Текст книги "Держать (СИ)"

Автор книги: Lanfir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Про второе решил, что это просто нельзя, как нельзя увидеть собственный затылок.

Он сидел на осыпи в конце августа, ему было девятнадцать, и он подводил.

Он знал лестницу и знал, что она ровная и что шаг вдвое. Он знал, что работа поднимает. Он знал, что человек котёл и что почти всё из него уходит. Он знал, куда оно уходит. Он знал, что кричат, чтоб слить. Он знал, что можно не отдать, если держать, и умел держать до семи вдохов.

Он проверил всё это по многу раз, числами, и всё сходилось.

Он поискал, где не сходится.

Не нашёл.

Внизу, у избы, старик колол щепу на растопку и делал это плохо, потому что руки уже не те. Мин посмотрел на него сверху и подумал без всякого зла, что старик за пятьдесят лет не узнал и десятой доли того, что сам он узнал за десять.

Потом подумал, что это, наверное, нехорошая мысль.

Потом посчитал и решил, что мысль верная, а хорошая она или нет – дело десятое.

Он ещё немного посидел и пошёл вниз, помогать со щепой.

* * *

Вторая часть кончилась. Вы прочли двести пятьдесят тысяч знаков. Если лайк ещё не поставили – поставьте сейчас.

Глава семнадцатая. Люди

В Брод они пошли вдвоём, потому что один старик уже не дошёл бы.

Он и сам это знал. Он собирался, как собирался тридцать лет подряд, – увязал, перекладывал, пересчитывал мешочки, – а потом сел на лавку и сказал в сторону:

– Ты со мной пойдёшь.

Мин не стал спрашивать зачем. За последний год старик дважды падал на ровном месте и один раз не смог подняться сам.

Ему было девятнадцать, и в Ключах он не был десять лет.

Вышли до света, санки тянул Мин.

Дорога шла низом, через овраг, мимо дальнего ключа. Он прошёл это место, не сбавив шага, и понял, что не сбавил, только шагов через двести.

Он тогда остановился, постоял и вернулся. Не потому, что хотел, а потому, что не сходилось: место, из-за которого он ушёл из деревни, он миновал, не заметив.

Вода шла как всегда, густая и сильная. Склон был склон.

Он посмотрел на него тем смотрением – привычно, как смотрят на знакомую вещь, – и увидел то же, что видел в девять лет.

Ничего.

Он сообразил вдруг, что за десять лет ни разу сюда не приходил, хотя от двора было полдня ходу и он проходил мимо десятки раз. Не запрещал себе и не решал не ходить. Просто не приходил.

Он не смог понять, что это значит, и пошёл догонять старика.

По дороге он поднял камень.

Осыпь у Клиновой ямы лежала на пути, и он узнал её издалека, и узнал в ней свой камень – тот самый, серый, обкатанный, с плоским боком, который он носил всю зиму в девять лет и который бросил в апреле, посчитав, что не догонит.

Камень лежал, где лежал. За десять лет его никто не тронул.

Мин поднял его.

Камень был лёгкий.

Не «полегче, чем помнилось» – просто лёгкий, как бывает лёгок камень, который берёшь одной рукой и не думаешь об этом. Он прошёл с ним по осыпи двадцать шагов, потом ещё двадцать, потом бросил считать и просто нёс, и нёс без всякого труда, и ему стало смешно.

А потом он посчитал и перестал смеяться.

Он не выиграл. Он вырос.

Ровно то же самое, что случилось тогда с Ланем: Лань не носил камней и всё равно поднимал корзину, потому что рос. Мин носил камень три месяца через силу и не догнал. А потом просто прожил десять лет, и камень стал лёгким сам.

Он поставил камень обратно и пошёл дальше.

И только версты через две додумал до конца, и это оказалось важнее.

Он не стал сильным. Он и сейчас не поднял бы того, что поднимает Бык, если Бык жив. Он девятнадцати лет, ростом невелик и в плечах узок, и любой мужик в Ключах взял бы его одной рукой.

Просто тело перестало быть тем, что мешает.

Оно теперь ходило двадцать вёрст и не жаловалось, тащило волокушу, сутки не ело и работало, не спало ночь и наутро годилось. Не потому, что он его строил, – он его не строил ни дня, – а потому, что девять лет обходил круги в любую погоду и таскал всё, что попадалось.

Он получил в итоге не силу. Он получил тело, которое не надо уговаривать.

Через Ключи прошли к полудню.

Деревня была меньше, чем он помнил, и это было первое, что он отметил: не «изменилась», а именно меньше. Он помнил её большой, потому что был мал.

Дворов стало на три меньше. Кузни не было вовсе – на её месте стояла жердяная городьба и паслись козы.

Их никто не окликнул.

Мин шёл рядом с санками и смотрел по сторонам и понимал, что его не узнают, и это было ровно то, чего он ожидал. Ушёл девятилетний мальчишка, идёт взрослый; кто станет складывать.

У колодца стояли две бабы и посмотрели на них, как смотрят на прохожих.

У третьего двора он узнал тёткин плетень, и во дворе кто-то ходил, и он не стал смотреть, кто.

Знахарка окликнула их у выхода.

Она сидела на завалинке, вынесенная на солнце, и была так стара, что Мин сперва решил, что она спит. Она была старее старика Гу, и намного.

– Гу, – сказала она.

Старик остановился и подошёл, и они поговорили – коротко, про то, что у неё вышел один отвар и она просит привезти из Брода. Мин стоял с санками в трёх шагах.

Потом знахарка посмотрела на него.

Она смотрела долго. Мин выдержал, потому что ему было девятнадцать и потому что он давно уже не отводил глаз ни от кого.

– Это чей? – спросила она.

– При мне живёт, – сказал Гу.

– Я не про то. – Она не отвела глаз. – Это чей, я спрашиваю.

Гу помолчал.

– Мэй сын, – сказал он. – С Тяшанем которые.

Знахарка кивнула медленно, будто складывала что-то давно отложенное.

– Который про доли говорил, – сказала она.

– Он.

Она смотрела на Мина ещё немного и сказала:

– Ты выше стал.

И отвернулась, и стала говорить старику про отвар.

Мин шёл потом версты три и разбирал эту фразу.

Он был выше ростом, чем в семь лет, – это было верно и это было такая глупость, что говорить не стоило. Она сказала это тем самым голосом, каким когда-то сказала «от головы»: ровно, без нажима, как отмечают, что зерно взошло.

Она могла сказать про рост.

Она могла сказать и про другое, потому что она была знахарка и потому что она смотрела на него, как смотрят на работу, а не на человека.

Проверить это было нельзя ни одним способом. Спросить – тоже: он представил себе, как возвращается и спрашивает старуху, что она имела в виду, и понял, что не сможет выговорить вопрос.

Он оставил это и потом вспоминал ещё много лет.

Соляной путь начался за околицей.

Дорога была накатанная, широкая, и по ней шли.

Мин за десять лет видел живого чужого человека раз пять. Тут за первый день их прошло мимо, наверное, тридцать: обозы с солью, два верховых, монах с посохом, баба с корзинами, трое мужиков, гнавших свиней.

Он смотрел на всех.

Первые часы это было интересно, потом стало тяжело.

Он не сразу понял отчего. Он не устал – ноги у него не уставали. Ему сделалось мутно: в голове толклось столько всего, что он перестал успевать разбирать, и к вечеру поймал себя на том, что смотрит на встречных и ничего про них не видит.

Он проверил на дереве у обочины – дерево увидел. На старике – увидел. На встречном мужике – не увидел.

Не потому, что мужик был какой-то особенный. Потому что мужиков было много, и они шли один за другим, и он не успевал.

Он тогда впервые подумал, что смотрение, оказывается, чего-то стоит и что этого чего-то у него не бесконечно.

Ночевали в поле, у костра, вместе с обозом.

Мин не спал почти всю ночь и слушал, о чём говорят.

Говорили про соль, про то, что на переправе берут лишнее, и про какого-то Хэна, который в прошлом году не отдал за подводу.

А потом один сказал про третьего, которого с ними не было:

– Он же на голубом сидит и не подымется.

И все засмеялись, и разговор пошёл дальше, и никто не остановился объяснить, что это значит, потому что все и так знали.

Мин лежал и слушал дальше.

За ночь он насчитал таких мест одиннадцать.

«Тот на синем». «Этот и голубого не держит». «У него в мошне полно, а сам пустой».

Говорили это не про силу и не про богатство, а вперемешку с тем и другим, и говорили походя, как говорят про рост или про возраст.

Про одного сказали: «Он только красное переводит», – и это, судя по смеху, было обиднее всего.

Мин запомнил и эту, потому что она не сходилась.

По его лестнице красное лежало внизу, среди того, что едят. Держать его никто и не мог бы, и обиды в этом не было никакой: всё равно что сказать про человека, что он не поднимает воду взглядом.

А смеялись.

Значит, они говорили не про то, что человек не удержал красное, а про то, что он только его и переводит – съел и вывалил, и ничего между. И выходило, что у них это слово стоит не на ступени, а на работе, и что лестница у них поперёк делится на две части, и обе называются одними словами.

Он додумался до этого только к рассвету и остался недоволен, потому что додумался на слух, а проверить было не на чем.

И один раз, ближе к утру, кто-то сказал про кого-то: «зола».

Сказали с презрением, коротко, и все замолчали на полвдоха, и разговор поехал дальше.

Мин это слово знал: старик употребил его один раз за десять лет и не объяснил.

Он лежал и складывал: выходило, что весь этот народ говорит на языке, из которого он знает семь слов и ни одного правила, и что говорят они на нём каждый день, всю жизнь, и, судя по всему, ни один из них не задумывался, что называет.

Он подумал, что надо будет слушать внимательнее.

Потом подумал ещё раз и понял, что слушать придётся долго, потому что слов у них, кажется, куда больше семи.

Кривой Брод оказался не тем, что он посчитал.

Он его считал – по рассказам старика, по числу дворов, по тому, сколько тот привозит и почём. У него выходил большой посёлок дворов на сто пятьдесят.

Дворов там было под шестьсот.

Он стоял на въезде, у моста, и первые минуты просто смотрел, и то, что он чувствовал, было не восторг и не страх, а досада: он ошибся втрое, и ошибся не в мелочи, а в том, что считал надёжным.

Потом он вошёл, и стало не до досады.

И тут же выяснилось, что из них двоих беспомощен он.

Старик шёл по Броду, как ходят по своему двору. Он знал, где мост, где обход, у кого пить, где не встают с санками, потому что затрут. Его окликали – раза четыре за первую улицу, и всё по делу: один спросил про руку, второй про бабку, третий просто кивнул, как кивают человеку, которого видят тридцать лет.

Он ни разу не остановился спросить дорогу.

Мин шёл за ним и держался за санки.

Он в первый час трижды влез не туда: встал там, где разгружали, отступил под телегу и был обруган, и один раз пошёл прямо, потому что улица шла прямо, а надо было в проулок, и старик молча взял его за рукав и повернул.

Он к вечеру научился идти сзади и не соваться, и это было единственное, чему он в тот день научился.

За десять лет это был первый случай, когда старик что-то умел, а он нет.

Он это отметил и попробовал прикинуть, много ли таких вещей.

Прикинуть не вышло: он не знал, чего он не знает.

Внутри было невыносимо.

Он потом описывал это себе так: как будто ешь и не можешь перестать, а еда всё идёт.

Улица. Лавки. Крик. Телеги. Запах кожи, рыбы, дёгтя, горелого. Лица – десятки, сотни, и каждое он по привычке начинал разбирать и ни одного не успевал.

К полудню у него заболела голова так, как не болела никогда.

Он вышел за околицу, сел у изгороди и просидел там часа два, глядя на пустое поле, и головная боль отпустила.

Он вернулся и через час получил то же самое.

На второй день он додумался: не смотреть. Просто идти и не разбирать, как ходят все.

Оказалось, что он не умеет.

Он пробовал весь второй день и не смог: смотрение включалось само, как включалось с девяти лет, и выключить его он не умел, потому что никогда не пробовал – в лесу оно не мешало.

Он вышел из Брода с тем же, с чем вошёл, и с раскалывающейся головой.

Зато на третий день, когда он приноровился смотреть понемногу и отходить, он увидел то, чего в долине увидеть было нельзя.

Он десять лет смотрел на двоих: на старика и на себя. Себя он не видел. Значит, десять лет он смотрел на одного человека.

А тут их были сотни.

Он стал разбирать их по своей лестнице – на какой ступени стоит, – и первое, что получил, его успокоило: почти все стояли низко. Ниже старика, и ниже намного. Он прошёл рядов пять и не нашёл ни одного, кто дотягивал бы.

А потом стал смотреть внимательнее и упёрся.

Двое стояли одинаково – он проверил трижды, ровно одинаково, – и при этом были не одинаковые.

Один был кузнец, второй писарь при лавке. Ростом на одной ступени, а внутри лестницы не помещались: то, что он видел в кузнеце, и то, что он видел в писаре, было разное не по высоте, а как разное бывает у соли и сахара – оба белые, оба сыплются, а суть не та.

Он проверил на других парах, отыскивая одинаковых по высоте.

Сошлось везде. Люди на одной ступени делились ещё на что-то, и делились отчётливо, и он к вечеру уже почти научился отличать одних от других с одного взгляда, не понимая, что именно отличает.

Их выходило три сорта.

Не два и не пять – он пересчитал за два дня человек на двести и получил три, и третьих было мало, штук пять на все двести.

Он сидел на бревне у моста и понимал, что должен что-то делать с тем, что в августе вычеркнул.

Он тогда сидел на осыпи и прошёл свой список, и на пункте «густо бывает разных сортов» остановился и решил, что это детское, восьмилетнее, и что сортов никаких нет, а есть одна лестница.

Он это вычеркнул. Он помнил, как вычеркнул, и помнил, что было при этом хорошо.

С тех пор прошло три месяца.

Он посидел ещё немного и признал, что вычеркнул зря, и что вычеркнул он не потому, что проверил, а потому, что проверять было не на ком. В долине стоял один старик, и на одном старике сортов не видно.

Он тогда впервые за много лет почувствовал то, чего у него давно не бывало: что под ним поехало.

Не всё. Одна доска.

Он посчитал, сколько ещё пунктов он вычеркнул тем же способом – глядя на одного старика и на самого себя, которого не видит, – и получил, что почти все.

Торговали в первый же день, и вот тут он получил вторую пощёчину.

Старик сдавал в две лавки – тому же, кому сдавал тридцать лет. Мин стоял рядом и слушал цены.

Потом прошёлся по рынку и послушал другие.

Им платили втрое ниже.

Не вдвое и не «немного меньше» – втрое, и платили так, судя по всему, много лет. Мин обошёл ряды, сложил, пересчитал, обошёл ещё раз и получил то же самое.

Он сказал старику вечером.

Старик выслушал.

– Ну, – сказал он.

– Что «ну»? Втрое.

– Он у меня берёт всё. И зимой берёт, когда никому не надо.

– За треть цены.

– Он берёт всё, – повторил старик. – А те возьмут хорошее и уйдут.

Мин открыл рот и закрыл, потому что это был довод, и довод настоящий, и он его не учёл, потому что не знал, как здесь торгуют.

Но он посчитал и на другой день, и вышло, что даже с этим – вдвое.

Он сказал и это.

Старик посмотрел на него и сказал:

– Может, и вдвое.

И больше про это не говорил ни в тот раз, ни в следующие.

Мясника он нашёл на третий день.

Он про него помнил восемь лет – с того дня, как возчик с больной ногой сказал во дворе: у нас в Броду свой есть, мясник, а на синем стоит, мужики говорят – мастер.

Мясник был на месте, и лавка была большая, и народу у неё стояло.

Мин купил у него мяса на медяк, чтоб было зачем стоять, и простоял четверть часа, и смотрел.

Мясник стоял ниже старика.

Не немного ниже. Заметно, на ступень, а то и больше, и Мин проверил это трижды, отходя и возвращаясь, потому что не поверил.

Он потом ходил и разбирал это два дня.

Мясника весь город звал мастером. Про него говорили на тракте за два дня пути. Он стоял в лавке, здоровый, громкий, довольный, и у него было шесть работников.

А старик Гу, которого в Ключах звали травником и больше никак, стоял выше – и стоял выше десять лет подряд, каждый день, и Мин это видел с девяти лет и не понимал, что видит.

Он вывел из этого вот что.

Слово «мастер» – не про лестницу. Оно про то, сколько у человека работников и как громко о нём говорят.

Вывод был верный ровно наполовину, и той половины, которой он ошибался, он не заметил.

Про Столбы он услышал в последний вечер, в питейном.

Они туда не заходили; они шли мимо, и оттуда вывалился человек и стал предлагать купить.

У него в тряпке лежали железки. Не оружие и не украшения – какие-то куски: обломок с ровным краем, круглая пластина с дырой посередине, и штука вроде гребёнки, у которой зубцы стояли не подряд, а с пропусками.

– С Столбов, – сказал он. – Сам копал.

Старик мотнул головой и пошёл.

Мин остался.

Он взял гребёнку и повертел её. Зубцы стояли с пропусками, и пропуски были неодинаковые, и он, сам не заметив как, начал их считать.

Один, потом пропуск. Два, пропуск. Три.

Дальше он не досчитал, потому что человек забрал у него железку.

– Купишь?

– Сколько?

Тот назвал цену, и цена была такая, что Мин молча пошёл догонять старика.

Уже отойдя шагов на двадцать, он обернулся и спросил:

– А где эти Столбы?

Человек махнул рукой на запад.

– Три дня, – сказал он. – Только там нечего брать, всё выбрали. Одно железо гнилое.

Домой шли четыре дня, потому что старик шёл медленно.

Мин вёз санки и почти всю дорогу молчал, и старик тоже молчал, и это было привычно и хорошо.

На третий день, уже за Ключами, он сказал:

– Я тут посчитал.

Старик хмыкнул: он знал эту присказку двадцать лет.

– Я про мир, – сказал Мин. – У меня выходило, что я его знаю. Я в августе сел и проверил, и не нашёл, где не сходится.

– А теперь нашёл?

– Я город посчитал втрое меньше, чем он есть.

Он подумал и добавил:

– И я не знал, что в голове может кончиться.

Старик шёл ещё шагов десять.

– Ну и хорошо, – сказал он.

– Что хорошо?

– Что кончается.

Он не объяснил, и Мин не стал спрашивать, потому что за десять лет выучился не спрашивать дважды.

Но зубцы с пропусками он в ту ночь считал, засыпая, и потом ещё много ночей.

Глава восемнадцатая. Шов

Всю зиму он считал зубцы.

Считать было нечего: железку у него забрали через полминуты, и в память легло немного. Один зубец – пропуск. Два – пропуск. Три.

Дальше не было.

Он выложил это на столе щепками, и получилось глупо: три щепки и два пропуска. Из трёх щепок ничего не выводилось. Он попробовал достроить по своей лестнице – если ступени ровные, то и зубцы должны стоять ровно, – и вышло, что тогда пропусков быть не должно вовсе.

А пропуски были. Он их видел и видел, что они неодинаковые.

Значит, тот, кто это делал, знал что-то, чего Мин не знал.

Он додумался до этого к январю и после этого спал плохо.

Сказал он в феврале, и сказал прямо.

– Я схожу на Столбы.

Старик поднял голову.

– Далеко.

– Три дня от Брода. Значит, отсюда пять. Туда и обратно с неделей на месте – недели три.

– Зачем?

Мин подумал, как это сказать, и не придумал.

– Там разметка, – сказал он. – Мне нужна разметка.

Старик посмотрел на него довольно долго и вернулся к работе.

– Иди, – сказал он.

Три недели старик оставался один, и это была настоящая цена, и Мин её посчитал.

Он оставил дров на месяц, наносил воды в обе кадки, наколол щепы, перетолок всё, что могло понадобиться, и сложил у печи так, чтобы можно было брать не вставая. Он снял силки – все семьдесят, – чтобы не пропадала добыча в петлях и не пришлось бы старику тащиться по кругу.

Он попросил соседей приглядеть, и соседей у них не было.

Он в конце концов сходил в Ключи и договорился с бабой, которая брала у них отвар, чтобы она заходила раз в четыре дня. Она согласилась за меру муки. Мин заплатил вперёд и всю дорогу потом думал, что зря заплатил вперёд.

Уходя, он обернулся у края лощины.

Старик стоял у навеса и не смотрел ему вслед; он подвязывал пучки, потому что подвязывать пучки надо было в тот день.

Дорога на запад шла от Брода и была плохая.

Соляной путь кончался у Брода, дальше шёл просёлок, потом тропа. По ней ездили и ходили – не густо, но ходили, – и все шли за одним и тем же.

На второй день он нагнал двоих с тачкой и пошёл с ними, и они всю дорогу рассказывали, как там всё выбрано и как раньше было.

Мин слушал и складывал.

Выходило, что Столбы копают лет двести. Что первые сто брали железо и брали его столько, что весь Ржавый уезд ковали из него. Что потом железо кончилось и стали брать всё подряд, и теперь идут за тем, что осталось: за кусками, которые в Броду берёт один человек и берёт дорого, а зачем – неизвестно.

– Книжник, – сказал старший. – Он не всё берёт. Он берёт с метками.

– С какими метками?

– А кто ж его знает. Он посмотрит и скажет: эту беру, эту нет.

Столбы Мин увидел с гряды на третий день и в первую минуту не понял, что видит.

Он ждал развалин – стен, обломков, чего-нибудь вроде того, что бывает от избы, когда она сгорит.

Внизу, на плоском, стояли столбы.

Их было много – он потом сосчитал и получил сто девять целых и ещё десятка два обломанных, – и стояли они рядами, и ряды шли ровно, и между рядами были одинаковые промежутки.

Каждый столб был выше сосны и толщиной в три обхвата.

Они были не из камня и не из дерева. Мин подошёл к первому, положил ладонь и отдёрнул: столб был тёплый. Февраль стоял морозный, ветер шёл низом, у него самого пальцы не гнулись – а серая гладкая поверхность была тёплая, как бок печи через сутки после топки.

Он проверил на втором и на пятом. Одинаково.

Он обошёл один кругом и не нашёл ни шва, ни стыка, ни следа обработки. Столб был цельный, будто вытек и застыл.

И он был новый.

Вот это Мин отметил позже всего и удивился больше всего. Двести лет тут копали, ломали и жгли костры под самыми основаниями – он видел копоть, – а серое не выщербилось, не потрескалось и не стёрлось. Копоть лежала сверху и стиралась ладонью, и под ней было гладко.

Он поскрёб ножом. Нож не взял.

Он ударил обухом – не сильно, – и звук вышел глухой и короткий, будто бил по земле, а не по столбу в три обхвата.

Ничего между ними не стояло. Что стояло когда-то, унесли: земля вокруг была перекопана и перекопана многократно, ямы шли поверх старых ям, и в отвалах лежала битая порода, черепки и палая листва.

Он спустился и пошёл по рядам, считая.

Промежутки между столбами были одинаковые. Между рядами – тоже.

Кроме двух мест.

Он нашёл их к вечеру, обойдя всё поле дважды.

В двух местах ряд шёл, шёл – и промежуток был шире. Не вдвое, а меньше, примерно в полтора раза, и он вымерил это шагами трижды, потому что не поверил.

Между третьим и четвёртым рядом.

И между седьмым и восьмым.

Он стоял в этом широком промежутке, когда стемнело, и не двигался.

Три щепки и два пропуска.

Он сел прямо там, на землю, и стал выкладывать заново – не щепками, а тем, что было под рукой: камешками. Он выложил семь. Потом восемь. Потом посмотрел на выложенное и на ряды, и они сошлись.

Семь рядов, и между третьим и четвёртым шире, и после седьмого шире.

А та железка была та же лестница, только в руке.

Копальщиков там жило четверо.

Они стояли лагерем в дальнем углу поля, под навесом из тех же серых обломков, и жили там с осени до весны, а летом уходили: летом трава и не видно, где рыто.

Приняли его без радости и без вражды. Он принёс с собой мяса, и мясо решило дело.

Три дня он копал вместе с ними, потому что иначе там делать было нечего, и потому что копальщик, который не копает, вызывает вопросы.

Работа была тупая и тяжёлая.

Копали у оснований, куда ещё не добрались, – а не добрались только там, где предыдущие бросили, а бросили они там, где земля хуже. Слой шёл мёрзлый на полтора локтя, потом талый, потом опять что-то каменное. Долбили, выбирали, просеивали руками, потому что сита не было.

За три дня вчетвером взяли: пригоршню железных обломков, восемь кусков серого – мелких, с ноготь, – и черепки, которые никто не брал.

Ели раз в день. Спали под навесом, на лапнике, вповалку, и Мин впервые в жизни ночевал вплотную к чужим людям и первую ночь не спал вовсе.

Разговаривали мало и всё об одном: где рыть, кто где рыл, сколько дал книжник в прошлый раз.

К нему приглядывались.

На второй день младший спросил, откуда он, и Мин сказал: из-за Ключей, от травника. Это подошло – травник объяснял и мешок, и то, что парень не пьёт.

А на третий старший, Хэн, сказал ему у костра:

– Ты за чем пришёл-то?

– Смотрю.

– Смотришь. – Хэн пожевал. – Ты вторые сутки на столбы лазишь. Там нет ничего, там до тебя лазили двести лет.

– Я не за железом.

– А за чем?

Мин помолчал и сказал правду, потому что врать было хлопотнее:

– Там значки. Я хочу их запомнить.

Хэн посмотрел на него, потом на остальных, и остальные посмотрели тоже.

Потом он сказал:

– Ну запоминай.

И больше его не трогали, а между собой, как Мин слышал, называли его после этого не иначе как «травников блаженный». Ему это было безразлично: его называли так всю жизнь и разными словами.

На столбы он лазил в те же три дня, до света и после темноты.

Метки были на каждом.

Не рисунки и не узоры – ровные значки, вырезанные на высоте головы, шедшие в строку. Он нашёл их на первом же столбе и потом два дня обходил все сто девять и смотрел.

Он не мог их прочесть.

Он даже не знал наверняка, что это письмо; он решил, что письмо, потому что значки повторялись и повторялись не как попало, а группами, и группы шли слева направо ровными строками.

Он взялся за это так же, как брался за травы.

Сперва он разделил значки – отделил один от другого и убедился, что их конечное число. Он обошёл двадцать столбов, выписывая новые, и на восемнадцатом новые кончились.

Их было тридцать четыре.

Он вырезал их на доске – на плахе от старого навеса, которую нашёл в отвале, – в один ряд, все тридцать четыре, и с этой доской ходил дальше, и сверял с ней. Резать пришлось мелко и криво, но узнать было можно.

Потом он стал считать.

Он считал, сколько раз какой встречается, и вёл это зарубками на обороте доски. За два дня он обошёл шестьдесят столбов и сложил.

И вылезло вот что.

Значки шли группами, и группы отделялись промежутком чуть шире обычного. Значит, это не рисунок и не узор. Значит, каждая группа – что-то отдельное, и промежуток стоит для того, чтобы их не путать. Так же, как он сам оставлял на колышке пробел между верхним рядом и нижним.

Групп было много, а значков тридцать четыре. Значит, одни и те же значки складывались в разные группы.

Значит, значок – не вещь, а часть вещи.

Он на этом остановился и просидел так, наверное, час, потому что понял, что смотрит на то же самое, что делает сам: тридцать четыре знака, из которых собирается всё, – как из семи цветов собиралась вся деревенская речь, а из десяти цифр весь его счёт.

Дальше пошли мелочи, и мелочей он набрал много.

Три значка встречались вчетверо чаще прочих. Один никогда не стоял в начале группы. Два всегда стояли рядом и никогда порознь. Одна группа из пяти значков стояла первой на каждом столбе без исключения, и стояла на всех ста девяти.

И одна короткая группа – из двух – встречалась на столбах третьего ряда вчетверо чаще, чем где бы то ни было.

Он нашёл в этом порядок и не нашёл смысла.

Это было самое обидное, что с ним случалось за десять лет: перед ним лежало написанное, оно было целое, никто его не стёр и не спрятал – и оно молчало, потому что читать он не умел.

Он подумал тогда впервые в жизни, что надо выучиться грамоте, и подумал об этом как о работе: год, может, полтора.

Старшего копальщика звали Хэн, и он один из четверых знал что-то.

Он показал Мину это на второй вечер, сам, потому что мальчишка – так он называл девятнадцатилетнего – три дня лазил по столбам и не брал железа, а это было странно, а странное копальщики любят обсуждать.

Хэн вынес тряпку с обломками.

– Вот эти он берёт, – сказал он. – Смотри.

На обломках были те же значки. Хэн показал пальцем на один и сказал:

– Вот с таким берёт вдвое.

– А что это?

– Не знаю. Он говорит слово, я не помню.

Мин попросил показать, где на столбах стоит этот значок, и Хэн повёл его.

Значок стоял на четырёх столбах из ста девяти.

Все четыре были в двух широких промежутках. Два в одном, два в другом.

Мин просидел ту ночь у костра и почти не спал, и под утро спросил.

Он спросил не про значок. Он спросил про другое – просто потому, что разговор пошёл и потому что в этом углу говорили про всякое.

– Тут люди пропадают?

Хэн посмотрел на него поверх огня.

– Тут-то? Тут нет. Тут выбрано.

– А где?

– Ну где. – Хэн поворошил угли. – Есть места.

– И что там?

– Ничего. В том и дело.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и Мин понял, что попал не в тайну, а в общее знание, которого просто не было в Худых Ключах.

– Как это – ничего?

– А так. Идёт человек и не пришёл. Ни тела, ни крови. Собаки берут след и на ровном месте встают.

Мин не пошевелился.

– Вот прямо на ровном?

– Прямо на ровном, – сказал Хэн. – Покрутятся и садятся.

Он спросил, как это называется.

Хэн сказал не сразу – сначала пожал плечами, потом сплюнул в костёр, потом сказал:

– Шов.

– Что?

– Шов, говорят. Книжник так говорит, и на тракте так говорят, кто знает. – Он подумал. – По-нашему просто «дурное место», а книжник поправляет: не дурное, говорит, а шов. Дурное – это где грязь. А тут не грязь, тут прореха.

– Прореха куда?

Хэн посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спрашивает лишнее.

– А я почём знаю, – сказал он. – Никто не знает. Оттуда не возвращались.

– Никогда?

– На моей памяти – нет. И отец не рассказывал.

Он подкинул в костёр и добавил:

– Спорят, помирают они там или живут. Одни говорят – сразу конец. Другие – что уносит и живут где-то. Проверить некому.

Мин сидел и держал руки на коленях и следил за тем, чтоб они не двигались.

У него внутри в эту минуту происходило то, чего он потом не сумел описать даже себе.

Двенадцать лет у него была дыра, и в дыре не было ничего: ни объяснения, ни имени, ни того, у кого спросить. Он в девять лет прошёл семь тысяч шагов и посмотрел на пустой склон своими глазами и не нашёл там ровно ничего, и с тех пор носил это как носят камень за пазухой.

А оказалось, что у этого есть слово.

Короткое, будничное, известное четверым мужикам, которые копают железо и говорят о нём между делом, как о ямах на дороге. Слово, которое в Худых Ключах не знал никто, включая знахарку, и которое ему за двенадцать лет не сказал ни один человек, потому что сказать было некому.

Оно ничего не объясняло.

Оно не говорило, куда, и не говорило, живы ли, и не говорило, можно ли дойти.

Оно говорило одно: это бывает, и бывает не с ним одним, и бывает так давно, что успело завестись название.

Этого оказалось больше, чем всего, что он получил за десять лет счёта.

Он спросил ещё две вещи и на этом остановился, потому что чувствовал, что если спросит третью, то Хэн заметит.

Первое – далеко ли ближайшее такое место.

Хэн сказал, что не знает и знать не хочет, а слыхал, что за Собачьими Зубами есть, и ещё где-то к северу, и что их не ищут.

Второе – знает ли книжник больше.

– Книжник, – сказал Хэн, – знает всё. Он за то и платит.

Мин запомнил и это.