал. И, главное, не ей. Не сейчас – потому что если я скажу ей сейчас, это будет не решение, а слабость.

Восемь.

Восемь дорожек в нашем бассейне. Я всегда доходил до восьмой и останавливался, потому что там бортик.

Глава 5. Пекарня после закрытия

Глава 5. Пекарня после закрытия Правило №4. Встречи – в людных местах, не дольше двух часов.

В четверг я закрываю смену одна.

Пэ Суён уходит в девять – у неё больная мать в Инчхоне, и она ездит к ней два раза в неделю. Перед уходом она делает одно и то же: проверяет, заперт ли задний двор, считает кассу, ставит на прилавок коробку с браком и говорит:

– Это домой. Не выбрасывать.

– Я не выбрасываю.

– Ты в прошлый раз выбросила.

– Я съела.

– Съела – это не «выбросила», – соглашается она. – Но ты мне не сказала. Значит, выбросила.

С Пэ Суён невозможно спорить: она говорит мало, но всегда по делу. Ей пятьдесят два, у неё руки в муке даже когда она в пальто, и она ни разу за год не спросила, почему я работаю, а не хожу в хагвон.

В семь приходит Суджин.

Она заходит, звенит колокольчик, и она останавливается, как человек, который вошёл не за хлебом.

– Ты тут работаешь?

– Я тут работаю.

– Я думала, ты врёшь.

– Я не вру.

– Ну да, – говорит она и садится на высокий стул.

Она покупает две булки, платит и остаётся сидеть.

– Ты знаешь, что в чате?

– Знаю.

– Тебя это не бесит?

– Бесит.

– Я бы уже кому-нибудь врезала.

– Тогда бы все решили, что мы виноваты.

Суджин думает.

– Логично, – говорит она. – Ты вообще всегда такая?

– Какая?

– Спокойная. Как врач.

– Я не спокойная. Я просто считаю.

– Что считаешь?

– Всё. – Я вытираю стол. – Проезд, смены, сколько мне осталось терпеть до выпуска.

Она молчит.

– Сколько?

– Четыреста девяносто дней. Но я не каждый день считаю.

– Ты каждый день считаешь, – говорит Суджин. – Ты не говоришь.

Она уходит в семь двадцать, забрав булки, и в дверях говорит:

– Слушай. Если ты решишь что-нибудь сделать – ну, с ним, – скажи мне. Я хочу посмотреть заранее.

В девять уходит Пэ Суён. Я мою прилавок, выключаю витрину, раскладываю завтрашние булочки на противни, накрываю плёнкой. В пекарне становится тихо: только печь гудит и радио на средней громкости бормочет что-то про пробки на мосту.

Посетителей в четверг мало. Последние двое – женщина с ребёнком, который двадцать минут выбирает между улиткой и кольцом с кремом, и старик, который каждую неделю покупает один и тот же хлеб и каждый раз спрашивает, свежий ли он. Хлеб он берёт всегда одинаковый, а спрашивает потому, что ему нужно с кем-то поговорить.

Я знаю про пекарню две вещи. Первая: если поставить булочки ближе к окну, их берут чаще – свет делает их дороже, чем они есть. Вторая: Пэ Суён никогда не продаёт вчерашнее, но и не выбрасывает – всё, что осталось, раздаёт: мне, соседям, продавцу из круглосуточного.

– Хлеб – это не товар, – говорит она один раз. – Это хлеб.

Больше она про это не говорила, и я не спрашивала.

В пекарню заходит мужчина в куртке дорожника, берёт два хлеба и долго считает мелочь.

– Не хватает трёхсот, – говорит Суён.

– Я добегу до банкомата.

– Не надо. – Она заворачивает хлеб. – В следующий раз принесёте.

Он уходит, благодарит трижды. Суён вытирает руки и говорит, ни к кому не обращаясь:

– Он лет пять ходит. Всегда не хватает.

– И вы даёте?

– Даю.

– Почему?

– Потому что он возвращает, – говорит Суён. – Люди, которые не возвращают, обычно не считают мелочь. Они бросают купюру и уходят.

Когда я выхожу и запираю дверь, на улице уже темно.

И под фонарём стоит Минджун.

* * *

Фонарь у нас мигает – раз в пять секунд, как часы. И в этом мигании он стоит так, будто его поставили сюда для сцены: куртка расстёгнута, руки в карманах, рюкзак на одном плече. Правую руку он держит в кармане, а не на весу, и я это замечаю, потому что уже начала замечать.

Он не подходит. Ждёт, пока я сама.

– Ты долго? – спрашиваю я.

– Минут двадцать.

– На улице минус.

– Не минус. Плюс два.

– Отлично. Значит, ты не замёрз, а просто стоял.

– Ага, – говорит он. – Просто стоял.

Я достаю из сумки коробку с браком.

– Булочка с корицей. Она некрасивая, но нормальная. Все нормальные, только кривые.

Он берёт. Ест стоя, не отходя от фонаря. Я жду, потому что понимаю: он пришёл не за булочкой.

– Я согласен, – говорит он наконец.

Я не отвечаю сразу. Это глупо, но первое, что я чувствую, – не радость, а раздражение. Как будто мне только что сказали «ладно» после того, как я десять минут стояла на ветру и доказывала.

– Ага, – говорю я. – А почему?

– Тебе не всё равно?

– Не всё равно.

Он дожёвывает, вытирает руки о куртку и смотрит не на меня, а на дорогу.

– Сегодня утром в подъезде соседка сказала матери, что я совсем сломался.

Он говорит это ровно, как погоду.

– Она стояла с баночками для кимчи и объясняла матери, что мальчику нужен «мужской пример», потому что отец уехал, а «ребёнок сломался». Мать не заплакала. Она кивнула.

Он откусывает ещё раз.

– Я стоял на лестнице и всё слышал. И знаешь, что хуже всего? Она кивнула. Не спорила. Значит, она тоже так думает. Не про соседку – про меня.

– И ты пришёл ко мне.

– Я пришёл к тебе.

– Зачем?

Он пожимает одним плечом.

– Потому что ты единственный человек, который предложил что-то делать, а не ждать, пока само пройдёт. И потому что если меня будут называть «сломанным», я хочу, чтобы при этом кто-то стоял рядом и говорил «нет». Даже если это игра.

Ветер идёт по улице, гонит пакет по асфальту, фонарь мигает.

– Из жалости? – спрашиваю я.

– Нет.

– Из расчёта?

– Тоже нет. – Он думает. – Из злости. Это считается?

– Считается.

Я поднимаю воротник. Мы стоим на месте, и это странно: мы оба согласились на одну и ту же вещь, и теперь не знаем, как из этого выйти.

– Тогда одно условие, – говорит он.

– Условие – моё.

– У тебя уже есть правила. Дай мне одно.

– Давай.

Он говорит медленно, как человек, который давно это придумал и боится, что получится глупо:

– Не врать друг другу. Всем остальным – можно. Врать Хэрин, врать классу, врать учителям, врать моей матери, если понадобится. Тебе – нельзя.

– И ещё, – говорит он. – Я летом буду работать. Если всё пойдёт, как я думаю, уйду на разгрузку в июле и вернусь в августе.

– Зачем ты мне это?

– Чтобы ты знала. – Он смотрит на дорогу. – У нас правило: не врать. Значит, ты должна знать, что я не буду свободен всё лето. И что у меня нет денег на кафе.

– У меня их тоже нет.

– У тебя есть уважительная причина. У меня – нет.

– Это одно и то же.

– Это разные вещи, – говорит он, и я вдруг понимаю, что мы будем говорить эту фразу друг другу весь год.

Я молчу. За год со мной так не разговаривали ни разу: обычно людям от меня нужно что-то простое – списать, подменить в дежурстве, чтобы я не мешала.

– А ты? – спрашиваю я.

– Что я?

– Ты тоже не будешь врать?

– Буду, – говорит он. – Я не умею иначе. Но если я совру, я скажу, что соврал.

– Это как?

– «Сейчас я вру».

– И всё?

– И всё. – Он разводит руками. – Больше я ничего не могу обещать.

– И ещё одно, – говорит он. – На людях надо выглядеть так, чтобы никто не спросил.

– Как?

– Как пара.

– Спасибо, я в курсе.

– Я не знаю, как это делают, – признаётся он. – Я ни с кем не встречался.

– А я тем более.

Мы смотрим друг на друга и одновременно понимаем, что договорились играть в то, чего не умеет ни один из нас.

– Значит, будем учиться на людях, – говорю я. – Как в театре.

– В театре есть репетиции.

– У нас будут репетиции при зрителях.

Он смеётся – коротко, один раз, через нос. Мне нравится, что я умею это делать: заставить его смеяться.

Мы стоим ещё минуту. Пакет уносит к перекрёстку, фонарь мигает.

– Ладно, – говорю я. – Тогда завтра в школе. У ворот, в восемь двадцать.

– В восемь пятнадцать.

– В двадцать.

– В пятнадцать. Мне так удобнее: до первого звонка никого нет, и никто не увидит, как мы приходим вместе.

– А в этом весь смысл, – говорю я. – Чтобы увидели.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает.

– Тогда в двадцать пять.

– Почему двадцать пять?

– Чтобы точно увидели. – Он засовывает руки в карманы. – В двадцать никто не смотрит, все бегут. В двадцать пять – самое то.

Я смеюсь. Через нос, коротко.

– Договорились.

Он уходит первым – не прощается, просто идёт. Я смотрю ему вслед и думаю, что впервые за год кто-то ушёл от меня не потому, что спешит, а потому, что мы закончили разговор.

* * *

По дороге домой я считаю риски.

Первый: меня начнут трогать сильнее. Это очевидно – если я «с этим», то я тоже «это». Второй: кто-то решит, что я делаю это из жалости, и скажет об этом вслух. Третий: Суджин обидится, что я не сказала сразу. Четвёртый, самый неприятный: правило номер один я написала не просто так, и я не знаю, что стану делать, если нарушу его первой.

Я считаю их до самого подъезда, а потом перестаю: у подъезда сидит соседская собака и смотрит на меня так, будто я должна ей объяснить, где была.

– Гуляла, – говорю я.

Она не верит. Собаки всегда не верят.

На втором этаже меня встречает соседка – та самая, которая рассказывала матери Минджуна, что «мальчик сломался совсем».

– Наён? Ты чего в такое время?

– Работаю.

– В пекарне?

– В пекарне.

– А. Ну, работай, – говорит она. – Только ты бы не ходила одна по вечерам.

– Я хожу из пекарни. Тут двести метров.

– Всё равно.

Я не спрашиваю, чего ей «всё равно». Я знаю: ей надо, чтобы вечером кто-то был виноват, а я попалась.

* * *

Дома я достаю блокнот.

– Ты чего свет не выключаешь? – Бабушка стоит в дверях, в халате и с полотенцем на плече.

– Сейчас.

– Двенадцать часов. Второй год, а ты всё как первый.

– Первый был хуже.

– Все первые хуже, – соглашается она. И вдруг говорит: – Ты сегодня другая.

– Я каждый день другая.

– Нет. Сегодня ты похожа на человека, который что-то придумал.

Она уходит раньше, чем я успеваю ответить. Бабушка всегда уходит до ответа.

Двадцать девять страниц, одиннадцать списков. Я открываю чистую страницу и сверху пишу: «Правила».

Потом сижу и смотрю на это слово минут пять. Ничего не придумывается. Я думаю про то, что завтра в восемь двадцать пять мы придём в школу вместе, и весь класс это увидит, и к обеду в чате будет новая порция шуток.

И всё равно пишу первым пунктом:

1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Сама не знаю, зачем. Видимо, потому что если писать правила, то первым должно быть самое невыполнимое – как в задачах по математике: если решил самую сложную, остальные уже не страшны.

Я закрываю блокнот, кладу его под подушку и выключаю свет.

Я лежу и думаю: а если он не будет влюбляться, а я буду? Тогда что?

Я решаю, что этого не случится, потому что я всё продумала, а то, что продумано, не случается.

Это, кажется, главная глупость, которую я придумала за семнадцать лет. Но если бы я её не придумала, я бы сейчас не спала.