Текст книги "Держать (СИ)"

Автор книги: Lanfir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава двенадцатая. Вдвое

Палка у него была ореховая, в руку длиной, и он носил её с весны.

Завёл он её для гряд: старик сажал на глазок, а Мин хотел знать, на сколько всходит и за какой срок, и стал мерить. Мерить пальцами было неточно, и он взял палку, нарезал по ней зарубки через ноготь и стал прикладывать.

К августу палка обтёрлась и потемнела, и зарубки на ней читались хуже, чем весной, и он собирался нарезать новую.

Двадцать девятого августа, к вечеру, он сидел на корточках у крайней гряды и прикладывал палку к стеблю.

Ничего не происходило. Он делал это, наверное, двухсотый раз.

И вдруг у него в руке была не палка.

Это заняло меньше вдоха и было не как сон.

Он держал что-то плоское, узкое, холодное и очень гладкое – холоднее камня и глаже льда, и оно совсем ничего не весило. По нему шли чёрточки, и чёрточки были не резаные, а напечатанные: тонкие, чёрные, одинаковые до последней. Длинные и короткие через одну, и через каждые десять – цифра.

Он прикладывал это к чему-то, и то, к чему прикладывал, было в другой руке, и другая рука была не его: больше, шире, с обломанным ногтем.

И он знал одну вещь про эту чёрную полосу с чёрточками, знал так, как знают, что вода мокрая.

Он знал, что точно такая же есть у кого-то ещё.

Не похожая. Такая же. Что чёрточки на ней стоят на том же расстоянии, что и на этой, и что если он смерит здесь, а другой человек смерит за тысячу вёрст своей – они получат одно и то же число и не поспорят.

Он знал, откуда это взялось: где-то есть одна, самая первая, и по ней сделаны все остальные.

Ещё было слово.

Оно висело рядом – короткое, из двух кусков, и он его почти держал, – и, пока он к нему поворачивался, оно распалось, и остались два звука, которые ничего не значили.

Потом в руке опять была палка.

Он просидел на корточках, пока не свело ноги.

Он не испугался. Он к тому времени уже дважды видел такое: белую комнату с ровным светом, когда лежал в жару под навесом, и один раз, годом позже, – руку, тянущуюся к чему-то на стене, отчего в комнате делалось светло.

Оба раза он сложил это в голове отдельно и не трогал. Это было как чужой инструмент, только хуже: инструмент хоть в руках подержать можно.

Он попробовал вернуть чёрную полосу и, разумеется, не вернул. Он уже знал, что позвать такое нельзя, – он это выучил на ручье, когда ему было восемь.

Тогда он стал вспоминать не картинку, а то, что при ней знал.

И вот это осталось.

Три дня он ходил и разбирал.

Что там было? Была вещь с одинаковыми чёрточками. Ничего волшебного: у него самого палка с зарубками, и зарубки он резал через ноготь, стараясь одинаково.

Разница была в другом, и он её нащупал на второй день.

Его палка годилась только ему. Он резал по своему ногтю, и если бы кто-нибудь другой нарезал по своему, палки бы не сошлись, и они бы, померив одно и то же, получили разное и спорили бы до вечера.

А та полоса была сделана не по ногтю. Она была сделана по другой такой же, а та по третьей, и так до одной-единственной, которая где-то лежит.

Значит, мера – это не то, чем меришь.

Мера – это когда все меряют одним.

Мин остановился посреди двора, когда до него дошло.

На четвёртый день он вспомнил про вехи и разозлился на себя.

Он ведь это уже сделал. Он год назад бросил числа месяца и завёл вехи – черёмуху, дуб, вербу, – и вся сила там была ровно в том же: веха у всех одна. Она не его и не стариковская, она просто зацвела, и если он скажет «через семь дней после черёмухи», то и через сто лет кто угодно поймёт правильно.

Он сделал это для времени и не сообразил, что это же можно сделать для всего.

Три дня он был на себя зол, а на четвёртый сел и стал думать про густо.

Задача была старая, четырёхлетней давности.

Он видит, что гуще. Он не может сказать, насколько. Меры нет – потому что не за что зацепиться: густоту нельзя ни в ведро налить, ни на палку намотать.

Тогда, на ручье, он придумал назначить: трава – один, вода после дождя – двенадцать. И утром увидел, что это мусор, потому что двенадцати там не было, а было «мне показалось».

Он вернулся к этому теперь и посмотрел заново.

И увидел, что ошибся тогда не в том, в чём думал.

Назначить единицу – можно. Веха тоже назначена: черёмуха ничем не лучше вербы, он просто взял черёмуху. Назначить не грех.

Грех был в том, что он назначил и не проверил.

Он сказал «двенадцать» и не спросил себя, откуда двенадцать. Он ни разу не взял три вещи и не сверил их между собой. Он строил и не мерил, и потому построил ровно то, что построил, – складное и пустое.

Он завёл набор.

Это заняло у него полторы недели, и старик за эти полторы недели трижды спрашивал, чем он занят, и Мин трижды отвечал «ничем», потому что объяснить не мог.

Он искал вещи, которые всегда одинаковые.

Это оказалось трудно, и трудно оказалось не там, где он ждал.

Он начал с того, что перебрал всё во дворе, и во дворе не годилось ничего. Трава утром одна, к полудню другая, через неделю третья. Вода в ручье шла то гуще, то жиже, и он это сам два года назад и выяснил. Дрова менялись от сырости. Хлеб менялся, пока лежал.

Он взял камень и решил, что вот наконец постоянное, – и на третий день, проверяя, увидел, что камень утром и камень после дождя не одно и то же, и сидел над этим полдня, пока не сообразил, что камень мокрый.

С тех пор он камень держал под навесом и брал только сухой.

С огнём он промучился четыре дня и отступился. Огонь не стоял: он рос, держался и падал, и поймать его дважды в одном месте было нельзя. Мин пробовал брать по счёту – на десятый вдох после розжига, – и десятый вдох после розжига оказывался разным, потому что разным было то, чем топили.

Уголь под золой встал только потому, что уголь горит медленно и ровно, и Мин выучился доводить его до одного вида: прикрыть, дождаться, пока перестанет дышать краем, и брать.

С живым он не справился вовсе и в конце концов принял это как есть: живой лист приходилось рвать заново каждый раз. Он злился на это неделю, а потом додумался, что это и не беда – лист-то он берёт с одного и того же куста, в один и тот же час, и этого хватит.

В конце концов он собрал шесть.

Сухой камень с осыпи, серый, гладкий. Он был самое пустое, что нашлось: ниже него не опускалось ничего.

Стоячая вода в старом горшке, простоявшая месяц. Она была пустая почти как камень, чуть выше.

Сено прошлогоднее, из-под навеса.

Сухой корень, из тех, что толкут, – уже мёртвый, но ещё пахнущий.

Живой лист, сорванный только что. Этот приходилось брать заново каждый раз, и он злился, но иначе не выходило.

Уголь под золой, разгоревшийся и прикрытый.

Он разложил их по порядку и стал проверять, держится ли порядок.

Он проверял его двенадцать дней подряд, утром и вечером, в дождь и в жару, натощак и после еды.

И порядок не сошёлся.

Не то чтобы он ломался. Верх и низ стояли твёрдо: камень был всегда ниже всех, живой лист всегда выше всех троих сухих, и тут Мин не сбился ни разу.

А середина плыла.

Стоячая вода, сено и сухой корень менялись местами. В один день выходило, что сено выше воды, в другой – что вровень, в третий он ставил корень выше сена, а назавтра не мог этого повторить.

Первые дни он думал, что смотрит плохо, и злился на себя. Потом стал проверять нарочно: брал два из трёх и глядел подолгу, по многу раз, в разные часы.

И на девятый день сообразил, что дело не в нём.

Они стояли на одной ступени.

Не рядом и не близко – на одной. Он их развести не мог, потому что разводить было нечего: между ними не было промежутка, и всё, что он ловил, было не разницей, а его собственным дрожанием.

Он сел и посмотрел на них заново.

Прошлогоднее сено – трава, которая жила и умерла. Сухой корень – то же самое, только толще и ещё пахнет. Стоячая вода в горшке – вода, из которой за месяц ушло всё, что делало её водой; он же сам заметил, что свежая из ручья идёт куда гуще, а эта стоит месяц и не идёт никуда.

Всё трое были одно и то же: то, что было живым и перестало.

Осталась одна ступень вместо трёх.

Мин выбросил из набора сено и воду и оставил корень – не потому, что тот был чем-то лучше, а потому, что не портился и не требовал возни.

Набор ужался с шести до четырёх, и это была потеря, и он ей обрадовался, потому что впервые понял, что убавить бывает вернее, чем прибавить.

С углём вышло хуже.

Уголь стоял выше всех, и стоял твёрдо, и Мин месяц был им доволен. А проверяя, заметил вещь, на которую сперва не обратил внимания: уголь не держался.

Камень был камень и завтра, и через неделю, и через год. Корень лежал сухой и лежал. А уголь через час делался золой, и зола стояла у самого низа, ниже сена, почти вровень с камнем.

Он положил рядом кусок несожжённого дерева и золу от такого же куска и посмотрел на обоих.

Дерево стояло на своей ступени, мёртвой. Зола стояла ниже дерева.

Значит, из дерева, пока оно горело, что-то вышло.

Мин просидел над этим весь вечер и к ночи сказал себе то, чего до этого не умел сказать.

Уголь – не ступень. Уголь – это когда с одной ступени идут на другую. Он потому и стоял так высоко в наборе, что Мин мерил не вещь, а то, что из вещи в ту минуту уходило.

И уходило оно вверх: дерево было на мёртвой, а то, что от него шло в лицо и в ладони, – куда выше живого листа.

Он проверил это на печи, на костре и на угольях, и всё сходилось: то, что горит, отдаёт наверх, а то, что остаётся, падает вниз. Он даже прикинул грубо – сколько уходит и сколько оседает, – и получил, что оседает мало, а уходит много.

Значит, в сухом полене всё это время лежало заперто, и лежало тихо, и по виду в нём не было ничего.

Он выкинул уголь из набора и с тех пор считал его не вещью, а работой.

Ступеней осталось три: камень, мёртвое, живое.

Три ступени – это было мало, стыдно мало, и он был этим доволен больше, чем шестью, потому что эти три держались.

Дальше пошло то, ради чего всё и делалось.

Он взял живого зайца.

Взять живого оказалось труднее, чем взять любого.

Волосяная петля тем и хороша, что берёт за шею и берёт сразу. Мину надо было наоборот, и он полторы недели соображал как.

Он попробовал ставить выше – так, чтоб брало по хребту. Ловилось хуже, а те двое, что попались, ушли, разорвав петлю.

Он попробовал ослабить сторожок, чтоб петля срывалась и волочилась. Заяц уходил вместе с петлёй, и Мин потом два дня искал по кустам конский волос.

В конце концов он сделал не силок, а другое. Он вырыл на тропе ямку в локоть глубиной, узкую, с подрытыми внутрь краями, накрыл её крест-накрест прутьями и присыпал листом. Идея была не его – так брали в Ключах, он видел, – и он про это вспомнил только на десятый день.

Ямка простояла пустой почти неделю, потому что заяц её обходил: Мин присыпал свежей землёй, а свежая земля на тропе видна.

Он присыпал старой, взятой с той же тропы.

На четвёртый день он пришёл и вынул живого.

Он принёс его к набору и посмотрел.

Заяц был выше листа.

Он был не немного выше – он был высоко, так высоко, что Мин не смог сказать насколько, потому что между листом и зайцем ничего не стояло и мерить было нечем.

Он отпустил зайца, потому что тот ободрался о края ямки и всё равно бы не выжил, а добивать после того, как посмотрел, отчего-то не захотелось. Заяц ушёл в кусты.

А Мин сел искать, чем заполнить промежуток.

Он заполнял его до октября.

Ему нужны были ступени между листом и зайцем, и он их искал.

Первым встало свежее мясо, ещё тёплое, – и оно встало не выше листа, а вровень с ним, и Мин долго не мог с этим согласиться. Мясо было мясо, а лист трава. А стояли они на одном.

Он сверял их дней десять и в конце концов принял. Живое – оно и есть живое, что бы это ни было.

Дальше пошло хуже.

Он поставил рядом живую мышь, и мышь оказалась не на следующей ступени, а сильно выше, и между ней и листом было пусто. Он искал, чем заполнить, месяц и не нашёл ничего. Он перепробовал всё живое, до чего дотянулся: червя, жука, лягушку, – и все они встали или вровень с листом, или чуть выше, а до мыши не дотягивал никто.

Заяц встал выше мыши.

А человек – ещё выше, и с человеком вышла беда.

Люди стояли не в одном месте. Старик утром и старик вечером были на разных ступенях, и разница была больше, чем между мышью и зайцем. Мин две недели пытался это уложить и наконец решил, что человек не вещь и на лестнице не стоит, а по ней ходит.

Он тогда решил, что это, кажется, самое главное, что он до сих пор узнал, и был прав.

Он отложил это в самый верх отложенного и вернулся к лестнице.

К октябрю у него вышло вот что.

Вещей на лестнице стояло три: камень, мёртвое, живое. Три ступени, и они держались.

А выше живого стояло не третье и не четвёртое, а зверьё, и зверьё стояло не ступенями, а вразброс, и человек по ним ещё и ходил.

Три ступени – стыдно мало для двух лет работы. Он это понимал и сидел над этим злой.

И тогда спросил себя то, чего четыре года назад не спросил.

А ровные ли они?

Ответ он искал месяц и получил такой, какого не ждал.

Мерить расстояние между ступенями было нечем – тем же, чем он мерил саму густоту, то есть ничем. Он бился об это две недели, и это были плохие две недели.

Он перепробовал всё, что перепробовал четыре года назад на ручье, и всё это опять не сработало, только теперь он знал заранее, что не сработает, и всё равно пробовал, потому что больше пробовать было нечего.

Он попробовал считать вдохами – сколько может смотреть, не отводя. Вышло, что зависит от того, выспался он или нет.

Он попробовал через тело: не сделается ли теплее руке, если держать густое. Не делалось.

Он попробовал сравнить с тем, что уже умеет мерить: не тяжелее ли густое? Взял два камня одного веса, один с осыпи, другой из ручья, – и не нашёл разницы ни на руке, ни на палке, которую подвесил за середину.

К концу второй недели он перестал спать как следует.

Он ложился и лежал, и в голове шло то же самое по кругу, и он вставал среди ночи и выходил во двор постоять. Ел он в те дни быстро и не помнил что.

Старик заметил на девятый или десятый день.

Он ничего не спросил. Он просто стал ставить перед Мином еду и стоять рядом, пока тот не съест, – не говоря ни слова, просто стоял и ждал, и уйти было неловко.

А в конце второй недели, вечером, когда Мин пошёл к двери, старик сказал:

– Сядь.

Мин сел.

– Ты чего не спишь?

– Сплю.

– Ты вставал ночью четыре раза. Я считал.

Мин промолчал. Он не думал, что старик умеет считать что-нибудь до четырёх нарочно.

– Ты что-то делаешь, – сказал старик. – Не говори что. Я и не пойму. – Он помолчал. – Только ты не жги себя.

– Я не жгу.

– Жжёшь. – Старик посмотрел на него. – Я видел, как жгут. Оно приятно, пока идёт.

Мин ждал продолжения, и продолжения не было. Старик встал и пошёл спать.

Мин просидел ещё немного, разобрал сказанное и не нашёл в нём ничего, что можно было бы применить. Он потом вспоминал этот разговор часто, и каждый раз с ним делалось одно и то же: слова были верные и совершенно бесполезные.

Через два дня он придумал обходной ход.

Он стал брать по три подряд и спрашивать себя не «сколько между ними», а «где промежуток больше». Это он различить мог: тут прыжок маленький, а тут заметный.

Он был уверен, что нет, и уверен твёрдо.

Внизу у него всё лежало кучно: камень, мёртвое и живое стояли близко, и между ними приходилось всматриваться. А вверху зияло: от живого листа до живой мыши было столько, что он и сравнивать не брался, а от зайца до старика поутру – ещё больше.

Он и сел проверять с готовым ответом: промежутки растут кверху.

И получил другое.

Он взял камень, мёртвое и живое и сверил два промежутка между ними. Вышло, что они одинаковые.

Это его не удивило: они и на глаз были одинаковые.

Потом он взял живое, мышь и зайца.

И получил, что промежутки тоже одинаковые.

Он не поверил и пересчитал. Вышло то же. Он взял мышь, зайца и старика вечером – то же самое. Он взял камень, живое и мышь через одно – и вот тут вышло, что первый промежуток вдвое короче второго, и он опять решил, что промежутки растут.

И три дня спустя сообразил, что там не один промежуток, а два.

Это его перевернуло.

Дыра между живым листом и живой мышью была велика не потому, что шаг там больше. Шаг там был такой же. Просто между ними стояло несколько шагов, и у него на них ничего не лежало.

Он проверил это и сошлось: пустой промежуток всегда укладывался в целое число обычных. Между листом и мышью помещалось три таких, как от камня до мёртвого. Между стариком вечером и стариком поутру – не меньше двух.

Значит, лестница ровная.

Ровная, с одинаковым шагом сверху донизу, – и дырявая. И дыры не в лестнице, а в нём: там есть ступени, а он на них ничего не нашёл и не знает, что там стоит.

Он сел и сосчитал ступени от камня до старика поутру – не вещи, а именно ступени, вместе с пустыми.

Вышло около дюжины. Точнее он сказать не мог: два места он мерил неуверенно.

А вещей у него на этой дюжине стояло семь.

Значит, на пяти ступенях, а то и на шести, он не держал ничего и не знал даже, что там бывает. И это не считая того, что ниже камня и выше старика, – а там наверняка тоже что-то было, и, судя по всему, немало.

Он записал в уме: дюжина, из них пять пустых, – и остался этим доволен, потому что впервые в жизни точно знал, чего не знает.

И тут же он понял, почему лестница всё равно взлетает.

Шаги не складываются. Они множатся.

Если каждый следующий во столько же раз больше предыдущего, то два шага – это не вдвое больше одного, а гораздо больше. А десять шагов – это уже не сосчитать.

Он проверил это на палке и верёвке, чтоб убедиться, что не выдумывает: отмерил вершок, потом вдвое, потом ещё вдвое, – и на восьмом разе верёвки не хватило, и он смеялся, стоя один на осыпи, потому что верёвка была длиной в две сажени, а он начал с вершка.

Вот отчего между камнем и стариком поутру лежало столько, что и думать было страшно, хотя шагов между ними было всего семь.

И вот отчего за четыре года он не смог придумать меру.

Он искал её так, как ищут ведро: приложил, отмерил, столько-то. А тут не приложишь. Тут не «на сколько больше», тут во сколько раз, и это другой счёт, и в нём ведро не помогает.

Оставалось узнать, во сколько.

И вот этого он не смог.

Он бился ещё три дня и наконец признал: сказать во сколько нечем. У него было только «больше», «меньше» и «столько же», и из этих трёх слов «во сколько раз» не достаётся никаким способом. Он мог сказать, что шаг везде один. Какой он – не мог.

Тогда он угадал.

Он взял самое малое, какое бывает: вдвое.

Он проверил, подходит ли это к тому, что видит.

Подходило.

Он проверил, подходило бы и втрое.

Втрое тоже подходило. И вчетверо подходило, и всё вообще подходило, потому что проверять было нечем.

Он сидел с этим на осыпи до темноты и понимал, что взял двойку не потому, что она верная, а потому, что она простая и с ней лестница считается, а без неё нет.

Он сказал себе, что потом проверит.

Он этого не проверил ни в тот год, ни в следующий.

Числа пришли к нему в ту осень, и пришли не подарком.

Он не увидел цифр и никто ему их не назвал. Он сам их поставил, потому что стало куда ставить: раз ступени вдвое, значит их можно нумеровать, и он занумеровал – камень первый, дальше второй, третий, – и стал говорить про себя «этот на шестом», «это между четвёртым и пятым».

С этого дня он думал про густоту числами и уже не мог иначе.

И в первый же вечер он споткнулся.

Он перебирал в уме, что у него на лестнице стоит, от самого низа, – просто чтоб уложить.

Камень. Мёртвое. Живое. Мышь. Заяц. Старик вечером. Старик утром.

Семь.

Он сидел довольно долго, прежде чем достал из головы то, что лежало там с прошлого лета без дела.

Красное. Оранжевое. Жёлтое. Зелёное. Голубое. Синее. Фиолетовое.

Семь.

Тут ему следовало остановиться, и остановиться намертво.

Он три дня назад сосчитал, что ступеней в лестнице около дюжины, а вещей у него на них семь, и записал это, и был этим доволен. Между листом и мышью у него лежало три пустых ступени. Между стариком вечером и стариком поутру не меньше двух.

Семь вещей на дюжине ступеней – это не семь ступеней. Это семь вещей.

Он это знал. Он это сам вымерил, своими руками, и запись в голове лежала свежая, четырёхдневная.

Он посмотрел на два ряда по семь – и не вспомнил про неё.

Он раскладывал их всю ночь, и ночь эта была лучшая за четыре года.

Красное – то, что едят. Мясо, трава, зерно. Он посмотрел на свой низ и решил, что камень туда и годится: камень не едят, но камень мёртвый и тяжёлый, а красное самое тяжёлое, и стало быть внизу.

Тут он на секунду запнулся, потому что старик прошлым летом сказал прямо: красное едят. А камня не ест никто.

Он подержал это мгновение и отодвинул.

Дальше пошло легче. Мёртвое – это оранжевое, то, что пьют: отвар делают из мёртвого корня, стало быть сходится. Живое – жёлтое.

Зелёное, про которое старик сказал только, что оно из тебя выходит, встало на мышь, и тут Мин запнулся второй раз и снова отодвинул, потому что мышь ничего из себя не выпускала.

Он отметил обе заминки как «после разберусь» и пошёл выше.

Голубое встало на зайца, синее на старика вечером, фиолетовое на старика утром.

Тут запинаться было уже не на чем: старик и был мастер, а выше мастера старик никого не видал.

И вот тут всё стало на место, и стало страшно.

Потому что семь у старика были про людей и про вещи разом, и в этом старик путался, и вся деревня путалась, и Мин весь прошлый год не мог понять почему. А теперь понял: лестница-то одна. Одна и та же, снизу доверху. Просто внизу по ней меряют, что человек съел, а наверху – на чём он стоит, и это одна и та же лестница, и потому слова совпали.

Он вспомнил, как месяц назад решил, что человек по лестнице ходит.

И сложил: значит, «стоит на синем» – это не звание. Это про то, до какой ступени человек дотягивается и держится.

Тут ему следовало запнуться в третий раз, потому что он только что поставил старика сразу на две ступени, а ступени в его лестнице были для вещей, и он же сам две недели назад вывел, что человек на лестнице не стоит.

Он не запнулся.

Он проверил на себе и не смог, потому что себя по-прежнему не видел.

Мин посидел с этим до света.

Потом лёг и заснул, и снилась ему всякая ерунда, а к утру он проснулся с тем странным и опасным чувством, которого у него не было со дня на ручье:

что он теперь понимает, как всё устроено.