Текст книги "Держать (СИ)"

Автор книги: Lanfir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– И в мать не пошёл, – сказала другая. – Мэй-то плакала за двоих.

Дальше говорили уже про другое.

Ближе к концу кто-то из мужиков спросил, что там, у дальнего ключа, – искали ли ещё.

– Чего там искать, – сказал старший. – Три дня ходили.

– Так ведь ни следа.

– Ну и не ходи туда, раз ни следа.

И тётка сказала:

– И нечего было туда ходить.

Она сказала это сердито, и сердилась она на сестру.

– Сколько раз говорила: не суйся за овраг. Что там мёдом намазано. Нет же, потащилась.

Никто не возразил. Возражать было нечем, а объяснение требовалось: сорок дней люди ходили без объяснения и устали. Это подошло, как подошло слово «сухой», и по той же причине – оно закрывало дыру.

Мин слушал.

Он знал, что мать не таскалась и что она пошла один раз, потому что пошёл отец, а отец ходил туда каждую осень чистить, и ходил все годы, сколько Мин себя помнил, и никогда ничего не случалось. Он открыл рот, чтобы сказать это.

И не сказал.

Он посмотрел на тёткино лицо и понял – не словами, а как понимают, что горячее, – что если он это скажет, то ей придётся искать другое объяснение, а другого у неё нет. И что тогда будет хуже. Кому именно хуже, он не додумал.

Он закрыл рот.

Это был первый раз, когда он смолчал, зная.

Разошлись затемно.

Мин вынес золу, хотя золу выносили утром, – просто чтобы выйти. За овином было темно и тихо, и от кучи ещё тянуло теплом, потому что дневную ссыпали горячей.

Он поставил ведро и сел на бревно.

Потом попробовал заплакать.

Он сделал это нарочно и подошёл к делу как к работе: вспомнил мать, вспомнил, как она махнула у плетня, вспомнил её голос и то, как она разглаживала рубаху третий раз. Внутри отозвалось – тяжело, глухо, где-то под рёбрами, – и остановилось там.

Он подождал.

Он попробовал ещё раз и надавил сильнее: подумал про то, что её нет, прямо этими словами, и что не будет, и что дома у него больше нет тоже. Отозвалось сильнее. Стало трудно дышать. Он сидел с открытым ртом и ждал, когда пойдёт.

Не пошло.

Он посидел ещё – и посчитал, сколько сидит, потому что считать выходило само, – и досчитал до трёхсот с чем-то и сбился.

Тогда он встал.

Он не понимал, почему у всех выходит, а у него нет. Он не думал, что он лучше, – ему было ясно, что хуже, потому что всем от этого делалось легче, а ему не делалось ничего. И он не знал, где это в нём сломано и можно ли починить.

Он взял пустое ведро и пошёл к дому.

За спиной остывала зола.

Глава третья. Слова

К середине осени про него перестали говорить.

Это вышло само. Первые недели говорили много – на улице, у ключа, через плетень, – а потом кончились дожди, начали копать, и стало не до того. Мин остался в доме на правах, которые никто не называл вслух: не свой и не чужой, лишний рот и две руки, и пока руки перевешивали рот, всё держалось.

Он носил воду, выносил золу и через день гонял скотину. Кричать на коров он так и не научился, зато научился заходить сбоку и подталкивать, и коровы шли, хоть и медленнее, чем у Ланя. Лань над ним смеялся первую неделю, потом привык и перестал.

Слова говорили ему всё это время.

Он их запомнил, потому что запоминал всё.

Соседка говорила: забрали.

Она говорила это мягко, гладя его по голове, и в её изложении выходило, что забрали не насовсем, а куда-то, где лучше, и что там их встретили и они там вместе. Кто забрал, она не уточняла, а Мин не спрашивал, потому что раз в первый раз не уточнили, значит уточнять не полагалось.

Тётка говорила: не наше дело.

Она говорила это коротко и в сторону, и означало это, что вопросов больше не будет. Один раз она добавила, что рассуждать тут нечего, а надо жить, и Мин с этим согласился, потому что жить и правда было надо, воду носить тоже.

Старуха с того конца, которая приходила за отваром, говорила: судьба.

Она сказала это ему прямо, посмотрев в лицо, и голос у неё был не жалостливый, а деловой, как у знахарки. «Судьба, – сказала она. – Ничего не сделаешь». Мин долго потом это обдумывал, потому что из всего сказанного это одно ничего не обещало и ничего не объясняло, и оттого было похоже на правду.

Дядька не говорил ничего.

Один раз он положил Мину руку на затылок, тяжело, всей ладонью, подержал и убрал. Это было больше похоже на дело, чем всё остальное, но повторить он этого ни разу не повторил.

Проверить, работают ли слова, Мин смог на кузнецовой дочке.

У неё в ноябре померла бабка. Бабка была старая, лежала с лета, все знали, что дело к тому, и когда померло, никто не удивился. Но девчонка выла так, что слышно было от ключа.

Мин пришёл за водой и остановился.

Он видел всё от плетня: как её держали, как она вырывалась, как её усадили на бревно. Потом к ней села соседка – та же самая, что говорила ему про «забрали», – и стала говорить.

Мин не слышал слов, но и не надо было: он их знал наизусть, всех три или четыре.

И он увидел, как оно сработало.

Сначала девчонка мотала головой. Потом перестала мотать. Потом у неё опустились плечи – заметно, сразу, будто с них что-то сняли и поставили на землю. Она ещё всхлипывала, а плечи уже были опущенные, и лицо стало другое: не спокойное, но такое, с каким можно сидеть.

Соседка ещё немного погладила её по спине и ушла в дом.

Мин набрал воды и понёс, и по дороге считал.

К вечеру он проверил ещё раз. Девчонка сидела на том же бревне и лущила стручки, и делала это не через силу, а просто лущила. Утром она выла, вечером лущила стручки. Между этим было полдня и четыре слова.

Он попробовал на себе в тот же вечер.

Он ушёл за овин, сел на то же бревно, где сидел в первый раз, и сказал вслух:

– Забрали.

Подождал.

Ничего не произошло. Он сказал ещё раз, громче, чтобы вышло больше похоже на то, как говорила соседка, и подождал дольше. Внутри было ровно то же, что и до слова.

Он попробовал остальные.

– Не наше дело.

– Судьба.

– Им там лучше.

Он произносил их не торопясь, по одному, и после каждого честно ждал. Он не ждал, что станет весело или что перестанет быть плохо. Он ждал того, что видел днём у кузнецова плетня: чтобы что-то опустилось. Ему казалось, что это должно быть заметно – раз у девчонки было видно со стороны, значит изнутри и подавно.

Ничего не опускалось.

Он подумал, что, может быть, надо, чтобы говорил кто-то другой. На другой день он подошёл к соседке и стал рядом, и постоял, и она погладила его по голове и сказала: «Забрали, милый. Забрали». Он послушал очень внимательно.

Не сработало и так.

Тогда он подумал, что, может, у него ещё не заболело как следует, и оттого нечему опускаться. Он проверил и это. Он сел и стал вспоминать нарочно – как мать махнула у плетня, как она разглаживала рубаху, как отец сказал «не каркай», – и ему стало плохо, тяжело и глухо, как всегда, и держалось это долго.

Значит, было чему.

Значит, ломалось не там.

Он не сказал об этом никому, и в этом не было решения. Просто он попробовал придумать, как это спросить, и не придумал.

«Почему у вас от слов делается, а у меня нет» – вот что надо было спросить. Он проговорил это про себя несколько раз и каждый раз слышал, как это прозвучит вслух и что за этим пойдёт: тётка посмотрит и скажет, что он опять чудит. Соседка испугается. Знахарка скажет, что не знает.

Ни один из ответов ему не годился, а других он не видел.

Дальше началось то, чего он потом долго не мог никому объяснить, потому что и себе объяснить не мог.

Началось у ключа, и началось от безделья.

Он ходил за водой четыре раза в день и приноровился сидеть у ключа лишнее время: дома всё равно нашли бы работу, а тут не находили. Он садился на камень и ждал, пока не начнёт темнеть или пока не заноет спина, и смотрел на воду.

Смотреть на воду можно было долго. Она шла из-под камня, крутилась в маленькой яме, которую сама себе и вымыла, и уходила в ручей. Утром пар. Днём рябь. К вечеру тихо.

И на третий или четвёртый вечер он заметил, что утром вода гуще.

Слово пришло само и было неправильное, и Мин это сразу понял. Вода была одинаковая. Он проверял: зачерпывал утром и зачерпывал вечером, пробовал на язык, держал в горсти, смотрел на просвет. Одна и та же вода, одинаково холодная, одинаково прозрачная, и течёт одинаково.

А утром – гуще.

Он просидел на этом несколько дней. Он думал, что это про свет, и проверил в пасмурное утро – гуще. Думал, что про холод, и проверил в тёплый день – всё равно гуще. Думал, что ему просто больше хочется пить с утра, и проверил, напившись заранее.

Гуще.

Чем гуще и в чём это мерить, он не понимал. Оно не имело никакого отношения ни к весу, ни к вкусу, ни к цвету. Оно было такое же настоящее, как холод, и такое же несчитаемое, как «какой огонь».

Тут он вспомнил знахарку и сообразил, что вопрос был примерно про это.

Ему стало неприятно.

Дальше он стал проверять всё подряд, потому что не проверять уже не мог.

Ключ был гуще утром и жиже к ночи. Дальний ручей, куда он один раз дошёл с Ланем, был жиже нижнего ключа весь день, хотя воды в нём было больше. Стоячая вода в бочке была пустая: не жидкая, а именно пустая, ничего в ней не было вовсе, и оттого на неё было противно смотреть дольше минуты.

Огонь был густой, пока разгорался, и потом делался ровный и тонкий. Угли под золой были густые и тихие – гуще, чем пламя, и Мин долго не мог с этим согласиться, потому что пламя было заметнее.

Сено было пустое. Живая трава – нет.

Ветер тянул. Не всегда и не всякий: иногда шёл ветер, и от него ничего не было, а иногда шёл такой же и тянуло, и хотелось стоять и не заходить в дом.

Коровы были одинаковые все. Собака была гуще коров. Мышь, которую он рассмотрел в углу овина, была почти пустая и при этом быстрая, и это не сходилось, и он это отложил.

Он собрал за месяц полтора десятка таких слов и понимал, что все они неправильные. «Густо» было ближе всего, но и оно врало: густым бывает варево, а тут не было ничего похожего на варево. Он искал другие слова и не нашёл, а потом привык к этим и перестал искать.

Считать это не выходило совсем. Он пробовал раскладывать по ступеням – гуще этого, жиже того, – и получалось до трёх ступеней, а на четвёртой всё расползалось. Числа не приходили. В воде можно было сосчитать вёдра, а тут считать было нечего, и от этого он злился так, как не злился ни на тётку, ни на Быка.

А потом он посмотрел на людей.

Он не сразу решился, и это было странно, потому что решаться было не в чем: смотреть на людей никто не запрещал, он и так на них смотрел всю жизнь.

Люди оказались разные, и не так, как вода.

Тётка была густая. Она была густая почти всегда, и это никак не зависело от того, весёлая она или сердитая: сердитая и весёлая были снаружи, а густота лежала отдельно и не мешалась с ними.

Дядька был густой по-другому – тяжелее и ниже, если это можно так сказать, а сказать так было нельзя.

Старшая была то так, то этак и менялась за день по нескольку раз.

Младшая, которая ещё не ходила, была почти пустая – и он испугался, потому что решил, что она умрёт. Но она не умирала, а ела и росла, и он посмотрел ещё и увидел, что в ней прибывает. Медленно, но видно, если сравнивать не по дням, а по неделям.

На себя он посмотреть не смог.

Он пробовал по-разному и подошёл к делу так же, как ко всему остальному.

Сначала попробовал прямо: сел, закрыл глаза и стал смотреть, как смотрел на воду. Там было темно и шумно – стучало сердце, чесалась нога, лезли мысли про то, что надо ещё выносить золу. Ничего похожего на густо или пусто не было. Было просто много всего сразу, и разобрать в этом ничего не удавалось.

Потом попробовал в воде, наклонившись над ямой у ключа. Оттуда на него смотрел мальчишка, стриженый и худой, и мальчишка был как мальчишка. Про мышь он с одного взгляда сказал, что она почти пустая. Про этого он не мог сказать ничего.

Потом попробовал сравнить: посмотреть на дядьку сразу после крика и на себя сразу после того, как его отругали. Дядька после крика был пустой, это он видел ясно. Про себя после ругани он не знал даже, стало ему хуже или лучше, – и это его удивило больше всего, потому что уж это-то, казалось бы, должен знать всякий про себя.

Выходило странно. Всё чужое он видел, а своё – нет. Как будто глаза были поставлены наружу и внутрь не поворачивались.

Он попробовал ещё раз пять и бросил.

И вот тогда сошлось то, что он знал с лета.

Он уже вторую неделю замечал, что перед тем как в доме начнут орать, в доме делается густо. Не у кого-то одного – вообще, в избе. Так густо, что тяжело сидеть, и хочется выйти, и он выходил и сидел за поленницей, и Лань иногда садился рядом, и Мин теперь понимал, что Лань это тоже чувствует и не знает, что чувствует.

А после крика делалось пусто.

Пусто и тихо, и в этой пустоте дядька спал, а тётка на другое утро пела у печи.

Потом начинало прибывать снова. Медленно, день за днём, как в младшей, только быстрее.

Мин сидел на лавке в сенях и складывал это вместе.

Летом он вывел, что орут не когда что случилось, а когда набралось, и не смог найти, в чём мерить. Теперь у него было в чём. Мерить было нечем, но видно было отлично.

Значит, они его сливают.

Он подумал именно так, этим словом, потому что другого не было, а это подходило: как из бочки сливают, чтобы не перелилось. Только из бочки сливают воду, а тут сливали то, у чего нет названия, и, судя по тому, как им после делалось хорошо, сливать это было приятно.

Он посидел ещё немного и подумал вторую вещь, попроще.

Если у них сливается, а у него нет – значит у него набирается.

Проверить это он не мог никак. Он попробовал и понял, что не может: изнутри он себя не видел, а снаружи спросить было не у кого.

Он оставил это.

Спросить он всё-таки попробовал. Дважды.

Первый раз – у Ланя, на выгоне.

– Слушай, – сказал он. – А вода утром гуще?

Лань посмотрел на него.

– Чего?

– Вода. В ключе. Утром гуще, чем вечером.

– Как это гуще.

– Не знаю. Гуще.

Лань подумал. Он был неглупый и старался понять; он даже посмотрел в сторону ключа, будто оттуда могло быть видно.

– Это ил, – сказал он наконец. – С утра баламутят.

– Нет. Она чистая.

– Ну значит показалось.

И это было всё. Лань не смеялся и никому потом не рассказал, и Мин потом много раз думал, что ему тогда повезло – могло выйти хуже.

Второй раз он спросил у тётки, и вышло хуже.

Он спросил не про воду, а про людей, и спросил неудачно: он спросил, почему перед тем как ругаться, в избе тяжело.

Тётка обернулась от печи.

– Чего тяжело?

– В избе. Перед тем как. Как будто густо.

Она смотрела на него довольно долго.

– Ты за нами следишь? – сказала она.

– Нет.

– Считаешь, когда мы ругаемся?

Мин промолчал, потому что считал.

Тётка вытерла руки о подол – медленно, обе, – и это было хуже, чем если бы она замахнулась.

– Ты, – сказала она, – не выдумывай. Слышишь? Не выдумывай и не смотри так. У людей и без тебя тошно.

И потом, уже отвернувшись:

– В кого ты такой.

Про дальний ключ в ту осень говорили ещё много, и Мин собрал все версии, потому что собирал всё.

Соседка говорила: волки. Волки в тот год и правда подходили близко, задрали двух овец у дальнего конца, и волки объясняли многое – кроме нетронутой земли и того, что не нашли ничего.

Дядька, когда его спросили за столом, сказал: трясина за оврагом. Мин про эту трясину слышал впервые в жизни, а прожил тут семь лет.

Старуха с того конца сказала: место дурное. Она сказала это как знахарка – коротко и не объясняя, – и добавила, что там и раньше пропадали, давно, до неё. Кто пропадал, она не помнила.

А Быков отец сказал, что живёт там за оврагом старик, один, травник, и что к нему ходить не надо, а детям и подавно.

– Он и приманивает, – сказал Быков отец.

– Кого приманивает?

– Кого попало.

Мин сложил это всё и посмотрел, что вышло.

Волки не сходились с землёй. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него ничего не говорили конкретного. А старик не сходился с волками и с трясиной, потому что если старик, то при чём тут волки.

Четыре объяснения, и ни одно не сходилось с остальными тремя.

Мин заметил при этом одну вещь: люди, говорившие всё это, не спорили друг с другом. Соседка кивала на трясину, дядька кивал на волков. Их не заботило, что вместе оно не складывается. Им было довольно, что складывается по отдельности.

Это его удивило сильнее, чем сами объяснения.

К первому снегу он перестал говорить вслух то, что видел.

Это вышло не сразу и без обиды. Он просто сложил: с Ланем не вышло, с тёткой вышло плохо, а больше некого. Знахарка скажет, что не знает, – она честная и правда не знает. Соседка испугается. Старуха с того конца скажет «судьба».

Спрашивать было не у кого. Он проверил это дважды, и второй раз был уже лишний.

Значит, оставалось смотреть.

Смотреть было можно. Смотреть никто не запрещал, за это не били и это ничего не стоило. И отобрать это было нельзя: оно не лежало ни в сундуке, ни на полке, ни во дворе, откуда всё уже вынесли.

Он взял вёдра и пошёл за водой.

Триста шесть шагов туда. Утро было холодное, вода шла густая, и он смотрел на неё, пока набиралось.

Глава четвёртая. Камень

Сбывали его в феврале, и разговор он слышал весь, потому что говорили в избе, а он сидел в сенях и его не гнали.

Гнать не считали нужным. О таких вещах при детях говорили свободно – не по злобе, а потому, что ребёнок в этом деле был не сторона, а предмет.

– Ест, – говорила тётка. – Ест как взрослый, а работы с него на половину.

– Воду носит, – сказал староста.

– Воду и Лань носил. Мне за воду четвёртый рот не нужен.

Староста помолчал.

– Ну а куда его.

– Куда хочешь. Я сестру схоронила, я его полгода держала. Полгода, и никто мне слова не сказал. И вот что я тебе скажу: у меня с ним в доме нехорошо.

– Чего нехорошо?

– А того. Он смотрит.

Староста опять помолчал. Мин слышал, как он переступил, – половица под ним ходила, и по ней было слышно, когда он переносил вес.

– Смотрит, – сказал староста. – Ну смотрит.

– Ты не понимаешь. Он не как дети смотрят. Мои набедокурят – глаза в пол. А этот стоит и смотрит, и хоть кол ему на голове теши. И считает.

– Чего считает?

– Всё считает. Он мне в глаза сказал, что я по средам ругаюсь.

Это было не совсем так. Про среды Мин не говорил и до сред не додумался, потому что как раз выходило не по средам. Но поправлять было некому, а спорить с тёткой староста не стал.

– И примета, – сказала тётка тише. – Ты не смейся. Двое разом. Люди помнят.

– Никто и не смеётся.

Потом они долго считали, во что его содержать за год, и вышло немного, потому что содержать его было почти не во что: ел он мало, а одежды на него всё равно никто не покупал. Староста сказал, что поговорит с Клином.

– С Клином, – сказала тётка. – Ну хоть так.

По голосу было слышно, что ей полегчало.

Клина в Ключах звали Клином за то, что он бил камень, и звали так столько, что настоящего имени Мин от людей ни разу не слышал.

Он жил за деревней, ближе к Собачьим Зубам, там, где начинались рыжие осыпи. У него была яма – неглубокая, в полтора роста, – и в яме он брал руду: не богатую, дрянную, но кузнецу и такая шла, а другой в Ржавом уезде поблизости не было.

Жену он схоронил давно, детей у него не вышло, и работал он один. Работать одному в яме было плохо: пока набьёшь, набранное некому подавать наверх, а пока подаёшь, не бьёшь.

Ему нужны были руки, любые. Взрослого он нанять не мог: за взрослого платят.

Про примету он не сказал ничего. Мин потом понял почему: у Клина уже не осталось ничего, чего примета могла бы у него отнять.

Двор был хуже тёткиного, и хуже сразу во всём.

Изба стояла одна, без соседей ближе трёхсот шагов. Крыша была крыта не как следует, и в двух местах под ней держали посуду. Скотины не было вовсе, кроме кур, а кур было четыре.

Ели дважды. Утром – каша, вечером – каша, и раз в неделю к вечерней шло что-то ещё. Мясо Мин увидел через полтора месяца.

Спал он на полу у печи, на овчине, и это было лучше, чем в сенях у тётки, потому что зимой у печи было тепло. Мин это отметил и записал в уме на нужную сторону: не всё было хуже.

Клин говорил мало и не оттого, что был угрюмый, а оттого, что отвык. Первые дни он объяснял, что делать, кивком и рукой, и Мин понимал с одного раза, и Клин это заметил и остался доволен.

Доволен он был ровно четыре дня.

На пятый начали грузить.

Руду поднимали из ямы в корзине, и корзину надо было брать снизу и подавать через край. Клин стоял в яме и набивал, Мин принимал наверху.

Корзина была плетёная, обшитая кожей по низу, и пустая весила немного. Полная весила столько, что Мин её не поднял.

Он взялся правильно – он посмотрел, как берётся Клин, и повторил: присел, взял снизу, потянул с ног, а не со спины. Корзина не пошла. Он потянул сильнее и почувствовал, как в пояснице сделалось горячо и нехорошо, и отпустил.

Клин снизу посмотрел.

Потом молча вылез, взял корзину одной рукой, поставил на край и снова спустился.

– Половину сыпь, – сказал он.

Дальше грузили половинами.

День в яме шёл так. Затемно вставали, ели, шли к яме – двести с небольшим шагов, и Мин их сосчитал в первое же утро. Клин спускался и бил, Мин наверху отгребал и складывал в кучу по сортам: рыжее отдельно, бурое отдельно, пустую породу в отвал. Разбирать он выучился за неделю и разбирал лучше Клина, потому что Клин делал это на глаз и торопясь, а Мин каждый раз смотрел на излом.

Клин это заметил и с тех пор разбор не трогал вовсе.

К полудню ели хлеб у ямы, сидя на отвале. Клин при этом всегда отламывал и клал рядом с Мином, а не подавал в руки, – и Мин долго думал, почему, и решил, что так делают, когда не хотят, чтобы поблагодарили.

Потом били до темноты.

Один раз, в марте, Мин заснул на отвале посреди дня – просто сел и заснул сидя. Проснулся он от того, что стало холодно спине: на нём был Клинов кожух, а сам Клин сидел рядом в одной рубахе и ждал, когда тот проснётся, чтобы забрать.

Он ничего не сказал ни тогда, ни после. Мин тоже не сказал.

Половинами выходило вдвое дольше, и Клин не сказал про это ни слова ни в тот день, ни через неделю.

Он сказал через месяц, и сказал не Мину.

К нему приехал возчик, и они стояли у телеги, и возчик спросил, много ли набрал.

– Мало, – сказал Клин. – Вдвое против прошлой зимы.

– Помощник же.

Клин посмотрел в сторону Мина и ничего не ответил, и возчик засмеялся.

Тогда Мин решил стать сильнее.

Он взялся за это как за всё остальное, то есть с числами, и первое, что он сделал, – измерил, где стоит.

Мерил камнями. У осыпи камни лежали всякие, и он выбрал десяток похожих, обкатанных, и разложил по весу, прикидывая на руку. Самый лёгкий он мог поднять и пронести сколько угодно. Самый тяжёлый – не мог оторвать от земли.

Между ними нашёлся такой, который он мог поднять и пронести шагов двадцать, а на двадцать втором ронял.

Этот камень он и взял в дело.

Правило он придумал себе простое: каждый день носить этот камень от осыпи до ямы и обратно, и считать шаги, и каждый раз стараться, чтобы вышло на шаг дальше. Он рассудил, что если прибавлять по шагу в день, то за год выйдет триста шагов, а триста шагов – это уже далеко.

Так не вышло.

Во-первых, по шагу в день не прибавлялось. Прибавлялось рывками: неделю ничего, потом сразу три шага, потом опять неделю ничего, а иногда и назад. Во-вторых, назад откатывало от голода: в те дни, когда каши было меньше, он проходил меньше, и никакое старание этого не меняло. В-третьих, он несколько раз надорвался – не сильно, но так, что три дня не мог носить вовсе, и приходилось начинать не с того места, где бросил.

И всё-таки к концу зимы он нёс этот камень пятьдесят четыре шага.

Двадцать один в начале, пятьдесят четыре к весне. Он проверил трижды, в разные дни, чтобы не вышло случайно. Пятьдесят четыре.

Это было больше чем вдвое, и Мин впервые за много месяцев был доволен собой так, что не мог заснуть.

А весной он увидел, как Лань поднимает корзину.

Лань пришёл с отцом на осыпь за камнем для печи. Он был Мину ровесник – они вместе стояли на смотринах, – и всю зиму он ничего не носил, не считал шагов и не выбирал себе камня. Он ел, спал и гонял скотину.

Он подошёл к корзине, взялся и поднял.

Не легко: он крякнул, и его повело вбок, и он поставил её через восемь шагов. Но он её поднял, а Мин её не поднимал ни разу за всю зиму, ни полную, ни на треть полную, ни разу.

Мин стоял и смотрел, и в голове у него шёл счёт.

Он честно проделал всю зиму то, чего Лань не делал вовсе. Он прибавил больше чем вдвое. А Лань, ничего не прибавляя, был всё равно впереди – и был впереди с самого начала, и остался впереди ровно настолько же.

Значит, Лань тоже прибавил.

Он прибавил просто оттого, что рос. Он прибавил, ничего для этого не делая, и прибавил столько же или больше, потому что расти ему было с чего.

Мин прикинул, как это выглядит на его камнях. Выходило, что он всю зиму бежал, а расстояние между ними не сократилось; и что если так пойдёт дальше, то он будет бежать и дальше, и оно так и не сократится, потому что бегут оба.

Он сел на осыпь и досидел до темноты.

Дети в ту зиму до него добрались.

Раньше он был при тётке, в деревне, среди людей, а теперь ходил один: от Клиновой ямы до Ключей была верста, и на этой версте он бывал через день, потому что за мукой и в кузню посылали его.

Начали не с драки. Начали с бросания снегом, и это было нормально, и он бросал в ответ, и первые разы даже было весело.

Потом стало не снегом.

Бык был старше на четыре года и вырос за зиму сильно. С ним ходило человек пять – Быков брат, ещё двое с дальнего конца и мальчишка, которого Мин не знал. Они не были злодеями и не собирались его убивать. Они ловили его на дороге, отбирали то, что он нёс, вываливали в снег и смотрели, как он собирает.

Один раз отобрали муку и высыпали. Мин собрал сколько сумел, вместе со снегом, и принёс, и Клин посмотрел на мешок, посмотрел на Мина и ничего не сказал, а вечером каша была жидкая.

В другой раз держали его головой в сугробе, считая вслух до двадцати. Досчитали и отпустили. Ничего страшного не случилось: он откашлялся и пошёл дальше, и они пошли в другую сторону, довольные.

Мин заметил, что до этого они были скучные и слонялись без дела, а после делались громкие и весёлые.

Он посмотрел внимательнее и увидел то же, что видел зимой в тёткиной избе. Пока они стояли и ждали на дороге, вокруг них было густо. Пока держали его в снегу – гуще. А когда отпускали и уходили, за ними оставалось пусто, и в этой пустоте они хохотали и толкались.

Набралось и слили.

Только сливали теперь в него.

Тогда он попробовал не попадаться, и это было разумнее драки.

Задача выглядела считаемой: они ловили его на дороге, значит надо было выбирать, когда и где идти. Он две недели смотрел и выяснил, что стоят они после полудня, у поворота за кузней, потому что там сходятся все три тропы и там же затишье от ветра.

Он стал ходить рано, до света.

Четыре дня это работало прекрасно. Он выходил затемно, доходил до лавки к открытию и возвращался, когда они ещё не проснулись. На пятый день Быков брат увидел его на обратном пути и запомнил.

Тогда Мин стал ходить в самую темень, ещё раньше.

Это работало три дня.

Тогда он пошёл в обход – низом, через овраг, где было длиннее на четыреста шагов и мокро. Это работало неделю, и была она хорошая: он даже стал ходить с запасом времени и сидел у ручья.

На восьмой день они ждали его в овраге.

Он стоял по колено в снегу и смотрел на них, и в голове у него укладывалось то, о чём он потом думал ещё долго.

Камень не подстраивается. Он лежит, сколько бы раз ты к нему ни пришёл, и весит одно и то же, и если ты выучил, как его брать, то он не станет от этого браться иначе.

А эти подстраивались.

Каждый раз, когда он находил ход, они его находили тоже – не сразу, через день или через неделю, но находили. И выходило, что чем лучше он считает, тем скорее они переучиваются, потому что считает он на них, а они на него.

Хуже всего было, что они это делали не думая. Никто из них не сидел и не высчитывал, во сколько он выходит. Они просто ходили где ходили, и рано или поздно натыкались, и запоминали.

Ему пришлось бы перебирать. Им – нет.

Драку он подготовил.

Он рассудил так: силой не выйдет, значит надо иначе. Он две недели смотрел, как Бык дерётся с другими, и высмотрел три вещи.

Первое: Бык всегда начинал с толчка в грудь двумя руками, и толкал сильно, но открывался при этом весь.

Второе: он не любил, когда его хватали за одежду, и злился, и от злости бил хуже.

Третье: у осыпи под снегом лежали камни, и там нельзя было устоять, если тебя тянут в сторону, а не назад.

План был такой: подпустить, поймать за рукав на толчке, потянуть вбок к осыпи и уронить. Дальше Мин не планировал, потому что дальше не знал.

Он выбрал день и место и пошёл через осыпь нарочно.

Первые две части вышли.

Бык подошёл и толкнул в грудь двумя руками, как всегда. Мин успел поймать рукав – обеими руками, крепко – и рванул вбок, и Бык действительно поехал и почти сел.

А дальше не вышло ничего.

Бык, уже падая, повернул руку и сбросил его с себя одним движением, не глядя, как сбрасывают репей. Мин отлетел спиной на камни, и в спине что-то громко хрустнуло, и он на несколько мгновений перестал дышать.

Бык встал, отряхнулся и разозлился по-настоящему, потому что чуть не упал при своих.

Били его в тот раз долго и всерьёз.

Ничего не сломали, но правое ухо неделю было толстое, и он потом полмесяца не мог поворачивать голову влево до конца.

Домой он дошёл сам.

Клин осмотрел его молча и сходил за водой.

Он не спросил, кто. В Ключах это и так знали все, и вмешиваться в такие вещи было не принято, а Клин был не тот человек, который стал бы ходить и разбираться.

Он смочил тряпку, приложил Мину к уху и держал, потому что Мин держать не мог.

Потом сказал:

– Ты его вбок тянул?

Мин посмотрел на него.

– Видел?

– Нет. По следам.

Клин помолчал.

– Придумано неплохо, – сказал он. – Только вот что. Ты тянул, и он поехал. А удержать надо было тебе, не ему. Он тебя весит вдвое. Ты его сдвинул, а дальше кто держать будет? Ты?

Мин молчал.

– Придумать можно что хочешь, – сказал Клин. – А держать нечем.

Он выжал тряпку и приложил снова.

– Не расти́ то, чего нет, – сказал он. – Изведёшься.

Он сказал это без укора и без жалости, ровным голосом, каким говорил про руду, и Мин понял, что это не утешение и не насмешка, а такая же вещь, как «половину сыпь».

Он проверял это до самой весны.

Он не поверил на слово – не потому, что не верил Клину, а потому, что верить на слово он не умел. Он проверял по камням, потому что камни не врали.

Считать выходило вот как.

Ему нужно было поднять полную корзину. Он мерил её теми же камнями и получил, что она тянет примерно на два тех, которые он носил, и ещё немного. Значит, ему надо было вырасти вдвое с лишним.