Текст книги "Держать (СИ)"

Автор книги: Lanfir

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

И в первое же утро на волосе он увидел то, чего раньше не видел, потому что раньше не успевал смотреть.

Он снял зайца с петли, взял в руки и посмотрел на него как следует – тем смотрением, – просто потому, что тот лежал в руках и было светло.

Заяц был пустой.

Не как сено и не как стоячая вода в бочке. Пустой по-своему: тело было целое, тёплое ещё, мягкое, всё на месте, – и в нём ничего не было. Вообще ничего. Как в вещи.

Мин постоял с ним и вспомнил того, апрельского, которого добивал ножом. Тот, пока сидел в снегу с вывернутой ногой и смотрел, был густой. Мин тогда не думал об этом, ему было не до того, но теперь, вспомнив, увидел ясно: густой, и очень.

Значит, из него вышло.

Он подумал: куда.

И тут же подумал, что вечером надо переставить две петли на верхней тропе, потому что там за ночь натоптали, и вопрос ушёл.

Он вспомнил про него через три года.

Он посчитал, во что ему обошлись полтора месяца на суровой нитке, и получил, что даром: он всё это время проверял снасть, а надо было проверять петлю.

Но проверил бы он петлю, если б у него был волос с самого начала? Он подумал и решил, что нет. Он бы просто ставил и брал понемногу, как все.

Он потом ещё много раз замечал, что плохой снастью выучиваешься быстрее.

К сентябрю он ходил по силкам дважды в день.

Утром до света – обязательно, потому что взятого надо снять раньше лисы; вечером в сумерках – переставить и настроить. Между этим шла работа во дворе, и работу он делал всю, потому что если бы не делал, то ходить бы перестал.

Обход занимал часа три утром и часа два вечером.

Он не считал, сколько это, пока однажды не посчитал.

Вышло вот что. За месяц он провёл на силках примерно сто пятьдесят часов. Из них зайцев он снял двадцать одного, а остальное время шёл, смотрел, переставлял и стоял над тропой.

Сто пятьдесят часов.

Он вспомнил зиму у Клина и камень. Тот камень он носил три месяца, каждый день, через силу, стиснув зубы, и по его собственному счёту выходило, что он потратил на него часов сорок за всю зиму – и это было самое тяжёлое, что он в жизни себя заставлял делать.

Сорок часов через силу за три месяца.

Сто пятьдесят за месяц – и ни разу не через силу.

Он сидел с этим счётом и не понимал, куда его отнести.

Выходило, что дело не в том, сколько человек может. Дело в том, что одно приходится из себя тянуть, а другое из тебя лезет само, и второго выходит вчетверо больше при том же теле и той же каше.

Отчего одно так, а другое эдак, он не понял.

Он попробовал зайти с той стороны и подумать, нельзя ли нарочно сделать, чтоб полезло само. Он вспомнил, как в позапрошлом году пробовал вернуться на ручей и повторял обстоятельства, и как из этого не вышло ничего.

Он отложил и это.

А в октябре он заметил, что оно вернулось.

Он был на дальней тропе, ставил, – и понял, что стоит на коленях в мокром уже давно, что стемнело и что он в темноте всё это время работал на ощупь и работал хорошо.

Он сел на пятки и прислушался к себе.

Оно было не такое, как тогда на ручье. Тогда его ударило разом, и оно длилось сутки, и от него потом остался мусор. Тут не било. Тут оно стояло ровно и тихо, и не мешало, и он в нём был не первый час и, кажется, не первый день.

И главное – оно не мешало делать.

Тогда, на ручье, он не мог остановиться и раскладывал камешки, которые ничего не значили. А сейчас он ставил силки, и силки стояли, и в них попадалось, и всё, что он делал в этом состоянии, потом проверялось на тропе и подтверждалось.

Он просидел на пятках довольно долго, боясь пошевелиться, – так, как боятся спугнуть.

Потом сообразил, что спугнуть тут нечего, и доставил остальные три.

Домой он пришёл заполночь.

Старик не спал. Он сидел у печи и что-то делал, и, когда Мин вошёл, поднял голову и посмотрел на него.

Мин остановился в дверях. Он ждал того, что было у Клина, и был к этому готов.

– Ел? – сказал старик.

Мин подумал.

– Утром.

Старик встал, снял с печи горшок и поставил на стол.

– Ешь.

Он подождал, пока Мин сядет, и сел напротив.

– Ночью не ходи, – сказал он.

– Я не заметил.

– Знаю, что не заметил. – Старик поглядел на него. – Ты в лесу. Тут ямы, и вода, и собаки бывают. Заметишь – уже поздно.

Мин ел и молчал.

– Утром пойдёшь – иди, – сказал старик. – Стемнело – домой. Хоть с силками, хоть без.

Он подождал ответа и не получил.

– Слышишь?

– Слышу, – сказал Мин.

Он и правда слышал и запомнил слово в слово. И знал уже тогда, сидя с ложкой над горшком, что не выполнит.

Глава одиннадцатая. Лист

За травы он взялся весной, когда ему было одиннадцать.

Взялся он потому, что понял: можно.

Два года он работал под навесом как работник – резал, вязал, вешал, снимал, толок, – и всё это делал хорошо, и на этом останавливался. Собирал старик. Мин ходил с ним, носил корзину, копал, где укажут, и ни разу не подумал, что тут есть что решать.

А в марте, стоя на тропе над разряженным силком, он подумал вот что: силок – устройство, и трава тоже устройство. Он же не знал про силки ничего и разобрал их за год. Почему трава должна быть устроена иначе.

Он пришёл домой и в тот же вечер начал.

Первое, что он сделал, – перестал спрашивать старика.

Не назло. Он просто посчитал и увидел, что спрашивать невыгодно: за два года он задал сотни две вопросов и получил на них полсотни ответов, и все полсотни были про то, что можно показать пальцем. Остальное уходило в «не та» и «просится», и на это уходило время.

Он решил делать как с силками: смотреть самому и проверять по одному.

Второе, что он сделал, – начал собирать признаки.

Он брал одно растение и разбирал его до последнего. Лист сверху и лист снизу – цвет разный, и снизу бывает опушка, а бывает нет. Жилки: сколько их и как идут. Край листа: гладкий, зубчатый, волнистый. Стебель: круглый или гранёный, полый или нет, ломается с хрустом или мнётся. Запах на излом – этого он держал в голове больше всего, потому что запахов оказалось много и все без названий, и он давал им свои: смоляной, мышиный, огуречный, никакой.

Работа эта была скучная до отупения, и он её любил.

Признак нельзя было взять на веру. Он придумал правило: пока не проверил на двадцати, признака нет. И проверял: находил двадцать штук того, что заведомо годится, и двадцать того, что заведомо нет, и шёл по ним подряд, глядя только на один признак и запрещая себе смотреть на остальное.

Из десяти придуманных признаков выживало три.

Остальные разваливались, и разваливались красиво. Он два дня был уверен, что нужная всегда с четырьмя парами листьев, – проверил и получил четыре пары у одиннадцати из двадцати нужных и у девяти из двадцати ненужных. Признак не значил ничего.

Особенно его подвела опушка.

Он вывел, что у одной из пар лист снизу в мелком волосе, а у другой гладкий, и обрадовался, потому что признак был грубый, заметный и годился на ощупь, в темноте. Он собирал по нему полтора месяца.

А в конце июля опушка сошла.

Она сошла у всех разом – и у нужных, и у ненужных, – потому что была не приметой вида, а приметой возраста: молодой лист в волосе, старый голый. Мин обнаружил это, когда набрал корзину гладких и понёс её домой, довольный, что нашёл целый склон правильной травы.

Старик перебрал корзину и выбросил две трети.

С тех пор Мин к каждому признаку стал приписывать, когда он верен: этот весь год, этот только до цвета, этот только на сыром. Признаков от этого стало вдвое больше, и держать их в голове стало вдвое труднее, и он всё равно держал.

Он собрал за весну сорок с чем-то видов и на каждый держал по семь-восемь признаков.

И на этом впервые обошёл старика.

Похожие Мин перестал путать к июлю.

У травников это главная беда: есть пары, которые до цвета неразличимы, и одна берётся, а вторая нет, а иногда вторая ещё и вредная. Старик их различал сразу и объяснить, разумеется, не мог.

Мин их развёл по признакам.

Он нашёл, что у одной из пары на изломе стебля выступает капля, а у другой сухо. Что у второй пары жилок на листе пять, а у похожей семь, и это видно, если посмотреть на просвет. Что третья пара разводится по запаху, а четвёртая – только по месту: одна растёт у воды, вторая никогда.

Он проверял каждый признак на двадцати штуках, прежде чем взять в дело.

Старик про это узнал, когда Мин при нём отбросил из корзины две штуки, не глядя.

– Ты почему эти?

– Не те. У них жилок семь.

Старик взял, посмотрел на просвет, положил обратно.

– Верно, – сказал он.

И больше ничего. Но с того дня он корзину за Мином перебирать перестал – только пересматривал сверху, и то не всегда.

Со сроками вышло сложнее и интереснее.

Сроки старик знал и говорил их вслух: эту берут до цвета, эту в цвету, эту после увядания, эту по первому морозу. Это Мин выучил за две недели.

А толку от этого было мало, потому что «до цвета» – не число.

Он попробовал привязать к числам месяца.

Он делал это всю первую весну, аккуратно: считал дни от Нового года, помечал, когда что встало и когда что взяли, и к осени у него в голове лежал целый порядок – что и на который день. Он им гордился и всю зиму его повторял, чтоб не забыть.

Весной он вышел с этим порядком и влип.

Весна пришла поздняя. Снег стоял до конца апреля, потом сразу потеплело, и всё пошло разом и не туда. На тот день, когда по его счёту надо было брать первое, из земли ещё ничего не вышло. Он подождал, решив, что это местная случайность.

Через две недели у него стало гореть по трём видам сразу: то, что должно было идти в разное время, пошло в одно, и он не успевал, и половину пропустил.

К июню он отстал на всё лето.

Он сидел над этим и злился так, что было противно, потому что злиться было не на кого: он всё сделал правильно и записал верно, а вышло вранье.

Он перебрал, где ошибся, и не нашёл ошибки. Потом стал искать не ошибку, а причину.

И сообразил.

Числа месяца ничего не знают про весну. А трава знает – потому что она в этой же весне и растёт. Значит, мерить надо не месяцем, а другой травой.

С этого началось то, чем он потом гордился больше всего.

Он завёл вехи.

Веха – это когда что-то заметное происходит само и его нельзя не увидеть: зацвела черёмуха, пошёл лист на дубе, отцвела верба, полегла осока. Таких он набрал одиннадцать за год.

И дальше он привязал к ним всё остальное: не «десятого июня», а «через семь дней после того, как зацветёт вон то». Не «в конце августа», а «когда пойдёт второй цвет на пустыре».

Он проверял это два года подряд, и оба года сошлось.

Поздняя весна сдвигала всё разом – и вехи, и то, что к ним привязано, – а расстояние между ними держалось. Семь дней после черёмухи оставались семью днями и в холодный год, и в тёплый.

Он тогда сидел с этим полночи и был счастлив так же, как тогда на ручье, только тихо и без всякого бреда.

К четырнадцати годам он умел то, чего старик не умел.

Он мог сказать вперёд.

Он проходил весной по угодьям и по вехам предсказывал, когда что встанет, – не гадая, а считая, – и говорил старику: вон то будет готово через девять дней, а вот это в этом году будет плохое, потому что зимой снега не было и склон промёрз.

Первый раз старик посмотрел на него молча. Второй раз проверил и сошлось. На третий он стал слушать.

Мин мог сказать, где искать новое место.

Он вывел, какие травы на каком склоне, при какой земле и в каком соседстве растут, и с этим уходил в незнакомый угол леса и находил там то, что искал, за полдня – не бродя, а придя.

Старик так не умел. Старик знал свои места, все до одного, помнил их пятьдесят лет и ходил по ним кругом, и новые находил случайно, раз в несколько лет.

И Мин собирал быстрее.

Не сильнее и не выносливее – быстрее: он не искал, он приходил и брал. Там, где старик за утро набирал полкорзины, Мин набирал полторы.

Уже на второй год после того, как он взялся, старик стал посылать его одного.

Мин ждал, что старику это будет неприятно, и оно не вышло неприятно.

Он ждал, потому что видел, как это бывает: кузнец в Ключах не давал подмастерью брать хорошее железо, и староста злился, когда при нём считали лучше него. Взрослые не любили, когда их обходили, и Мин рассчитывал, что придётся это как-то улаживать.

Старик не заметил, что его обошли.

Он просто начал этим пользоваться. Мин говорил: через девять дней вон то встанет, – и старик через девять дней шёл туда. Мин говорил: в этом году на северном будет пусто, не ходи, – и старик не ходил. Он проверял первое время и перестал.

Один раз Мин спросил его прямо, не обидно ли, что мальчишка за два года выучил то, на что у него ушло пятьдесят.

Старик даже не сразу понял вопрос.

– Ты не то выучил, – сказал он.

– Как не то? Я собираю больше.

– Собираешь больше.

Он сказал это без всякого нажима, соглашаясь, и Мин ждал, что дальше будет «но», а дальше ничего не было. Старик взял корзину и пошёл.

Мин остался стоять и разбирать сказанное, и разобрать не смог.

Он потом много раз к этому возвращался. Выходило то ли что старик его хвалит, то ли что списывает со счетов, и оба раза выходило одинаково ровно.

Тем же летом к ним приехал человек с Соляного пути.

Он был не из Ключей и не из Брода: возчик вёз соль, дорогой у него разболелась нога, и в Броду ему сказали, что за оврагом живёт старик, который в этом понимает.

Мин увидел чужого человека впервые за три года.

Он смотрел на него всё время, пока тот сидел, – и глазами, и тем смотрением, – потому что человек был новый, а нового у него давно не случалось.

Возчик был разговорчивый. Пока старик мял ему колено и разводил что-то в плошке, он говорил не переставая: про дорогу, про соль, про то, что в Броду поставили новые весы и обвешивают, про то, что на тракте пошаливают.

И между делом сказал:

– У нас в Броду теперь свой есть. Мясник, а на синем стоит. Мужики говорят – мастер.

Старик хмыкнул и не ответил.

Возчик уехал к вечеру, и Мин дождался, пока за ним закроется, и спросил:

– Что такое – на синем?

Старик мыл плошку.

– Цвет такой.

– Я знаю, что цвет. Он сказал – человек стоит на синем.

– Ну да.

– Это как?

Старик поставил плошку сушиться и вытер руки.

– Чем держишь, – сказал он. – Голубое – это всякий, кто чему-нибудь выучен. Синее – вот мясник твой. Фиолетовое – таких я не видал.

Мин посчитал.

– Три, – сказал он. – А ниже?

– Ниже не про человека. Красное едят. Оранжевое пьют. Жёлтым дышат. Зелёное из тебя выходит.

– Это тоже цвета?

– Цвета, – сказал старик. – Только их не держат. Их переводят.

Мин ждал.

– И всё? – сказал он.

– И всё.

– А держишь что?

Старик посмотрел на него.

– Ну как, – сказал он. – Что держат, то и держишь.

Он пошёл в избу.

Мин остался во дворе и стоял довольно долго.

У него теперь было семь слов, поставленных в порядок, и порядок этот посередине ломался: четыре нижних были про вещи, три верхних про людей, и почему цвета одни и те же, а мерят ими разное, старик не сказал. Прикладывать их было не к чему. Это было хуже, чем не иметь их вовсе: раньше у него был вопрос без слов, а теперь стали слова без вопроса, и они лежали в голове как чужой инструмент, про который не знаешь, каким концом брать.

Он попробовал приложить их к своему смотрению – к густо и пусто – и не смог, потому что густо было одно, а тут семь.

Он отложил и это.

Отложенного у него к тому времени накопилось столько, что он завёл им счёт и сбился на девятнадцати.

А потом он попробовал считать доли и упёрся.

Началось с того, что старик, вернувшись из Ключей, сказал, что у соседей отвар не берёт – тот самый, который брал всегда.

Мин спросил, отчего.

– Трава дрянь была, – сказал старик.

– Ты же сам собирал.

– Я собирал. Год такой.

Мин попробовал понять, что значит «год такой», и не понял. Он собрал в тот год всё в срок и по вехам, ничего не пропустил и ничего не спутал. Он держал сроки лучше, чем когда-либо.

Тогда он попробовал завести ещё одну меру – не для того, чтоб знать, какую брать, а чтоб знать, какая вышла.

И вот тут ему пришлось признать, что у него нет ни одного числа.

Он мог сказать, что этот пучок собран восьмого дня после черёмухи, на южном склоне, до росы, в сухой год. Всё это были признаки, и все они были верные, и по всем ним пучок выходил хороший.

А хороший он или нет, признаки не говорили.

Он попробовал взвешивать. Взвешивать было нечем и не в чем, но он приноровился сравнивать горстями и по объёму, и вывел, что тяжёлый корень крепче лёгкого. Это оказалось верно и это оказалось мало.

Он попробовал по цвету сока. По запаху. По тому, как ломается. Он набрал ещё пять признаков и все пять были про то же самое: они делили на «взял» и «не взял», а не на «сколько».

И тогда старик поправил его в первый раз всерьёз.

Они стояли на склоне за дальней грядой. Мин набрал корзину – по всем правилам, по вехам, в час, – и старик, проходя, наклонился, взял из корзины горсть и выбросил.

Мин остановился.

– Почему?

– Не та.

– Как не та. – Мин достал из выброшенного одну и поднял. – Смотри. Лист, жилки, край, стебель, запах. Восемь признаков. Все сходятся.

Старик посмотрел на растение в его руке.

Потом протянул руку мимо, к самой земле, и сорвал другое – в двух шагах, на том же склоне, из того же куста.

Он поднял его рядом с Мининым.

Мин смотрел на них обеих, и они были одинаковые.

Он проверил всё, что умел проверять, – вслух, по порядку, называя каждый признак, – и по каждому они сошлись. Он проверил на просвет. Он сломал оба стебля и понюхал.

– Одинаковые, – сказал он.

– Эта просится, – сказал старик, показывая свою. – Эта нет.

– Ты можешь сказать, чем?

Старик подумал.

Он думал долго – Мин видел, что он честно ищет, – и один раз даже начал: «Она как бы…» – и не докончил.

– Не могу, – сказал он.

Мин в тот же вечер поставил опыт.

Он взял двадцать штук, отобранных стариком, и двадцать своих, забракованных, и не смешал их, а разложил под навесом двумя рядами и сушил одинаково, и толок одинаково, и заваривал одинаково.

Потом попробовал.

Разница была.

Он не мог её назвать и он в ней не сомневался: те, что старик отобрал, шли гуще во рту и держались дольше, а его – жиже и как бы короче. Он проверил трижды, вслепую, перепутав чашки заранее и не глядя, – и все три раза угадал, какая какая.

Значит, разница есть, она настоящая, и он её различает.

А признака, по которому её различить до того, как сорвёшь, у него нет.

Он просидел с этим до глубокой ночи.

Он перебрал всё. Может, дело в том, где именно в кусте – снизу или сверху. Он проверил: нет. В том, сколько на неё падает солнца. Проверил: нет. В том, что рядом растёт. Нет. В возрасте. Нет.

Он проверил девять вещей за две недели и все девять дали пусто.

Он стал смотреть на них тем смотрением.

Он не сделал этого сразу – и потом удивлялся себе, что не сделал. Он к тому времени смотрел на людей, на воду, на огонь, на зверя, а на траву у себя в руках не смотрел, потому что трава была работа, а смотрение было отдельно.

Он посмотрел и увидел.

Разница была. Отобранные стариком были гуще – чуть-чуть, на волос, но он к тому времени различал уже много ступеней и этот волос ловил.

Он обрадовался и три дня ходил довольный.

На четвёртый он попробовал набрать корзину одним смотрением.

И набрал плохо.

Он не мог удержать различение дольше десятка растений подряд: к пятнадцатому глаз замыливался, и всё делалось одинаковое, и он переставал ловить. Он попробовал отдыхать, попробовал смотреть по одному, попробовал утром на свежую голову.

Выходило штук двадцать за раз, а корзина – это триста.

Старик набирал триста и не уставал.

Тогда он придумал объяснение, и объяснение было хорошее.

Он рассудил так.

Старик ходит по этим местам пятьдесят лет. Он знает каждый склон, каждый куст, каждый год. Он не различает на месте – ему не надо: он помнит. Он помнит, что вот с этого куста трава всегда была так себе, а вон с того хорошая, и помнит не словами, а как помнит про свои гряды, где три зарубки значат «не копай».

«Просится» – это не различение. Это узелок на память, завязанный пятьюдесятью годами.

Значит, повторить это можно.

Не памятью – памяти у Мина было на два года, – а записью. Если пометить каждое место и каждый год записать, что с него вышло, то через десять лет у него будет то же самое, только не в голове, а на колышках. И тогда он тоже будет приходить и брать, не глядя.

Он проверил это объяснение на всём, что знал, и оно сошлось везде.

Оно объясняло, почему старик не может сказать чем: помнить и уметь назвать – разные вещи. Оно объясняло, почему у Мина не выходит: он тут второй год. Оно объясняло даже, почему старик берёт больше без зарубок.

Мин на другой день начал ставить колышки в угодьях.

К осени их было семьдесят четыре.

Он был очень собой доволен и потом вспоминал этот год как один из лучших, и объяснение своё держал ещё три года, и оно всё это время работало и почти не давало сбоев.

Оно было неверное.