Текст книги "Забытая история (СИ)"

Автор книги: Medea

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

– Меня никогда и не привлекала политика, – признался я. – Ставить опыты в лаборатории кажется мне намного интереснее…

– Вот и хорошо. Я не буду мешать тебе, или кому-то еще, делать то, что вам нравится. Ведь помню, что значит, идти против родных, – дядя помедлил. – По сути, людям безразлична судьба даже самых близких людей. Все преследуют только свои цели…

Я был удивлен и шокирован:

– Что ты имеешь в виду? Ведь матери не может быть безразлична судьба ребенка…

– Родители хотят, чтобы дети добились того, чего не добились они сами. Мать, мечтавшая стать балериной, обязательно отведет дочь в школу балета. И часто им все равно, нравится ли это детям. Мой отец мечтал, что я стану чиновником. А я хотел рисовать. Так уж сложилась судьба, что мечта отца сбылась…

– Более чем! – заметил я.

– Вот видишь. Но я ловлю себя на мысли, что с радостью поменяюсь судьбой с уличным художником. Да, политика мне нравится, но это – не цель моей жизни. А пути назад, увы, нет. Учитывай это, когда выбираешь свой путь. Жизнь одна, – он на секунду замолчал. – Гели мечтала о славе, хотела стать оперной певицей. Я дал ей шанс, хотя таланта у нее было недостаточно. Но она была счастлива…

– Моей сестре повезло с мужем, – сказал я в очередной раз. Я часто говорил дяде об этом: он все еще винил себя в смерти Гели.

– Твоей будущей жене повезет не меньше, – дядя пожал мне руку. – Я еще раз поздравляю тебя, мой мальчик. Ты мне почти как сын…

Рекомендую перед прочтением включить музыку Найтвиш “Angels falls first” Написано было именно под нее

Ева:

Я сжала в руке холодную рукоятку пистолета. Села на край кровати, и прицелилась себе в висок. Но на курок нажать не решилась: я не хотела умирать.

Я опустила пистолет, и посмотрела на портрет, висевший на стене. Ангелика. Любимая всеми, и настолько ненавистная мне:

– Что же ты делаешь со мной? – прошептала я, глядя на портрет. – Тебя уже нет, а он все же принадлежит тебе. Почему ты не хочешь отпустить его?

Вспомнилось, как Вольф просил меня помочь выбрать подарок для Гели. И я помогала, хотя у самой сердце разрывалось от боли: уже тогда я любила его больше жизни. Но он не замечал этого: все его мысли были заняты ею. Она, и только была нужна ему. А я была одной из многих…

– Что тебе нужно? Что? – слезы текли из моих глаз. – Ты сделала меня своей копией. Ты подчинила его. Что еще? Ты хочешь моей смерти?

Не помня себя, произнесла я.

Я понимала, что эта девушка никогда бы не пожелала мне умереть, но в тот момент мне казалось именно так.

Сегодня Вольф избил меня за то, что я приказала убрать этот портрет. И вот, она снова здесь. Любимая, ушедшая навсегда. А будет ли он также скорбеть обо мне? Не сомневаюсь, что Гели он и пальцем не тронул. А меня избивал, и уже не в первый раз из-за нее.

Поводом недавнего избиения было то, что я надела браслет, некогда принадлежавший Ангелике. Он кричал, что это его память, и что я не имею права прикасаться к этим вещам. А вечером подарил этот браслет своей гостье…

Я приставила пистолет к груди. На секунду задумавшись, я отвела локоть в сторону: только так можно было получить ранение, похожее на то, что было у Ангелики. Может так Вольф поймет, что к чему? В тот момент я не думала, что мне это уже никак не поможет.

– Ты добилась своего, – прошептала я, нажав на курок.

Наверное, я потеряла сознание.

Мысленно я переместилась на пол года назад. В день, когда Гели нашли мертвой в ее комнате.

Вольф не знал, что это я приводила Гели в порядок. Я придумала одеть ее в длинное вечернее платье: ничего более подходящего мы не нашли. Ее тело было в ужасном состоянии, кровь было просто невозможно отмыть, а синяки и ссадины невозможно скрыть с помощью косметики.

Я достала из шкафа жакет, подходящий под платье:

– Оденем и это. Здесь длинный рукав, никто не увидит ее рук. А ее ладони выглядят нормально…

Только что при помощи перекиси я отмыла ее руки от крови. Пришло время заняться лицом.

Женщины, помогавшие мне, накрасили ее и уложили ей волосы.

– Она носила другую прическу, – заметила я.

– Какая разница?

– Большая. Она должна быть такой же, как и при жизни. И косметики слишком много… – я села на кровать и взяла руку Гели в свою. – Хотя, пусть решает мистер Вольф. Оставьте нас…

– Хотите попрощаться? Ваше право, – мои помощницы вышли.

Я держала ее за руку, как будто это что-то могло изменить. Сейчас я чувствовала себя виноватой в смерти Гели.

– Гели, прости. Я не хотела, чтобы все вот так закончилось, – обратилась я к ней. – Я мечтала, что ты бросишь его, уедешь. Но не желала тебе смерти. Ты веришь мне, Гели?

Я коснулась ее лица. Как же странно было видеть ее накрашенной. Ведь Гели совсем не пользовалась косметикой…

Хотя пудра не помешает. А помада почти не заметна…

А у нее очень милое лицо. И почти детские пальчики. Она сама еще ребенок, по сути…

Почему я не замечала этого раньше? Почему не стала ее другом? Я гналась за своим счастьем, но на чужой беде счастья не построить.

– Прости, Гели, прости за то, что не поняла тебя. За то, что мечтала, как тебя не станет! – я обняла ее. – Я была ужасно неправа. Ты ведь простишь меня, глупую?

Я прижалась к ней, как будто она еще могла что-то почувствовать.

«Я должна была понять тебя! Гели, ты замечательный человечек! А я, глупая, не поняла этого! Это ужасная ошибка, то, что произошло!» – я мысленно говорила с ней. И, казалось, надеялась на ответ…

– Фройляйн Ева, мистер Вольф приехал…

– Да, конечно, – я встала и вышла из комнаты. Служанка позвала меня к себе в комнату и позволила немного побыть одной, прийти в себя…

Вот так, я просила прощения, а теперь ненавижу ее. Только потому, что из нее сделали святую. Я понимаю, что Гели не в чем не виновата, но ничего не могу с собой поделать.

И как только ей удавалось так нравится людям? Ее любили практически все. А меня не любит никто. Даже Вольф остается со мной только потому, что видит ее во мне…

Черный туннель.

Я шла вперед, к свету, но светлая точка становилась все дальше. Порой казалось, что точка – не конец пути, а просто луна, каким-то чудом оказавшаяся здесь. Вокруг меня ходили люди, некоторые даже задевали меня. Но я с трудом различала их силуэты.

Я чувствовала, что иду по холодным камням. Чувствовала холодный ветер, и старалась закутаться в свою черную одежду. Я не видела ничего, но тело подсказало, что на мне черное платье.

Человеческие силуэты…

Нет, они были того же цвета, что и темнота. Лишь контуры людей, как будто нарисованные светом. Словно художник обвел их тонким солнечным грифелем, а после отпустил. Но их контуры, сотни маленьких лучиков, из которых они состояли, не освещали путь.

Я взглянула на свои руки. Тот же контур, и больше ничего. Пустота вокруг, пустота в нем…

Становилось все холоднее. Холод, подобный страху… или же страх, подобный холоду? Я шла вперед, неизвестно зачем. Теперь силуэты вокруг не были равнодушными. Казалось, они мечтают причинить мне боль…

Я ненавидела их. И они относились ко мне так же. Но что я могла сделать…

Секунда – и все поменялось. Все вокруг залило теплым светом. Мне вдруг показалось, что я вернулась в детство, что любящая мама обняла меня. Но со мной была не мама…

Как я могла не догадаться сразу?

– Гели… – еле слышно прошептала я.

– Не бойся, пока я рядом, тебя не тронут, – я не могла видеть ее, но чувств было достаточно. В тот момент мы словно были одним целым. – Ты не должна быть здесь…

– Я больше не могу…

– Это не твой путь, Ева. Не сейчас. Ты ведь не хочешь остаться здесь?

– Мне больше незачем жить…

– Тебе кажется, – я вдруг поняла, что она улыбается. – Ты сильная. Не приходи сюда пока. Тебе еще рано…

– Что мне делать? – прошептала я.

– То, что не смогла сделать я. Мы больше не соперницы…

– Прости. Я люблю его…

– Я тоже. Не сдавайся. Я всегда буду рядом…

Меня привели в сознание.

Врачи суетились вокруг меня, как будто я была очень важным человеком. Они спасали мне жизнь, но жить я не хотела…

Я хотела счастья. Простого женского счастья: любить и быть любимой. Но он никогда не сможет полюбить меня. Я заняла чужое место. Но теперь я не имею права уйти. Выбор был сделан, и назад пути нет…

Порой я думала, что придумала все. Но одно чувство не покидало меня: я знала, она простила меня. И не стала бы возражать…

========== Это конец. ==========

Хоть жить порою не хотелось,

Но все ж за жизнь цеплялись вы.

Все было в ней, и страх, и смелость,

И близок уж конец. Увы.

1944 год.

Я рассматривал странный подарок, переданный мне одним из заключенных лагеря. Заключенный этот был знаменитым доктором, но оказался весьма ненадежным. Я приказал запереть его в лагерь, а он надеялся на свободу.

Подарком этим была кукла. На вид очень милая игрушка, превосходной работы. У куклы были даже ноготки.

Но я знал кое-что об этой кукле, и поэтому ненавидел игрушку.

Кукла была сделана из детей, убитых в том лагере. Все, вплоть до крошечных зубок, было взято от маленьких деток. Ее каштановые волосы когда-то принадлежали маленькой девочке, ее ноготки росли на маленькой ручке ребенка. Даже тело куклы было сшито из кожи! Сшито, и прикрыто дорогой одеждой: только она и была кукольной.

– Ну что ты смотришь на меня, чудовище? – обратился я к кукле.

Только что я приказал расстрелять того врача. Да, я позволял уничтожать детей, не прошедших экспертизу. Но использовать так их тела – нет. Но это было еще не самое худшее. Проблема была во мне.

Мастер назвал куклу Гретой.

Я уже почти не думал о том времени. В моей памяти осталась только Гели, и та иногда казалась мне хорошим сном, придуманным идеалом. А эта кукла разбудила воспоминания, старые чувства ожили. Я как будто снова пережил смерть Греты.

«Что ж ты делаешь? Ведь никто не будет возиться с этими детьми!» – вдруг подумал я. Им проще расстрелять или запихнуть всех в газовую камеру. Не проводят они экспертиз!

Одно останавливало меня: мы терпели поражение за поражением. Сейчас было не время заботиться о чужих детях, пусть и арийцах. Своих бы спасти…

А ведь человек – удивительное создание. Ребенок, еще находясь в утробе матери, похож на человека.

Я не знал об этом, пока Гели не потеряла ребенка.

Она рассказывала мне, что она увидела. Рассказывала, и не могла прекратить плакать. Но и не говорить она не могла:

– У нее были крошечные пальчики. И волосики, только очень короткие. Наверное, нежные, как пух, – Гели смахнула слезы. – Она лежала в луже крови, закрыв свои крошечные глазки. У нее уже были реснички, – я обнял Ангелику. Гели уткнулась мне в плече, и продолжила говорить:

– Она была совсем как настоящий младенец. Она могла жить. Такая крошечная, нежная. Я так ждала момента, когда смогу взять ее на руки. А вместо этого увидела ее, в этой посудине. В луже крови, с необрезанной пуповиной: она умерла раньше. Альф, я никогда этого не забуду, – она посмотрела мне в глаза: – Альф, что было с ней потом? Скажи, что? Ее похоронили?

Я на секунду задумался: а ведь стоило тогда позаботиться об этом! И когда я уже научусь думать обо всем, жить без подсказок?

– Ее кремировали, малыш. Там так принято. А прах развеяли во дворе больницы. Там, где гуляют с детьми, – зачем-то сказал я. Похоже, это немного успокоило Гели…

«А ведь эта кукла чем-то похожа на того младенца» – подумал я, представив, что почувствовала бы мать того ребенка, с которого сняли кожу, чтобы натянуть на эту куклу. Я хотел сейчас же выбросить куклу, но что-то задержало меня…

В дверь постучали:

– Войдите, – сказал я.

– Хаель Гитлер! – приветствовал меня вошедший Геббельс. Он только мельком взглянул на куклу у меня в руках. – У вас такое же чудовище?

– Я тоже назвал ее так, – я бросил куклу на диван. – Интересно, зачем они?

– Не знаю, но своим детям я не позволю с этим играть.

– Я бы тоже не позволил. Кому еще такой подарок преподнесли?

– Вроде Герингу.

– А Гиммлеру? – поинтересовался я.

– Судя по тому, что нам еще не сообщили о том, что у него инфаркт, он остался без подарка.

Гиммлер боялся человеческой крови, и терпеть не мог пыток. Такой подарок явно был не для него.

– Повезло, – прокомментировал я. – Ты по какому вопросу? Кстати присаживайся, – я указал на стул.

Мы обсудили дела на фронте. Все было хуже некуда: наши войска терпели поражение за поражением. Мы обсуждали возможные ходы, но шансов было мало.

Вскоре мы попрощались. Я снова остался один.

– Так что мне с тобой делать? – я снова взял куклу в руки. – Пожалуй я знаю…

Вечером я подарил куклу Еве. Попросил только, чтобы она держала ее подальше от меня.

Ева любила подобные вещи. У нее уже были перчатки из человеческой кожи, и она мечтала о сумочке к ним.

Моя Гели никогда не стала бы носить такое. Да и не позволила бы она мне сделать то, что я сделал в последние годы. Хитростью, обманом, но не позволила бы! И тем самым уберегла бы от всего этого ужаса!

Чем больше Ева хотела быть похожей на Ангелику, тем больше разницы я видел. Мне не нужна была вторая Гели, все равно ее место в моем сердце не сможет занять никто другой. Но Ева до сих пор не поняла этого…

29 апреля 1945.

Утром у меня снова был приступ. Такое теперь случалось по нескольку раз в день. Стоило лишь на час забыть о лекарстве…

В этот раз я снова видел Гели. Как и всегда, мы были где-то в лесу. Когда она еще была со мной, мы часто гуляли в подобных местах.

Она как всегда посмотрела в мою сторону и улыбнулась. Я даже не пытался подойти к ней: все равно не удастся. Но в этот раз Ангелика сама подошла ко мне. Она обняла меня и прошептала:

– Я так соскучилась!

– Я тоже скучал! – я поцеловал ее. Я понимал, что это – всего лишь сон, но так хотелось, чтобы сейчас она была рядом! – Мне тебя так не хватает…

– Ничего, – она прижалась ко мне. – Скоро мы снова будем вместе. Не смотря ни на что…

– Малыш, прости…

– Ну что ты? Я люблю тебя…

Милая моя, маленькая Гели. Только ты могла бы остановить меня. Только тебя я послушал бы, ради тебя отказался бы от своих планов. Но, увы, история пишется только единожды. Надеюсь, ты поймешь меня правильно…

В тот день я написал свое завещание. Распорядился имуществом, хотя в этом не было смысла: скорее всего все конфискуют в пользу государства-победителя. Но вдруг Лео удастся вернуть все? Он умный мальчик, поймет, как надо поступить. Главное, чтобы не начал политической карьеры: хватит уже и меня…

После мы с Евой официально расписались. Она так хотела этого, что я не мог не исполнить ее желания. Пусть под конец жизни будет счастливой.

Застолье было небольшим. Мы открыли несколько бутылок шампанского: его было запасено слишком много.

Все, в том числе и дети, поздравили нас. Но все понимали, что застолье прощальное.

– Дядя Вольф, я не хочу умирать, – шепнула мне маленькая Хельга, старшая дочь Геббельсов. – Я боюсь…

– Все будет хорошо, – ответил я ей.

Ребенок, понявший, что смерть близка. Что может быть ужаснее? Мы, взрослые, сами виноваты во всем, но дети страдают зря. Мне не было жаль детей врага, разве что арийских детей, погибших из-за лени наших солдат. Но наши, немецкие дети, достойны были лучшей жизни…

Все пытались сделать вид, что рады за нас. Ева была в центре внимания, она смеялась и шутила, хотя ее взгляд выдавал ее истинные чувства.

Я же не хотел играть. Мне слишком надоела фальшь, чтобы в последний день продолжать изображать что-то.

Я вошел в свой кабинет и подошел к портрету Ангелики. Тот самый портрет, который я заказал сразу после ее смерти.

– Гели, прости меня. Ты ведь поймешь, зачем я это сделал? – сказал я, глядя на портрет.

Я специально не согласился на венчание с Евой: мы были расписаны по закону, но наш брак был только земным. Моей настоящей женой все равно оставалась Гели.

Я коснулся портрета:

– Я люблю тебя, мой ангел. Ты ушла так рано…

Я закрыл глаза.

Я как будто снова видел Гели. Я понимал, что это – лишь воспоминания, но не хотел, чтоб иллюзия ушла…

Сейчас, когда жить оставалось меньше суток, я все чаще вспоминал ее. Надежда на то, что на том свете мы снова встретимся, таяла как дым.

Все четырнадцать лет мне не хватало ее. Каждый день, каждый час я помнил о ней. Особенно тяжело было приходить домой поздно вечером. Так, как встречала меня она, не мог никто другой.

Ей достаточно было просто обнять меня, и жизнь снова становилась цветной. Уходила вся усталость, я позволял себе забыть обо всех проблемах. В те минуты были только она и я, и больше никого.

Наши с Евой спальни разделены только ванной. Но я всегда ухожу к себе. С Гели же я оставался на всю ночь. А утром нам не хотелось вставать, потому что это означало, что нам надо отпустить друг друга…

А когда не хотелось спать, мы могли до самого утра говорить о какой-нибудь ерунде. А после я отменял все свои встречи, чтобы и днем побыть с ней.

Мне нравилось обнимать ее. Хотелось закрыть ее от остального мира, чтобы хоть на какое то время она была только моей. И Гели позволяла мне это. Она прижималась ко мне, я шептал ей, как люблю ее и какая она у меня замечательная. Моя нежная, ласковая Гели…

С Гели мне хотелось быть каждую минуту, каждый час. Ева начинала раздражать меня уже после пять минут общения…

Я по привычке сдерживал слезы. Не знаю, зачем: моя репутация больше никого не интересовала. Как и мои чувства. Как и мое прошлое. Настоящее прошлое, а не то, что уже успели придумать журналисты…

– Вольф, – Ева подошла ко мне и обняла меня за плечи. Я отстранил ее. – Вольф, даже на нашей свадьбе…

– Не трогай меня, Ева. Я хотел совсем другой свадьбы…

– Вольф, – я заметил, что Ева сейчас заплачет. Я прекрасно понимал, как обидел ее своим поступком, но ничего не мог с собой поделать. Я не любил Еву, и она это прекрасно понимала, но все же любила меня.

– Ева, мне нужно попрощаться…

– Ты о чем? Ведь мы…

– Не знаю, Ева. Не уверен, – отмахнулся я. – Я скоро приду.

Ева вышла, осторожно закрыв за собой дверь.

– Гели, вот во что я превратился. Сейчас ты возненавидела бы меня. И была бы права, – сказал я ей, как будто она могла меня услышать. – Только ты могла остановить меня. Но ты ушла так рано…

30 апреля 1945, раннее утро.

Мы попрощались со всеми и закрылись в своей спальне. Я сел на диван, Ева, конечно же, села рядом.

– Вот и все, Ева, – я взял ее за руку. – Извини, что все так получилось.

Ева преданно посмотрела на меня:

– Ничего. Я сама этого хотела. Я люблю тебя, – она поцеловала меня. Я почти не отвечал ей – зачем? – Теперь мы муж и жена, и у нас впереди вечность…

Я тяжело вздохнул:

– Ева, ты же знаешь, что на том свете у меня уже есть жена.

Ева нахмурилась:

– Опять она? – Ева все еще надеялась, что я полюблю ее. – Скажи, что было в ней, чего нет во мне? Я думала, если уж ты женился на мне…

– Ева, ты всегда знала, что я не люблю тебя, так как любил Гели. Ты дорога мне, ты мне нравишься, но я не люблю тебя. Извини.

– Тогда почему ты столько лет был со мной?

– Не знаю. Сначала пожалел девочку, чуть не расставшуюся с жизнью из-за меня. Потом привык к тебе. Но, признаться, если бы ты не копировала Ангелику, было бы лучше.

Бедняжка Ева! Сегодня она так старалась понравиться всем, наряжалась, а смысл? Я не люблю ее. Хоть в этом ее бархатном платье, хоть без него…

– Вольф, можно спросить тебя кое о чем?

– Да?

– Зачем тебе все это? Ну, зачем ты начал?

– Зачем? – хороший вопрос. Не ожидал его от Евы. – Сначала хотел отомстить, потом втянулся. Было интересно, получится ли у меня. Я почти ничем не рисковал…

– Но люди…

– Что люди, Ева? Я ненавижу людей! – я посмотрел ей в глаза. – Нет, отдельные личности мне нравятся. Кое-кого я люблю. Но человечество в целом – ненавижу. Они хуже крысиной оравы: у крыс хотя бы есть цель: они живут ради того, чтобы их вид выжил, стал лучше. А люди борются непонятно за что! Они уничтожают друг друга, зачастую просто ради удовольствия! Они оставляют жизнь уродам, обеспечивают их, хотя и знают, что им никогда не излечить это. В то же время как по настоящему достойные люди умирают с голоду.

– Но ты…

– Что я? Я хотел уничтожить эту заразу! Хотел, чтобы конфликтов на Земле стало меньше! То, что я сделал, было оправдано. Иногда я жалею, что не уничтожил всех подчистую. Какое еще животное нападает просто из удовольствия? Да ни одно! Ни одна собака не нападет на другую, просто чтобы поразвлечься. Ни один волк не нанесет удар в спину своему сородичу! Только люди поступают так, только люди! Они хуже шакалов, хуже крыс…

– Альф, мы тоже люди…

– Представь, какое одолжение мы сделаем миру, покончив с собой, – ответил я полувсерьез. Жестокая шутка, но для нашей ситуации она в самый раз. – А сделал я то, что должен был сделать. Может быть, в следующий раз экзаменационная комиссия задумается, прежде чем отправить юного художника на все четыре стороны. Возможно, строители задумаются, прежде чем толпой нападать на подростка. И киллер не наведет пистолета на ни в чем не повинную девушку. Кто еще способен напасть на слабого, находящегося на грани, человека? Только еще один человек! Они получили сполна. И знаешь что? Я даже рад, что не уничтожил их всех. У человечества был шанс выжить, но они его упустили. Они сделали врага из меня, и победили. Теперь они будут уничтожать друг друга, пока не разнесут весь земной шар. Знаешь, а хотелось бы на это посмотреть. Жаль, не судьба. Думаю, время пришло, – я взял в руки свой пистолет, Еве протянул капсулу с ядом.

– Прощай, – мы поцеловались.

– Прощай, Ева. Спасибо тебе, не смотря ни на что, – она раскусила капсулу. Несколько мгновений она еще была жива. Она протянула мне руку, но не успела коснуться меня: жизнь ушла из ее тела.

Я некоторое время смотрел на тело Евы. Я провел с ней столько времени, но совсем не жалел о ее смерти. Быть может потому, что я уйду вслед за ней. Но я ухожу не к ней, а к Гели…

Я достал из кармана две фотографии. С одной на меня смотрела мама, на другой была Ангелика:

– Скоро мы снова встретимся, родные мои…

Я сжал в руке холодную рукоятку пистолета.

«Теперь совсем все.

Пусть подавятся эти шакалы, победившие волков количеством. Хотелось бы посмотреть на их конец, но не судьба. Ничего, пусть потомки современных арийцев увидят это».

Я в последний раз взглянул на фотографии:

– Гели, мы скоро будем вместе. Как и хотели…

И не совсем мое. Переделка…

Любить – не значит быть любимым,

Мечтать – не значит жить мечтой,

Быть ангелом – не значит иметь крылья,

И умереть – не значит обрести покой.

Раз выиграть – не значит одержать победу.

За правду воевать – не значит, за добро.

Как отомстить – не значит стать сильнее,

Так власть иметь – не значит иметь все.

Бежать от истины – не значит быть мудрее.

Сказать прости – не значит осознать ошибок всех.

Забыть – не значит вычеркнуть из сердца.

Уйти – не значит скрыться от проблем.

========== Послесловие ==========

Историю пишет всегда победитель,

И правды в ней, увы, не найти.

Каким бы не был проигравший правитель,

Ему остается достойно уйти.

Но помнить должен любой победитель,

Что все не так просто, пока

Решает судьбу не его покровитель

А лишь взмах крыла мотылька…

Послесловие.

Я не в коем случае не называю свою версию данных событий единственно правильной. Что правда, а что нет – теперь уже не знает никто. Я всего лишь хотела показать другую сторону событий тех лет. То, что, возможно, осталось за кадром. Тем, кого возмутило обилие вымышленных событий, хочу напомнить, что это – художественное произведение.

Для тех, кто хочет увидеть хоть немного фактов, написано послесловие.

Со смертью Гели история не была закончена.

Иностранная пресса, как, впрочем, и немецкая, то и дело предоставляла читателям все новые версии происшедшего. Одна из газет, например, доказывала, что Гели была убита самим Гитлером. При этом свидетелем преступления был… Эмиль Морис! Напомню: в то время Морис жил в Австрии и работал в своей часовой мастерской, благополучно забыв о девушке, «отношения с которой завели бы его в пропасть».

С приходом Гитлера к власти пресса вдруг замолчала, что не удивительно. Казалось бы, инцидент исчерпан, однако в 1945 у этой истории появилось неожиданное продолжение.

Могила, никому не мешавшая вплоть до 1945, вдруг стала привлекать внимание сотрудников кладбища. Администрация кладбища «вновь обратилась с просьбой решить вопрос об оплате к госпоже Раубал – Гаммитцш, но поскольку она не отреагировала, 11 марта 1946 тело ее дочери было эксгумировано из склепа и вновь захоронено в ряду могил группы 33Е, ряд 2, № 73 на том же кладбище» – массовое захоронение бедняков.

При этом о судьбе Ангелы Раубал – Гаммитцш, сестры Адольфа Гитлера, в то время ничего не известно.

Известно, что в своем первом завещании Гитлер отписал все вещи, ранее принадлежавшие Ангелике, своей сестре. Он писал: «Никто не должен прикасаться к ним! Как поступить дальше – решит Ангела».

В последнем завещании речи об этих вещах не шло. Некоторые историки представляют все так, как будто фюреру не было дела до своей некогда любимой племянницы. Но все же стоит вспомнить, что завещание, написанное в апреле 1945, имело скорее политический характер.

В 1948 г. святой отец Йоганн Пант, присутствовавший на похоронах Гели, заявил: «Я никогда не позволял, чтобы тело самоубийцы было захоронено в священной земле…».

Однако его присутствие на похоронах можно оспорить, поскольку имеются показания другого священника, отца Бернарда, духовного отца Гели. Есть сведения, что именно он благословил Ангелику в последний путь. После похорон он сказал: «Я никогда не поверю в то, что эта девочка покончила с собой. Я слишком хорошо знал ее…». Спустя некоторое время (точную дату мне не удалось найти) отец Бернард был убит: застрелен во время охоты.

В течение пяти лет никто не знал, где теперь похоронена Ангелика. Сотрудники кладбища отказывались давать информацию об этом. Принимая во внимание показания отца Панта, можно и усомниться в том, что Гели была похоронена именно там, где было указанно.

В 1959 году историк-любитель Ганс Горват предпринял попытку прояснить некоторые факты. Для этого ему требовалась… эксгумация тела Гели! Но в 60х годах данный ряд могил сровняли с землей.

Горват не оставлял надежды найти могилу. Он даже купил участок земли, на котором, предположительно, находилась могила Гели, но разрешения на эксгумацию так и не было получено.

Могила была восстановлена, но просуществовала совсем не долго.

Возникает вопрос, что хотели скрыть от историка, считавшего, что «общественность имеет право знать об исторических событиях без пробелов»? Есть версия, что эксгумация планировалась не для исследования тела, а для последующего перезахоронения.

Не следует забывать еще об одном участнике этой истории – Лео Раубале, брате Гели.

На похоронах сестры он сказал: «Я разберусь в этом деле». Многие историки считают эту фразу прямой угрозой Гитлеру, но следует заметить, что спустя несколько дней в интервью одной из газет Лео заявил: «Мой дядя не присутствовал на похоронах, поскольку он сейчас в очень плохом состоянии…» – что, кстати, подтверждается очень многими. Никаких угроз не последовало.

Вплоть до 1945 года у дяди и племянника сохранялись хорошие отношения. В отличие от многих родственников, Лео никогда не отрицал свою принадлежность к роду Гитлеров. Что нельзя сказать о его сыне, Петере Раубале, отказавшемся от «кровавых денег», полученных в наследство. Петер живет в однокомнатной квартире в Берлине, один, без жены и детей.

Какой-либо правдоподобной информации о дочери Лео Раубаля найти не удалось, по некоторым данным она проживает где-то на юге Соединенных Штатов Америки.

Вернувшись из советского плена в 1946 г. (Лео попал в плен под Сталинградом), Лео Раубал сделал неплохую карьеру: стал директором сталелитейного завода, получил ученую степень по химии.

Лео Раубал скоропостижно скончался в 1979 году, не дожив до очередного судебного разбирательства. В этот раз он хотел доказать свое право на обладание авторскими правами на «Mein Kampf». Многие из предыдущих судебных разбирательств были выиграны, Лео удалось вернуть кое что из имущества, «конфискованное в пользу государства», а также восстановить доброе имя многих из родственников, в том числе и Гели.

Вплоть до 2000 года информации о Гели практически не было. После стало появляться множество новых версий происшедшего. Гели представляют либо жертвой тирана-дяди, либо «далеко не невинной девушкой, которой эти отношения были выгодны».

Историки указывают на нескольких любовников Гели, с одним из них ее, якобы, застал Эмиль Морис. Однако фактов не предоставлено.

Есть сведения о сохранившейся переписке Эмиля Мориса и Гели Раубал, но переписка была продана после смерти Мориса в частные руки, и где сейчас находятся эти письма – неизвестно.

Кстати Эмиль Морис закончил жизнь в своем пригородном доме в Зекинге, на Штарнбергском озере как самый обычный пенсионер. Стены дома были украшены портретами еврейских предков Эмиля, тех самых, которых он так хотел изгнать из своего прошлого…

В доме, в котором жили Гитлер и Гели, теперь находится штаб полиции. Вся обстановка дома была распределена по музеям или распродана частным коллекционерам. Сохранился пистолет, из которого и была застрелена Гели. Фотографию оружия я не размещаю по личным причинам, если вы хотите его увидеть – воспользуйтесь Интернетом.

Опасаясь паломничеств, могилу Гели снова сравняли с землей. Желающих заступиться за девушку в этот раз не нашлось. Теперь не представляется какой-либо возможности узнать, где именно находилась могила.

Историки представляют Гели совсем по-разному. Одни говорят, что она была глуповатой простушкой, другие считают ее неразборчивой девицей, а третьи – роковой женщиной, игравшей мужчинами. При этом некоторые историки даже не помнят, как выглядела Ангелика: ее представляют и миниатюрной блондинкой, и брюнеткой еврейского типа. И все это при наличии десятков фотографий!

В качестве воспоминания о Гели остались лишь фотографии, мемуары ее друзей и пара портретов, заказанных после ее смерти. Вычеркнуть ее из истории не удалось, а вот испортить ей репутацию, увы, получилось.

Иногда борьба с фашизмом может быть даже жестче и несправедливее, чем сам фашизм…