Пара аутсайдеров (СИ)

Текст добавлен: 15 октября 2026, 12:30

Текст книги "Пара аутсайдеров (СИ)"

Автор книги: MOIBA

Жанры:

Дорама

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 20. Репетиция номера

Глава 20. Репетиция номера Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

Я стою у двери и держу в руках тток, завёрнутый в бумагу.

Пять тысяч вон. Ровно по правилу, ни воном больше: я считал дважды, в магазине, при продавце, и продавец смотрел на меня как на человека, который покупает подарок и одновременно сдаёт экзамен.

Дверь открывает бабушка.

– О, – говорит она. – Пришёл.

– Здравствуйте.

– Иди сюда. – Она берёт меня за рукав и тянет в квартиру. – Монги! Монги, тише!

Монги не тише. Монги кружит вокруг моих ног и лает так, будто я принёс не тток, а что-то живое.

В квартире пахнет луком, дрожжами и уксусом. На кухне – мать, Пак Ёнхи; она в футболке и в тапочках, волосы собраны на затылке, и на плите у неё три кастрюли одновременно.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Здравствуй. – Она секунду молчит. – Ты Наёнкин?

– Да.

– Садись.

– Я…

– Садись, – говорит она. – У нас Чусок, а не собрание.

* * *

Чусок в этом году выпадает на середину сентября, и от него в школе дают три дня. Наён говорила, что у них «как всегда: бабушка делает тток, мама делает суп, Монги делает вид, что голодная».

Тток, который я купил, оказывается, и не нужен: на столе уже стоят две тарелки бабушкиных, а бабушкины всегда лучше. Но Наён берёт мою бумагу, разворачивает и говорит:

– Это в морозилку. На потом.

– Они не лучше.

– Они другие, – говорит она. – Это считается.

Мы едим. Ёнхи спрашивает, где я учусь, кто у меня мать, чем занимается отец. Я отвечаю: учусь в 2-3, мать работает в пекарне, отец уехал.

– Уехал, – повторяет Ёнхи без всякого выражения. – Понятно.

Больше она про отца не спрашивает. Я не знаю, что она думает, и не хочу знать.

Бабушка подкладывает мне ещё. Наён говорит:

– Он не съест.

– Съест.

– У него рука.

– Что рука?

– Он правой рукой не всё может.

Бабушка смотрит на мою руку, потом берёт мою тарелку и кладёт туда ещё.

– Вот, – говорит она. – Левой ешь. Левой можно.

После ужина Ёнхи уходит на смену – у неё вечерняя, в химчистке, – и я остаюсь с бабушкой и Наён.

Бабушка чинит Монги подстилку и смотрит телевизор.

– Ты чего сидишь как в гостях? – говорит она.

– Я и есть в гостях.

– В гостях сидят, когда ничего не делают. А ты сидишь, как будто сейчас уйдёшь.

Она права. Я всё время смотрю на дверь – не потому, что хочу уйти, а потому что не умею быть в чужом доме, ничего не делая.

– Я могу помыть посуду, – говорю я.

– Можешь, – соглашается бабушка. – Только не потому, что должен.

Посуду мы моем вдвоём: она моет, я вытираю. Наён сидит на табурете и смотрит на нас, как смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть.

Потом бабушка достаёт альбом.

– Не надо, – говорит Наён.

– Надо.

Альбом старый, с картонными страницами. На первой – женщина с ребёнком, чёрно-белое фото.

– Это я, – говорит бабушка. – Сорок лет.

– Вам не сорок.

– Мне тогда было сорок. – Она переворачивает страницу. – Это школа. Это Ёнхи в шестом классе, у неё тут чёлка.

– Мама, – говорит Наён.

– Что «мама». Чёлка как у клоуна.

Мы смотрим альбом до конца, и на последней странице я вижу пустой кармашек, из которого что-то вынуто: угол надорван, след от клея.

Я не спрашиваю, что там было. Я знаю.

* * *

Правило номер семь: не приходить друг к другу домой.

Я нарушил его в первой половине дня и провёл в их квартире четыре часа. Я видел: швейную машинку, которой пользуется бабушка; фотографии на стене, где у одной отрезан край; гирлянду на балконе, которая горит круглый год; две двери, которые не закрываются плотно.

И я думаю: если бы я знал про эту квартиру раньше, я бы иначе понимал половину того, что она говорит.

* * *

В понедельник школа возвращается к фестивалю.

Фестиваль – через две недели. Наш класс готовит номер: сценка с музыкой, в которой задействованы все. Мы с Наён – «пара» на сцене, потому что так вышло само: Хэрин предложила, и все согласились – это выглядело «логично».

Мы репетируем в актовом зале после уроков.

Фонограмма – на флешке у Хэрин. Свет – на пульте в будке, ключ от будки у Хэрин. Сценарий – у Хэрин. Она держит всё, и она делает это вежливо: «я просто хочу помочь», «у меня папа отдал флешку, там нормальная музыка».

В среду флешка оказывается пустой.

Мы стоим на сцене, музыка не играет, зал пустой. Хэрин разводит руками:

– Странно. Утром работала.

– Может, посмотрим в другой папке? – говорит Суджин.

– Нет, я посмотрела уже. – Хэрин вздыхает. – Что теперь делать? Может, отменим?

Наён смотрит на флешку, потом на Хэрин, потом говорит:

– Не отменим.

– Но музыки нет.

– Будет.

В четверг выясняется, что пульт не работает – «перегорел предохранитель», – и что сцена будет без света: только общий зал.

В пятницу пропадает сценарий. Хэрин находит его через два дня в своём рюкзаке и очень удивляется.

Никто ничего не докажет. Это даже не травля, это хуже: это аккуратность, у которой нет автора.

На репетиции в пятницу приходит человек двадцать.

Мы стоим на сцене, свет горит наполовину, музыки нет. Я объясняю, что придётся выйти так.

– Так нельзя, – говорит девочка с первой парты. – Нас засмеют.

– Могут.

– Тогда зачем?

– Потому что отмена – это тоже проигрыш.

Класс молчит. Потом Тэхо говорит:

– А если мы все встанем сзади? Ну, встанем.

– Зачем?

– Чтобы было видно, что мы не против.

Никто не поддерживает. Но никто и не спорит – и на фестивале они действительно встанут.

На репетициях она ведёт себя идеально. Подсказывает, поправляет, приносит воду. Один раз приносит даже свой пульт – «из дома, для телевизора», – и он, конечно, не подходит.

– Ты молодец, что не сдаёшься, – говорит она Наён.

– Спасибо.

– Я бы на твоём месте уже психанула.

– Я не на твоём месте.

Хэрин улыбается и уходит. Суджин смотрит ей вслед и говорит:

– Я её когда-нибудь ударю.

– Не бей, – говорит Наён. – Тогда точно все решат, что мы виноваты.

* * *

В пятницу после уроков я иду к завучу.

Юн Мира сидит в кабинете с чайником и жалюзи. Она выслушивает меня до конца, не перебивая, – и это меня обнадёживает.

– То есть флешка, пульт и сценарий, – говорит она.

– Да.

– И ты считаешь, что это делает кто-то из класса.

– Я считаю, что это делает Хэрин.

– Чхве Хэрин? – Юн Мира поднимает бровь. – Дочь Чхве из родительского комитета?

– Не знаю, кто её мать.

– Ты не знаешь, а я знаю. – Она отпивает чай. – Минджун, ты в прошлом году пропустил почти три месяца по болезни. У тебя были проблемы с оценками. Ты сейчас говоришь мне, что девочка из хорошей семьи, отличница, член совета, портит школьное оборудование.

– Да.

– У тебя есть доказательства?

Я молчу. У меня нет доказательств. У меня есть флешка, которая пустая, пульт, который не работает, и сценарий, который нашёлся в чужом рюкзаке. Это не доказательства, это впечатления.

– Вот и у меня нет, – говорит Юн Мира. – И я не буду разбираться в чужом конфликте на основании впечатлений. Если бы у тебя были доказательства, я бы вмешалась.

– Понятно.

– И вот что, – говорит она, когда я берусь за ручку двери. – Я бы посоветовала тебе не становиться в позу. У вас с Наён и так непростая история в глазах класса. Не добавляй.

Я не отвечаю. Выхожу.

В коридоре стоит Наён. Она ждала.

– Ну?

– У меня нет доказательств.

– Я знаю, – говорит она. – Я поэтому и не пошла.

Мы идём к воротам. На улице сентябрь, тепло, клёны начали желтеть с одного края, и все говорят про фестиваль.

– Что делать? – спрашиваю я.

Наён думает.

– Сделаем без музыки, – говорит она. – И без света.

– Как?

– Не знаю. – Она пожимает плечом. – Но если мы отменим номер, то она выиграла. А если мы выйдем без музыки и получится плохо, то она выиграла иначе. Значит, надо выйти так, чтобы получилось.

– Как?

– Пока не знаю, – повторяет она. – Но это моё дело. Ты не обязан всё решать за меня.

Я останавливаюсь.

– Я не решаю за тебя.

– Ты только что ходил к завучу, – говорит она спокойно. – Не спросив.

– Я хотел помочь.

– Я знаю, что ты хотел помочь. – Она смотрит на меня. – Но у нас правило: не врать друг другу. Ты не соврал. Ты просто сделал.

Мы стоим у ворот. Я не знаю, что сказать, потому что она права.

– В следующий раз спроси, – говорит она. – Это всё, о чём я прошу.

Она уходит. Я остаюсь у ворот с ощущением, что у меня только что забрали что-то, что я считал своим правом.

* * *

Вечером я лежу и считаю.

Одна. Две. Три.

Я думал, что помочь – это сделать. Всю жизнь я делал: варил суп, носил продукты, чинил, договаривался. Никто не спрашивал, нравится ли это – и я не спрашивал.

Четыре.

Оказывается, можно хотеть помочь и всё равно сделать не так.

Пять. Шесть.

А номер всё равно надо спасать. Без музыки, без света, с Хэрин в первом ряду.

Глава 21. Сцена

Глава 21. Сцена Правило №4. Встречи – в людных местах, не дольше двух часов.

Фестиваль начинается в час дня и занимает весь двор.

Наш класс ставит палатку с «пунсик»: ттокпокки, кимбап, лимонад. Суджин варит ттокпокки на переносной плитке и торгует, стоя в фартуке.

– Пятьсот за порцию, – орёт она. – Три порции – тысяча восемьсот.

– Это дороже, чем три по пятьсот.

– Это скидка, – говорит она. – Ты не понимаешь скидок.

Тэхо стоит рядом и ест бесплатно, потому что «он партнёр».

К двум часам у нас выручка сорок тысяч, и это больше, чем у 2-4 с их гаданием.

– Мы лучшие, – говорит Суджин.

– Это фестиваль.

– Мы лучшие на фестивале.

Классы ставят палатки, продают еду, играют в игры, у кого-то аппарат для сахарной ваты, у кого-то самодельный тир. Пахнет жареным тестом и пылью. Громкоговоритель повторяет одно и то же: «Через двадцать минут – выступление 2-3 в актовом зале».

Номер 2-3, в котором мы с Минджуном, – четвёртый.

Перед нами выступают 2-1 с танцем, 2-5 с песней и кто-то из младших с фокусами. Мы смотрим из-за кулис, в щель между занавесом.

– У 2-1 неплохо, – говорит Суджин.

– У них свет.

– У них свет и музыка.

– Мы в пролёте, да? – спрашивает Тэхо.

– Мы не в пролёте, – говорю я. – Мы в другом.

Тэхо смотрит на чипсы, потом говорит:

– Ладно. Я всё равно буду хлопать.

Мы стоим за кулисами, в тесном закутке, где лежат стопки стульев и стоит тот самый проектор, который «не работает».

– Он работает, – говорю я. – Просто кабель дохлый.

Я держу в руках свой телефон и моток провода.

– Ты уверена?

– Нет. – Я смотрю на сцену. – Но если не выйдем, она выиграла.

Хэрин в первом ряду, конечно. Она сидит с родительским комитетом – там три женщины в хороших пиджаках, и одна из них, я понимаю, её мать.

* * *

Мы выходим.

Зал полный: наш класс, параллельный, младшие, родители, учителя. Свет – только общий, лампы в зале, потому что сцена обесточена.

Сценарий был такой: сценка про школу, в конце – песня, музыка с флешки, свет гаснет, выходит кадр на проекторе.

Флешка пустая. Свет не гаснет. Проектор мигает.

Мы стоим на сцене вдвоём, и зал смотрит.

Мы на сцене, в самом людном месте школы, и нас видят все. По правилу это самая честная встреча за год.

Первые пять секунд – тишина, и в этой тишине я слышу, как кто-то в третьем ряду говорит: «Ну всё, провал». Это голос Джунёна.

И тогда я делаю то, чего мы не репетировали.

Я поднимаю камеру и снимаю зал.

Не сцену, не себя, не партнёра – зал. Людей. Тех, кто сидит и ждёт, когда мы провалимся. Вспышка – раз, другой, третий. Зал пригибается, кто-то смеётся.

Между кадрами я говорю в микрофон:

– Это фестиваль. Мы должны были спеть. Музыки нет.

Пауза.

– Поэтому мы сделаем другое.

Я киваю Минджуну.

Он стоит секунду – и начинает петь.

Без музыки. Просто голосом, в микрофон, в полном зале, где слышно каждый вдох.

Я не знала, что он умеет петь. Я вообще не знала, что у него есть голос. Он поёт песню, которую мы не репетировали, – что-то старое, из тех, что слушают матери на кухне, – низко, ровно, без всякого желания понравиться.

А я в это время подключаю телефон к проектору: кадры я заранее пересняла на него с отпечатков.

Дохлый кабель дёргается, контакт ловится с третьего раза – и на стену за нашей спиной падает кадр.

Первый: уборщица школы, тётя Пак, с тележкой. Она сидит в третьем ряду, я знаю, что она пришла, потому что Со Сонджэ её позвал.

Второй: водитель автобуса, который везёт нас домой.

Третий: продавец из круглосуточного.

Четвёртый: Хван с секундомером.

Пятый: Маленький, который опускает лицо в воду.

Шестой: женщина на автобусной остановке – та, которая стояла с нами под зонтом.

Седьмой: старик у школьного забора.

Я успеваю подумать, что это плохо: не по сценарию, слишком быстро, кадры идут без подписей, никто не понимает, что это.

А потом понимаю, что понимают.

Зал сначала смеётся – потому что это школа, потому что это знакомые лица, потому что смешно, когда уборщицу показывают на экране.

Потом перестаёт.

Я не знаю, в какой момент это происходит. Минджун поёт, кадры идут один за другим – люди, на которых никто не смотрит: старик у забора, женщина на остановке, мальчик с последней парты, – и зал затихает так, что становится слышно вентиляцию.

На последнем кадре – зал.

Тот самый, в котором мы только что стояли, снятый со сцены: ряды, лица, свет. Все видят себя.

Минджун заканчивает петь.

Пауза – длиной в один вдох.

Потом зал взрывается.

* * *

Я не помню, как мы ушли со сцены.

Помню, что кричали не только наши: старшие, младшие, кто-то из родителей встал. Помню, что Суджин прыгала на месте, а Тэхо махал пачкой чипсов, как флагом. Помню, что Хэрин из первого ряда хлопала – ровно, в такт, как метроном, – потому что не хлопать было нельзя.

Рядом с ней сидела её мать. Я знаю, что это мать: они одинаково одеты и одинаково хлопают. Только мать смотрела не на сцену – в телефон – и хлопала, не поднимая глаз, ровно там, где хлопали все.

За кулисами нас встретил Со Сонджэ.

Он не сказал «молодцы». Он сказал:

– Кто вам разрешил менять номер?

– Никто.

– Понятно. – Он смотрел на нас секунды три. – Я ничего не видел. У меня был чай.

И ушёл.

* * *

Мы сидим на подоконнике в коридоре, за кулисами, и я всё ещё держу камеру.

– Ты пел, – говорю я.

– Ага.

– Ты никогда не говорил, что умеешь.

– Ты никогда не спрашивала.

Руки у меня дрожат, и я это замечаю только сейчас. Я снимаю камеру с шеи и кладу на колени.

– Кто тебя научил? – спрашиваю я.

– Никто. – Он смотрит в коридор. – Я пел в больнице. Там нельзя было выходить, и я пел, чтобы не считать.

– Что не считать?

– Дни. – Он пожимает плечом. – Если считать, сходишь с ума.

Мы сидим. Из зала доносится следующий номер, кто-то фальшивит на флейте.

– Минджун.

– Что?

– Спасибо.

– Это по делу, – говорит он, и мы оба смеёмся, потому что это уже наша шутка.

* * *

Вечером класс отмечает фестиваль в норэбане.

Идут почти все: Суджин, Тэхо, девчонки, даже Джунён – он сегодня не сказал ни одного слова про нас, потому что проиграл и это ему непривычно. Хэрин не идёт: она говорит, что у неё семейный ужин, и это, скорее всего, правда.

В норэбане подвал, разноцветные лампы, тонкие стены. Суджин поёт так, что дрожит микрофон. Тэхо заказывает песню, которую никто не знает, и поёт её один, глядя в экран, и всем почему-то нравится.

Я сижу в углу и снимаю: лица, свет, руки с микрофоном.

Минджуна зовут петь. Он отказывается. Его зовут второй раз, третий – и он отказывается.

– Ты почему не поёшь? – спрашивает Суджин.

– Я пою.

– Один раз.

– Мне хватает.

– Тебе не хватает, – говорит она. – Просто ты жадный.

Он не спорит. Суджин уходит петь следующую, а мы остаёмся сидеть: я, Тэхо, который объелся чипсами, и Минджун, который ведёт пальцем по словам на экране.

– Она права, – говорит Тэхо вдруг.

– В чём?

– Ты жадный. – Он зевает. – Но не в том смысле. Ты как будто всё время считаешь, сколько тебе можно.

Минджун смотрит на него.

– Я не считаю.

– Считаешь, – говорит Тэхо без всякой злости и берёт последнюю чипсину. – Все считают. Просто ты громче всех.

Потом Суджин выключает музыку и говорит:

– Хорошо. Тогда без музыки.

И он поёт ещё раз. Тихо, только для этой комнаты.

Я не снимаю. Впервые за вечер я опускаю камеру – потому что есть вещи, которые нельзя оставлять на плёнке, их надо просто видеть.

* * *

Дома я не могу заснуть.

Я лежу и вспоминаю: как он стоит на сцене, как падает первый кадр на стену, как зал затихает, как все видят себя.

Я думаю: мы сделали это вместе. Не «я» – мы. Я принесла кадры, он принёс голос, и вместе получилось что-то, чего не было ни у меня, ни у него.

И тут же, в темноте, я думаю второе, и это второе хуже:

правило номер один.

Оно трещит по всем швам, и я не знаю, в какой момент это началось – на крыше, под зонтом, в пекарне или сегодня, когда он пел без музыки.

Я беру телефон и открываю чат.

Я (23:52): Спасибо за сегодня.

Минджун (23:53): Это по делу.

Я: Это не по делу.

Минджун (23:54): Я знаю.

Он не пишет больше ничего. Я не пишу тоже.

В понедельник в школе всё как обычно.

Никто не подходит и не говорит «молодец». Никто не хвалит. Но два человека – девочка с первой парты и парень из 2-4 – здороваются со мной утром, и я не помню, чтобы они здоровались раньше.

После второго урока у меня в проходе останавливается Джунён: «Ну что, наигрались?» Его ребята за спиной не подхватывают. Кто-то из них говорит: «Да отстань, было нормально». Джунён пожимает плечами и уходит. В апреле он говорил мне: скучно, когда нечего снимать. Сейчас есть что снимать, и он не снимает.

Тэхо говорит:

– Вы вчера нормально выступили.

– Ага.

– Мы второе место заняли, кстати.

– Знаю.

– Ты знаешь и молчишь?

– А что говорить?

– Ты странная, – говорит он. – Но с тобой весело.

Глава 22. Прожектор

Глава 22. Прожектор Правило №9. Если кто-то влюбился – обязан сказать. И второй решает сам.

Я ухожу со сцены, и зал ещё орёт.

В закутке темно: свет идёт из щели в занавесе и от лампы в коридоре. Здесь стоят стопки стульев, картонные декорации от прошлого года, ведро и проектор, который мы только что оживили.

Я сажусь на стулья.

Я сижу в темноте и слушаю зал. Там хлопают, там кто-то свистит, там объявляют следующий номер – и всё это уже не про меня: я вышел, я сделал, и теперь можно просто сидеть.

Внутри у меня странная пустота. Не радость. Радость я, кажется, не умею: я умею, чтобы было нормально, и это уже много.

Руки не хотят разжиматься. Я кладу их на колени и держу так, пока не перестают дрожать.

Телефон в кармане вибрирует – третий раз за час.

Два пропущенных от матери и один от неё же. Она не звонит днём никогда: у неё смена, и до шести она не берёт телефон. Днём звонят только по одному поводу.

Я смотрю на экран секунд десять, не нажимая.

Потом убираю телефон обратно в карман – потому что если ответить сейчас, я не успею перестать дрожать, а если она услышит, что я дрожу, она начнёт говорить «ничего страшного».

* * *

Дверь открывается, входит Наён.

Она садится рядом на стопку стульев, и мы сидим в этом закутке молча, потому что в зале объявляют следующий номер и всё равно ничего не слышно.

Я говорю про больницу – потому что она спрашивает. Про то, что пел, чтобы не считать дни. Больше не рассказываю: там нечего рассказывать – длинные белые коридоры и мальчик, который не может поднять правую руку.

Потом объявление кончается, в зале снова музыка, и становится слышно, как гудит лампа.

Наён поворачивается ко мне.

– Ты дрожишь, – говорит она.

– Нет.

– У тебя руки дрожат.

Я смотрю на свои руки. Действительно дрожат.

– Это от зала, – говорю я. – Там было много людей.

– Там было сто человек.

– Вот.

Она снимает камеру с шеи и кладёт её на стулья. Потом берёт мою руку – просто берёт, за кисть, как в коридоре месяц назад, только свидетелей здесь нет.

– Так лучше?

– Не знаю.

– У тебя рука холодная.

– У тебя тоже.

Мы сидим в двух сантиметрах друг от друга, и лампа гудит, и я чувствую, как у неё на костяшках бьётся пульс – быстро, чаще, чем у меня.

Я не знаю, кто первый наклоняется. Мне кажется, оба, и мне кажется, что это длится долго – не секунду, а дольше, потому что в этот момент в зале кто-то фальшивит на флейте, и звук идёт сюда, в закуток, и всё равно ничего не меняется.

Её лицо близко. Я вижу, что у неё на виске засохла полоска клея от декораций, и думаю, что надо сказать про это, – и не говорю.

Она закрывает глаза.

И в этот момент телефон в моём кармане звонит четвёртый раз.

Я вздрагиваю так, что стулья под нами скрипят.

– Ответь, – говорит Наён и отодвигается.

Я достаю телефон. Мать. Четвёртый звонок.

Я беру.

– Минджун? – Голос у неё как обычно, но быстрее. – Ты почему не берёшь?

– Я был на сцене.

– А. – Пауза. – Он пришёл.

– Кто?

– Отец.

Я смотрю в стену. Напротив – картонные декорации: домик с нарисованным окном и солнцем.

– Он дома. Сказал, что «всё устроится». – Мать говорит ровно, как будто читает сводку. – И взял из конверта на квартиру. Сто пятьдесят тысяч.

– Сколько осталось?

– Тридцать два.

Я молчу.

– Минджун.

– Я слушаю.

– Ты не приезжай сейчас, – говорит она. – Он тут сидит, выпил. Приходи, когда уйдёт.

– Хорошо.

– И это… – Она замолкает. – Ладно. Всё.

Она отключается. Я держу телефон в руке.

* * *

В зале играет следующий номер. Наён сидит рядом и не спрашивает.

Это, наверное, самое важное, что случилось за сегодня: она не спрашивает.

– Ты пойдёшь в норэбан? – говорю я.

– Пойду. А ты?

– Пойду.

Мы встаём. Она поднимает камеру, я поправляю стулья, чтобы стояли ровно, – потому что не могу оставить их как попало.

У двери она говорит:

– Минджун.

– Что?

– Ты сейчас не в порядке.

– Я в порядке.

– Врун, – говорит она и выходит.

* * *

В норэбане шумно, темно и пахнет сладким.

Суджин поёт, Тэхо объедается, кто-то заказывает песню, которую никто не знает. Я сижу в углу, и всё это происходит вокруг меня, и я не могу ни на чём сосредоточиться: у меня в голове тридцать две тысячи, конверт, картонный домик с солнцем и то, что не случилось в закутке.

Потом Суджин выключает музыку, и меня зовут петь.

Тэхо садится рядом и ставит на стол банку колы.

– Ты чего как варёный?

– Нормально.

– У тебя лицо как у варёной картошки. – Он открывает банку. – Держи, пей.

Я пью. Кола тёплая и слишком сладкая.

– Слушай, – говорит Тэхо, глядя в экран. – Я знаю, что у тебя дома не очень. Мне Наён сказала. Ну, не сказала – она не говорит. Она один раз просто спросила, можно ли тебе оставаться после уроков.

– И?

– И я сказал, что можно. – Он пожимает плечами. – Ты не думай, я не лезу. Я просто говорю: если надо, у меня есть ноутбук, можно играть до двенадцати.

– Спасибо.

– Не за что. – Он делает глоток. – Я вообще-то тоже не очень. У меня отец полгода без работы. Просто я об этом не рассказываю, потому что зачем.

Он говорит это так же, как говорит про чипсы, и от этого становится легче.

Я отказываюсь. Меня зовут второй раз, третий.

Потом я всё-таки пою – тихо, без музыки, только для этой комнаты, где двадцать человек и ни одного свидетеля.

И когда я пою, я смотрю не в экран, а на неё.

* * *

Дома я ложусь и считаю, и счёт рассыпается.

Одна. Две. Три.

Правило девять: влюбился – скажи. Решает второй.

Я знаю, что должен сказать. Я знаю это так же точно, как знаю, сколько у нас осталось денег на квартиру.

Четыре. Пять.

Но если я скажу, что дальше? Она придумала эти правила, чтобы защититься. Первое – «не влюбляться», девятое – «скажи». Первое – щит, девятое – протокол на случай, если щит не выдержал.

Значит, если я скажу, я сломаю щит. И она останется без защиты, с человеком, у которого в конверте тридцать две тысячи, отец на кухне и рука, которая дрожит в закутке.

Шесть.

Я скажу. Я не знаю когда, но скажу.

Семь.

Восемь.

Звонит телефон. На экране – мать. Наверное, отец ушёл.

Беру.

– Он ушёл, – говорит она. – Сказал, что вернётся в пятницу.

– Ага.

– Он сказал, что нашёл работу.

– Он всегда говорит.

– Он всегда говорит, – соглашается мать. – Но сто пятьдесят он вернёт.

– Он не вернёт.